Текст книги ""Фантастика 2024-54".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Ольга Болдырева

«Кудря» Вешкин, оба брата и вместе с ними я, должны были уйти. На войну, не на войну, скажем, на задание. Лабудуру велено было остаться и присмотреть, язык вдруг не повернулся послать санитара Ешечкина под пули, хотя я видел, как сильно он приуныл. Но приказ сиреневой ангоры был неоспоримый приказ. Остальные как хотят, им я не командир. Все же Бубенцу и молотобойцу Маркову в стационаре делать нечего, оба женатые люди, пусть защищают гражданских и дом. А вот Пешеходников…

– Я не смогу, – вроде бы с неподдельным сожалением скривил толстые губы участковый. – Меня и без того Кривошапка без ложки с говном съест. Купили его самого с потрохами. Одно дело с дитем, но в «дурку» я не полезу. Уж ты извини.

Я извинил. Я всё и всех понимал, я быстро учился. Но мне надо было идти. Лида смотрела на меня, умоляюще и повелительно одновременно. Она повелевала и умоляла о единственной вещи: останься! Со мной останься! И с Глафирой. Ты же этого хотел? Но я не мог. Это пришел мой момент истины. На все ли готов? Проверка. На вшивость. Оказалось, то были лишь обманчивые слова: ради вас, на что угодно, кроме криминала. Когда же настал действительный мой черед выбирать, я выбрал не их. Я выбрал войну. Те, кого я любил, больше жизни любил и доказал это, были в относительной безопасности. Значит, мое место было в ту ночь не с ними. Но лучше знать о себе правду, чем… Чем, что? Если бы я остался с ней и с Глафирой, я стал бы уже не я. Ведь невозможно же! Верочка тоже смотрела на меня. Но иначе. Возьми меня с собой! Я пригожусь, вдруг в тебя полетит свинец! Нет, не надо. Ты нужна мне здесь, также безмолвно приказал я. Только тебе я могу доверить самое мое дорогое. Ты поняла? Я поняла. Ответила мне Верочка. Тогда я отвернулся. Я сделал шаг в противоположную сторону.

– Эй, Ильич, постой! – окрикнул меня Пешеходников. Засуетился позади. – Вот, возьми. Все, чем могу. Ты уж, Ильич, не обессудь. Раз такое дело, мать его…

Товарищ лейтенант протянул мне свой АКСУ. В другой руке – два запасных рожка.

– Спасибо. А как же ты? Кривошапка тебя за это уе…т, – напомнил я, но автомат взял.

– Уе…т, не уе…т, отбрешусь. Скажу, вот они стащили, – Пешеходников указал на Федю-Костю, – с малахольных какой спрос? Выжить бы.

– Мы стащили! – в один голос с готовностью подтвердили братья Рябовы, словно обрадовались еще одному случаю принести другим последнюю, малую пользу.

Здесь я должен рассказать, что было дальше. И я не знаю как. До этого знал. А теперь вдруг перехватило горло. Напишу уж, как выйдет. И что выйдет.

Это был штурм. Нет, осада. Нет, не так. Это был маленький, местный Армагеддон. Они подошли около полуночи, мы едва-едва успели вернуться. Петр Иванович сильно нервничал, – я успел заметить: он совсем обессилел, – выглянул едва на минутку, чтобы удостовериться, и сразу скрылся в «четвертой», он собирался до последнего укреплять переходной тоннель. Свой автомат я передал Вешкину, ведь «Кудря» лучше меня умел. Но и я не остался с пустыми руками. Марксэн Аверьянович, наш главный, которому строго-настрого велено было готовить бывших своих пациентов к переправе, самовольно подошел ко мне. Вот, Феля, возьмите. Мне было положено, табельный. Я номинально тоже офицер, вы не знали? Хотя и без соответствующей выучки. Хороший «Макаров», не пользованный, недавно только вычистил, и вот коробка, целая коробка патронов. Ах, вы милый мой, Марксэн Аверьянович, спасибо! Да за что же «спасибо», я вам не премию даю. Потом мы все наскоро попрощались. Помню, Витя Алданов держал под руку Ксению Марковну, он давно уже ухаживал за ней, может там, куда они идут, у них все сложится и будет хорошо. Палавичевский поклонился мне. Гумусов Денис Юрьевич кусал губы и глотал слезы, он, видимо, хотел расспросить меня подробно о гибели своего лучшего друга, но не хватало времени. Я не простился только с Петром Ивановичем, он не вышел к нам, и мне внезапно как-то стало беспокойно за него: только бы все получилось! Сиреневую ангору я хотел передать законному владельцу с Гриднями, но братья когерентно-отрицательно замотали одинаковыми головами. Нет, Петру Ивановичу теперь ни к чему, благодарствуем, но оставьте себе, оно вам нужнее. Я снова надел ангору, с чувством, будто бы крест на себя возложил.

Что люди мумии тролля уже очень близко мы поняли по тому, как с хлопками стали взрываться один за другим надворные фонари вокруг больницы. И дядя Слава закричал: «По местам! С глушителями, гады!». А Петр Иванович откуда-то из глубины коридора позвал: «Пора!».

Я держал огневую точку на лестничной клетке посередине между первым и вторым этажами. На пролет выше меня засел с автоматом «Кудря» – охранять подступы сзади. Дядя Слава оборонял центральный вход. Нам крупно повезло, что стационар № 3,14… в периоде строился на совесть, то есть в те времена, когда советские прорабы еще имели оную. Может, за то Лаврентию Павловичу отдельная благодарность, хоть изрядная дрянь был человек, но заслужил. Непроходимые решетки, капитальные стены, тут гранатой не обойдешься, да и главная дверь, в два человеческих роста, мореный дуб, не прошибешь. Сразу, по крайней мере. А долго нам не надо. Нам надо только, чтобы Петр Иванович успел.

Расстрелянные фонари погасли, но это уже не имело значения. Потому что из четвертой палаты вырвался белоснежный сноп света, широкий, будто полнолунная дорога на море. Зазвенели разбитые стекла, вздрогнуло пространство. Это открылся переходной тоннель – догадался я. Но предаться его созерцанию мне не пришлось. Пошла атака.

Все выглядело совсем не так, как в кино. И все шло не так, как на военных учениях. И даже не так, как полагалось по нашему скороспелому плану. «Кудря» был ранен в первые несколько секунд боя. Ранен тяжело, но Нина Геннадьевна прибежала сказать – не смертельно. Да, да, наша старая экономка-кастелянша тоже осталась: куда я пойду, все мое хозяйство и все на мне! Она и Ольга оттащили раненного от окна. Мао прислал мне с Ниной Геннадьевной «спонсорский» АКСУ: а вы соблаговолите обратно его «Макаров», с автоматом он не знает как. Никогда не обращался и не держал.

Проигрывать сражение мы стали сразу. И растерялись тоже сразу. Может, кроме Мухарева, не знаю. Потому что, предполагалось – мы задержим на время «быков», пока хватит патронов, заставим подручных мумии тролля залечь в оборону. Не тут-то было. Они все оказались в серьезных «спецназовских» бронежилетах, такое мы отчего-то не догадались заранее предусмотреть, и было их намного больше, чем нас, может с десяток, откуда только мертвый Николай Иванович набрал столько. С другой стороны, ничего удивительного: что ни дерьмо, все прибивалось к его берегу. Оружие тоже, куда нашим жалким трем стволам? Разве АКСУ участкового лейтенанта мог составить весомую конкуренцию, но у меня боеприпасы были наперечет, а враг потраченных зарядов не считал – огневые наши точки подавлял ураганным огнем. Я старался в коротких паузах, когда получалось хотя бы поднять автоматное дуло, стрелять веерообразно по ногам бегущих штурмовиков, – в головы целить выходило много труднее, – и с варварским, первобытным удовлетворением отметил, что одного мне обездвижить удалось. Еще одного, точно дикого кабана, завалил прямым выстрелом в переносицу дядя Слава. Но это нам мало помогло.

Мао опять прислал Нину Геннадьевну передать: он увидел сверху, что к боковым окнам подгоняют бронированный джип. Вот и все. Подумал я. Сейчас они зацепят решетку и станут тащить, и тогда конец. Ворвутся на первый этаж, сколько Мухарев сможет продержаться? Правильный ответ – нисколько. Я соображал со скоростью света: что делать? Надо послать обратно Нину Геннадьевну сказать, чтобы Мухарев поднимался ко мне, станем держать подходы к «четвертой» сколько это будет возможно. Оглянулся – пожилая женщина лежала у самой лестницы, тело ее неловко и очень медленно сползало вниз, словно бы уплывало по все прибывавшей реке густой, нефтяно-черной крови. Послать мне теперь некого – только это и успел подумать я. Затем увидел, как из бокового коридора появилась Ксения Марковна, за ней двое других пациентов тащили потрескавшееся напольное зеркало из умывальной. Я не понял сначала, некогда было. К входной двери полезли опять, но дядя Слава там уже не стоял насмерть, по звукам не утихавшей, яростной перестрелки я догадался, что Мухарев отошел на позицию у окна справа, пытаясь достать атакующий джип. Да что толку: бронированной его туше смертельно угрожать он никак не мог. Зато ее высочество Зеркальная Ксюша!

В ту ночь мне много на что довелось насмотреться. Однако большего ужаса я не испытал, и не видал, не только в бесконечные минуты сражения за стационар, но и вообще в жизни. Зачем я стал смотреть? Мне что, делать было тогда нечего? Последний рожок давно вставлен в автомат, дальше – тишина, а я? Глаз отвести не смог. В общем, я увидел эту тварь. Которая отделилась от Ксении Марковны. Если вот с ней маленькая Зеркальная Ксюша проводила всю свою детскую жизнь! Как только выдержала? Я бы, наверное, головой вниз с десятого этажа. Тошнотворная, проворная Гадина, словно жадная клякса, скользнула по потолку. Ксения Марковна ладонями накрепко закрыла себе уши, ей надо было сосредоточиться, чтобы послать команду. Она давно уже умела и не боялась больше нисколько. Но… Мне ведь тоже Петр Иванович объяснил давеча, что ЭТО такое. Думаете, помогло? А шиш! Я, совершенно задохшись от ужаса, едва не сбежал к атакующим браткам. Удержался лишь потому, что Гадина направлялась именно к ним, а я хотел по возможности быть подальше от этого сгустка непроницаемой жути. Ксения Марковна, послав свою тень, сразу удалилась – ближайшая подручная Петра Ивановича, она не могла отлучиться надолго.

Но страшная Ксюшина тень спасла нас. Джип был брошен на половине дела, ошалевшее бычье бегало, бессвязно и бесприцельно стреляя, по всему открытому двору – дяде Славе удалось подкосить еще двоих. Все же и с нашей стороны случились потери – несколько пациентов угодили под шальные пули. Присматривать за ними было совсем некому – Мао держал огневую позицию на верхнем этаже. В «четвертую» впускали строго по одному, прочие дожидались очереди, где придется, кое-кто сунулся помочь, кто-то испугался – среди эвакуируемого контингента были на самом деле больные психически люди. Потеряли из них шесть человек, как выяснилось в самом конце.

Скоро осаждающие разобрались, что к чему: – тень лишь пугала, не причиняя видимого вреда, и ее перестали замечать. Началась вторая фаза штурма. Но Витя Алданов пробрался ко мне: несколько минут только, не больше, переправляют уже последних людей. Потерпите, пожалуйста, а я вниз, нужно предупредить Мухарева: уходим, пусть берет Феномена и быстро-быстро, если он твердо решил. Что решил? Крикнул я, пытаясь перекричать ураганную канонаду. Идти с нами. Ответил мне Витя. Я даже не удивился. Столько всего – что уже не удивился. У меня на все про все оставался последний рожок, вернее, где-то меньше половины. Зато у Мао есть еще патроны. Отчего-то это меня успокоило. Возьму его «Макаров» и буду прикрывать отход. А он пусть… пусть берет раненного и Ольгу, пусть запрется на женской половине, там есть решетка. Может, повезет. Я отполз к лестнице и прокричал ему это. Услышал ли, понял ли? Я тогда не мог знать.

– Давай-давай, Власьич! Шевели помидорами, или что там теперь заместо имеется?! Без тебя не уйду, не надейся, бисов сын! – услышал я громкую ругань позади себя. Оглянулся.

Фонтаном штукатурка, столбом известковая пыль, чихать не перечихать! и сквозь пелену – Витя Алданов пластуном, ползком по лестнице, за ним дядя Слава с винтовкой на спине. А за дядей Славой. Наверное, это и был обожаемый им Власьич, без которого Мухарев нипочем не желал уходить. И ради которого уходил. Феномен, Гений Дрищев, нечеловек. А кто? Он был страшен на вид, и в то же время не страшен совсем. Четыре паучьи ноги и между ними словно на тонких канатах подвешена грандиозных размеров раскачивающаяся голова, или не голова, но нечто смотрящее на тебя пронзительно серафимьим количеством кристальных глаз, которые будто бы облепляли со всех сторон эту фантастическую, совершенной, обтекаемой формы главу. Существо ярко пурпурного цвета, словно без кожи, но видно было – переливчатый его, все время подвижный панцирь не прошибить. Оно скользило за дядей Славой, но как-то бессильно, наверное, Феномен еще не добрал необходимую мощь, только-только завершив трансформацию. А может, и, не завершив. Мухарев обернулся, увидел, что друг его отстал. Без малейшей брезгливости подхватил гигантского паука под пунцовые лапки:

– Власьич, держись! Прорвемся! Да я за тебя, кому хошь…!!! – так кричал. Витя Алданов помогал ему тащить.

Мне ничего не оставалось, кроме как прикрыть отступление. Последний рожок сразу же вышел до пустого щелчка. Канонада наверху стихла тоже. Наверное, Мао внял моему приказу. Хоть бы так и было, подумал я с надеждой. «Макаров» остался у главного, но оно и к лучшему, защищать раненного будет чем. А я? Обойдусь как-нибудь!

– Не тушуйся! Двум смертям не бывать! А то, дуй с нами, и верхних заберем! – закричал мне на тяжелом ходу дядя Слава.

Какие там верхние, «Кудрю» не то чтобы, куда-то забирать, по-хорошему вообще нельзя было переносить и даже трогать. Ольга не оставит его, а Мао не оставит Ольгу, или наоборот. Я тоже никуда не собирался. Лида и Глафира – вот была моя цепь.

– Вы уходите. Не беспокойтесь ни о чем. Пожалуйста, – попросил я Мухарева.

Дядя Слава согнулся, на миг отпустив на плечи Алданова свою ослабевшую уже совсем ношу, с трудом потянул с себя винтовочный ремень. Я командно-резко остановил старика.

– Не стоит. Мало ли что случится! – я не добавил «там, куда вы теперь идете». Наверное, не плохо, если с беженцами будет, хоть бы один вооруженный человек. Даже если они собрались в рай. И в Эдемских садах пригодится, отбиваться от змея. А не пригодится, тем лучше. Но, мало ли что…

Дядя Слава не стал спорить. Подхватил покрепче Феномена и поспешил следом за Витей в «четвертую». А я подумал: здорово, что он ушел. Одинокий человек, жену схоронил давно, ему повезло, что вместе с другом. В это время уже ломали дверь. В остальном наступила тишина. И очень скоро за тем ночь. Потому что, свет переходного тоннеля померк. Я только успел заметить, как в его угасающий луч, словно в отходящий последний троллейбус, вскочила, штопором пронзив воздушную преграду, Гадина-тень, и коридор в неведомое с коротким взрывом разрушился навсегда за ней. Все было кончено. Мы справились. Товарищ генерал, поставленная тактическая задача выполнена! Потери – «количество плюс», пленные – «количество минус».

АКСУ мой сослужил свою службу, и безжизненно лежал в моих руках, точно выжатый до дна изобильный рог Фортуны. По звукам я определил, что бандиты уже ворвались внутрь. Зычные, матерящиеся голоса раздавались в парадном холле и гулко разносились по пустынным лестницам и коридорам. Я направился в «четвертую». Чтобы удостовериться и заодно отвлечь на себя. Патронов у меня не было, но сам по себе автомат представлял довольно внушительное оружие – если не пристрелят сразу, прикладом можно врезать от души. Скольких достану – все мои. Я открыл дверь в четвертую палату. Тихо открыл. Чего я боялся? Наверное, того, что увидал на полу.

В общем, сам Мотя не успел. Тело его лежало на грязном, затоптанном линолеуме, лицом вниз, раскинутые руки и ноги повторяли рисунок Витрувиева Человека. Обыкновенное мертвое тело, уже без своего хозяина. Где он был сейчас? Я стал размышлять об этом, чтобы хоть на чем-то сосредоточиться. Иначе бы я точно сошел с ума. Взгляд у меня, я думаю, был очень безумный. Потому что, когда они вошли, то они испугались. Ваворок был с ними: едва все кончилось, очевидно, захотел самолично, не доверяя никому. Представляю себе зрелище, тот еще видок! Только теперь представляю. Когда прошло уже столько лет.

Озверелый мужик в дамской, окровавленной вязанной шапке с цветами из люрекса, разорванная майка сплошь в бурых потеках – я и не заметил тогда, в пылу боя, что мне изрезало осколками стекла сплошь обе щеки, шею и лоб. Так что кровищи было! Хорошо, уцелели глаза. И эти глаза говорили – только сунься, падла, порву! Тем более, в руках у меня был автомат. Заряжен или нет, про то одна Тамара Глоба ведает. Выяснять желающих не нашлось.

– Заберите его! – повелел Николай Иванович, и указал на пустое, обожженное во многих местах тело Моти. Меня он словно бы старался не замечать. Но все же глянул украдкой, с глумливой опаской: вмешаюсь или проглочу? Я был для него поганый, вообразивший о себе лох с «калашом».

Я рассмеялся. Если бы они знали! Да пусть забирают на здоровье. А там бальзамируют, молятся, распыляют на молекулы. Дураки! Бездарные пещерные дураки! Я засмеялся громче. Но это не была истерика. Это было безразличие превосходства, хотя тогда я еще не понимал. Я не боялся смерти, я не боялся Ваворока, и уж тем более его клонированных братков. Я смотрел на них и глупую их суету, и видел, как уходит вчерашний день. А я пойду в день завтрашний, даже убитый пойду. Ваворок, не сдержался, испуганно уставился на меня. На меня!

– Да не стану я стрелять! Не бойтесь! – все еще сквозь прорывавшийся хохот успокоил я.

– А где все? – вдруг нелепо и даже растеряно спросил он.

– Ушли! Все ушли! Не найти и не достать! – я давился смехом. – И вы проваливайте!

Ваворок вдруг послушался. Я уже знал – он не станет меня убивать, потому, зачем убивать того, кому это все равно? Какое в том удовольствие? А прочим его подчиненным уголовничкам я тем более не был интересен. Зачем? Дело сделано, дальше не их забота. Лично ко мне они не испытывали вражды. Разве поиздеваться просто так – но лошара-то с автоматом, ищи чудаков! И тут… Уже в дверях мертвый Николай Иванович обернулся и спросил. Вы не поверите, но выпотрошенная мумия тролля задала мне точно такой же вопрос, какой совсем недавно задавал мне ОН возле заряженной смертью «восьмерки». По сути тот же самый вопрос, только отлитый в другую, единственно доступную мумии форму.

– Не хотите поработать на меня? Я хорошо плачу за преданность.

– Не-е-е-т! – если бы можно было подавиться и подохнуть от смеха, это бы непременно случилось в ту минуту со мной. Но я с неимоверным усилием заставил себя. И ответил более-менее серьезно: – Вы не можете заплатить мне тем, что нужно мне. Я же не никогда не научусь делать то, что нужно вам.

Ваворок вышел молча вон, словно бы обиженный. А я подумал: дался я им всем! Ладно, еще спецслужебный бог, но этот-то кадавр на что рассчитывал? Если я уж отказал ТОМУ! – я засмеялся опять, на сей раз это натурально была истерика. Мне едва достало сил, чтобы принудить себя остановится. И мы с вами тоже сделаем сейчас небольшую остановку. Чтобы я, наконец, смог поведать вам то, для чего пришло ныне время. Последнюю, исключительную историю загадочной особы; кого я не мог титуловать иначе, как только:

ЦАРЬ ГОРЫ

Потому что, это настоящая история Моти. Или Петра Ивановича Сидорова, как вам будет удобно и угодно.

Изначально в своем мире и месте он был «кахёкон», это приблизительное, хотя и несмысловое сочетание звуков, если перевести на тональный, доступный нам язык – перевести через тысячи рубежей, отделявших вселенную Моти от нашего пространства и времени. «Кахёкон» – нечто, вроде тайного советника, первого министра, главы администрации президента или, может быть, шамана племени. При вожде, не при вожде, но при персоне, обладавшей сознательной личностью и руководящим статусом над группой тоже личностей, однако, подчиненных ей. Можно сказать, что Мотя-«кахёкон» министерствовал с пользой и достоинством над вверенным ему фронтом работ, в общем, был особой уважаемой и обладавшей общественно-политическим значением. Но обладавшей этим значением где? Вот вопрос. Это «где» и станет решающим откровением в его истории.

Я перескажу, как только смогу подробно и связно, что довелось мне прочитать в Ольгином дневничке, а затем услышать и воспринять во время нашей с Мотей, сентиментально-прощальной прогулки у больничной ограды. Как и то, почему услышанное сделалось настоящим откровением для меня. Откровением о бытии. Или о сущем. Потому что, ни то, ни другое определение не годилось уже, но ничего иного мой мир предложить к услугам Моти не смог. Пришлось нам с ним тогда объясняться и обходиться тем, что есть.

В его системе бытия не существовало временного деления, в нашем с вами понятии. А то, что ему соответствовало, было локально обратимым, словно петля Мебиуса. Ибо «терморяне» – назовем для краткости так одушевленных существ из его мироздания, – вообще передвигались по большей служебной и приватной части отнюдь не в привычном для нас четырехмерном пространстве-времени. Шкала их повседневной жизни была температурной, хотя это очень поверхностно сказано – ибо абсолютным нолем по Кельвину они ничуть себя не ограничивали. Как сие может быть? Спросите вы. Погодите, и получите ответы. В общем, способ их существования не особенно важен. Но важно то обстоятельство, что сознательная часть их существа находилась уже на столь необозримо высоком уровне развития, насколько мы вообще можем вообразить, а воображаемое умножить примерно на возраст нашей вселенной. Срок их жизни – именно жизни, как организованных сложных созданий, – отнюдь не имел конкретного предела, самое удивительное, ходил как бы по замкнутому спиральному циклу, словно у птицы-феникса (не отсюда ли ассоциативные народные сказания, ведь в бытии все взаимосвязано). Однако срок этот исчерпывался сам собой, когда исчерпывалась соответственно сознательная личность. Потому что, не могла преодолеть свою монадную единичную суть. И как любое существо, однажды уставало пребывать в замкнутом на себя одиночестве. «Терморяне» обладали огромной и даже чрезмерной способностью к эмпатии, легко перенимали и переживали боли и страдания соседа, все же, каждый оставался сам по себе и внутри себя – от проклятой «1» было никуда не деться. Поэтому «терморяне» в конце концов, все же пресыщались процессом непрерывного бытия, то есть, в нашем понимании, умирали. Иначе говоря, прекращали как раз свое единичное существование. Старело не то, что у них называлось телом, к несчастью, ослабевал их сознательный дух. И с этим ничего уже поделать было нельзя.

Великий «кахёкон» своего народа и племени, выдающийся далеко из рядовых «терморян», вращался в жизненной петле Мебиуса не считанное количество периодов. У него хватало дел и проблем. Когда отвечаешь один за многих, помирать, выходит, совсем некогда. Поскольку персоной он был чрезвычайно активной, то как-то упустил все сроки усталости, работая ради общего блага, что называется, на износ. А когда хватился – понял, что давным-давно исчерпал все мыслимые резервы желания жить. И тогда великий «кахёкон десяти вождей» – так соотносительно его стали титуловать, очевидно, по причине, что ему довелось пережить, пересидеть, «перетерморить» именно стольких прямых наследственных правителей, – принял решение покончить счеты с осточертевшим бытием. Что же, великого «кахёкона» можно понять, даже Макаренко бы надоело, занимайся он этак с тысячу лет одним и тем же, пусть и любимым, делом. В общем, великий «кахёкон» отпустил свой термальный режим на волю, то бишь, испустил добровольно дух. В его системе любой заштатный обыватель уже давным-давно знал то, что для меня было лишь едва смутно прозреваемым предположением: всякий душевный процесс есть род поля. (Правда, как оказалось, пока для нас недоступной в понимании природы, и род этот, к тому же, заключал в себе изрядное множество полярных видов). Коему полю в момент смерти тела надлежит непреложно выключиться. С облегчением. Великий «кахёкон» тоже думал так и того же ждал. Однако не дождался. Тело его безупречно разложилось на терморальные составляющие, а чертов дух остался – вообразите, будто бы электрический разряд сконцентрировался зримо и осязаемо в шаровую молнию, все равно никакой другой параллели предложить для ясности не могу. Что-то в процессе, естественном и заурядном, внезапно пошло не туда. Представьте теперь весь ужас сознательного живого существа, которое поневоле оказалось в подобной ситуации-ловушке. И забудьте забавные истории о привидениях. Ничего забавного в положении детерморизованного, иными словами мертвого, «кахёкона» в помине не было. А был кромешный ад и беспросветный мрак, потому что, это вышло чудовищное развоплощенное бытие. Зато к его услугам вдруг оказался весь монадный мир, в мириадах его измерений и представлений, тот самый, который меряют на единицу. Какой-то срок своего существования, скажем, в виде голого душевного поля, усопший и, тем не менее, живой, великий «кахёкон» мыкался. От одной вселенной к другой, от микрокосма к макрогигантским измерениям, и нигде не мог сыскать приют. Пока не сообразил, как следует ему управлять неисчерпаемой природой своего поля, и как, – это было главным, – преобразовывать себя в вещественные, организованные сущности. Ибо, если материальному высокоразвитому телу под силу генерировать из себя сознательные поля, то почему бы однажды не случиться процессу обратному? Иначе – заблудшей душе синтезировать для своих нужд плотскую обитель.

Однако на деле все вышло вовсе не столь просто, сколь я сейчас вам живописал на словах. Причиной тому было: передвижения Моти, разумно управляемые и направляемые, имели существенные ограничения – это и есть особенность всякого реального бытия: иметь непременно граничные условия самого себя. В доступном нам сравнении условия эти выглядели примерно следующим образом. Скажем, нужно вам из Биробиджана проехать, допустим, э-э-э…, ну, хотя бы в город Баку. Далеко? Уж не близко. Вариантов «как добраться?», конечно, хватает в избытке. Самолетом, поездом, автомобилем. Но! Если вы не фанат странствий с посохом через таежные чащи – исключительно по определенным маршрутам. По воздушным авиационным коридорам, по железнодорожным путям сообщений, по автострадам и менее значимым дорогам. Для наглядности: где нет шпал и рельс, там, как известно тепловозам и электровозам делать нечего. К тому же – последние два варианта суть долго и неудобно. А уж на личном автотранспорте особенно не комфортно. У нас, напомню к случаю, не Америка, мотелей и кемпингов для дикарей-туристов по десятку на каждую дорожную милю нет, и не предвидится. Оттого в действительности-то, выбор невелик. Вдобавок, воздушный путь вы изберете кратчайший, а не «от балды», чтобы сначала вахтенным рейсом на Ямал, оттуда в гостеприимную республику Коми, и уж потом, через Калининград, отправитесь, нахлебавшись вдоволь взлетов и посадок, в каспийский нефтяной порт Баку. Это ж безумным надо быть, чтоб добровольно отважится на такой нелепый маршрут, вдобавок финансово убыточный. Вот и великий мертвый «кахёкон» Мотя не мог передвигаться, как ему вздумается. Но только лишь по правилам. Из каждой совокупности измерений или отдельного структурного бытия существовало весьма ограниченное число возможностей и способов дальнейшего перемещения. Ну, если взять для иллюстрации индуистскую или буддистскую доктрину переселения душ, то, перефразируя Высоцкого: из дуба ты можешь стать по своей воле баобабом, или, по менее предпочтительной альтернативе, разве только кактусом-агавой. Никаких тебе дворников или министров, до них еще шлепать и шлепать своим ходом рождений и смертей. Мотя-«кахёкон» в приближении (очень и очень условном приближении) как-то так и путешествовал.

Он, точно вечный жид, меняя облик и принцип существования, бродил взад-вперед-вниз-вверх по системам и мирам, наверное, множество лет, подсчитать досконально было ему сложно, к тому же, множество лет – примитивно для его лексикона. Сначала он даже получал удовольствие. Познавательное и эстетическое. Пока не… прошу прощения, но уж очень подходит сюда выражение: – … пока не задолбался окончательно. Бродить. Взад-вперед-вниз-вверх.

Вот тут надо сделать небольшое отступление и пояснить: Мотя очень хорошо понимал и принимал самые примитивные формы самосознания, включая амебообразного меня (если в сравнении с ним), равно и мою собственную теорию формирования материального космоса. Хотя и указал мне на ошибки – как очевидец указал. В моем изложении: вселенная создавала сама себя, непрерывно стремясь к уровню наибольшей организации – то есть, подальше от хаоса, и еще дальше, дальше, к полному самосознанию. Случайно-выборным образом, согласно нобелевскому лауреату Пригожину, или заранее для себя спланированным – не суть актуально, хотя лично я склонялся более к первому варианту. В такой системе существовало только настоящее, упорно летящее вперед. Ан нет! Объяснял мне Петр Иванович. Так, да не так. Хотя в вашем, здешнем представлении – представлении, крошечного, бесконечно малого уголка бытия, конечно, ничего иного изобрести не дано. Но на самом деле…

На самом деле – бытие едино, неподвижно, целокупно, по Зенону Элейскому. И в одно и то же время – неповторимо, уникально, вечно изменчиво, по Гераклиту Эфесскому, или, если угодно, поставьте Спинозу рядом с его антагонистом Лейбницем. Это никакая не диалектика, это способ его существования, в смысле – бытия, или мироздания в общем, нет в нашем языке еще соответствующего уровня терминов. А почему все так? А потому. Отвечал Мотя. Что ваше прошлое и настоящее, как и всякое будущее – оно есть. Просто есть. Никуда не девается, не уничтожается, не пожирается никакими коварными лангольерами, не призрачно за пеленой грядущих лет, и заполняет собой всё и вся – природа не терпит пустоты, это неопровержимый факт. Хотя, как будущее, так и прошлое, безусловно, возникло, и не без титанических усилий, человечества в том числе. Вы не можете бродить по своей системе свободно вперед или назад во времени? Но дорогие мои, таков закон уровня вашего существования, существования муравьев-работяг, упорно собирающих еловые иголки на муравейник, или колонии полезных бактерий, производящих спасительную сыворотку из натурального молока. Будь вы иные существа, тогда да. Но вы есть то, что вы есть. Это тоже своего рода закон. Хотя с законами у вас! Одни замкнутые допущения, без размаха и синергетического воображения. А знаете ли вы, к примеру, что ваш пресловутый краеугольный, неоспоримый принцип сохранения – вещества или энергии, Джоуля-Гельмгольца-Ломоносова-Лавуазье, действительный лишь в частном случае вашей вселенной в единицу времени, равно не соблюдается в глобальном отношении? Как это? А так это! Каждую квантово-определенную долю секунды мир ваш множится на самого себя, и в будущем и в прошлом, дробится бесконечно в параллельном, как вы это называете, вероятностном протяжении. Множится вещество, множится энергия, однако не «от деревянного весла», но кратно математической постоянной и согласно неизменному распорядку. То же, что вы называете в обиходе материей, в системах иных вообще не существует, а существует …, в общем, существует нечто, и всё тут, запутаетесь только. Да и не надо вам пока. Помните разве: наличное бытие настолько безразмерно многообразно и могуче, что не стоит придавать ему свой образ и подобие. Оттого и смешны были Петру Ивановичу мои споры и ссоры с отцом Паисием, напоминавшие драку двух жуков-скарабеев у обочины за навозный шар. А мимо них идет своей дорогой гигант – фараонов надсмотрщик над рабами, или придворный фискальный писец, идет, и не замечает, чего там копошится у его ног. Вот для Моти распри наши по поводу Бога-отца и сына его, Христа, как и все прочие человеческие усобицы на схожую тему были нимало не занимательны, хоть бы в виде короткого дорожного приключения.