Текст книги ""Фантастика 2024-54".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Ольга Болдырева

Но и они не учли одного. Моего больного горла. Поэтому я не включил кондиционер. Поэтому балконная пластиковая дверь с непробиваемым двойным окном была нараспашку. Второй этаж, да я мальчишкой прыгал на лежалый штабель макулатуры со школьной крыши. И ни разу не ушибся. А там было значительно выше, и сам я был значительно меньше и ниже. От дивана два шага, нога через хорошо укрепленные перила, благо, что Лидка не удосужилась застеклить верх. Они, наверное, увидели меня из комнаты. Они, наверное, оторопели на миг. Потому что уже вдогонку мне, летящему стремительно, донеслась озлобленная и беспомощная матерная брань, и хлопнул вслед одинокий пистолетный выстрел, стой, гад. Ага, щас!

Конечно, без последствий не обошлось. Я расшиб колено, изрядно измарал бежевые штаны до хаки-оттенка, все это было поправимо, и даже позабавило бы меня в иных обстоятельствах. Но я убегал. Окажись тогда поблизости досужий тренер с секундомером, меня взяли бы спринтером в сборную по легкой атлетике. Ответственно вам говорю.

На город наползали сумерки, один человеческий силуэт уже сложно было отличить от другого. Все же я продолжал свой безумный, заячий бег. Не бравый, не бравый Аника-воин! Но испуганный зверек, вот кто мчался наугад через незнакомые, душно пыльные дворы. Меня никто не ловил, это было уже невозможно. Они не успели бы засечь, даже если снаружи имели наблюдателей. Мой бег служил мне успокоением, чем больше расстояние между жертвой и преследователями, тем вернее – животный инстинкт и ничего кроме. Я остановился, лишь когда запыхался совсем. Дышал так, будто кто-то внутри меня накачивал огромную грузовую автопокрышку пневматическим насосом. Где я? Леший его знает. Впереди маячила закопченная промзона, понизу в овраге стелились рельсы железнодорожных путей. Я побрел наугад. Станция «Электрозаводская». Нырнул в метро, и через пару остановок выскочил на Курском вокзале. Человеческое море, в котором легко затеряться, хотя бы на время. На то время, что нужно мне для обдумывания последующих действий.

Тут только я сообразил, устало присев на краешек пластикового стула в одной из бесчисленных вокзальных кафешек. И сообразил-то, когда раздраженная до состояния атакующей кобры, костлявая, остроносая официанточка сунула мне в руки липкую карту напитков и сварливо спросила:

– Ну? – не слишком любезно, зато отрезвляюще.

Я в растерянности заказал пиво, и уже вслед молящим сиплым голосом попросил нехолодное.

– А холодного нет! – изумленно резко и нежданно по-человечески оглянулась она на меня. Взметнулись растрепанные, короткие кудряшки, будто отгоняя видение.

А до меня внезапно дошло, что я гол, как сокол. Кошелек с наличными, сумка с вещами, все осталось безвозвратно в Лидкиной квартире. Я не взял с собой всех денег, справедливо опасаясь уличных карманников. Чтоб я делал, если бы пропала с таким трудом добытая в долг сумма? А что я сделаю теперь? И без карманников обошлось. Хорошо, хоть паспорт был с собой, лежал мирно в заднем кармане брюк: я как пришел, так и свалился, не раздеваясь, вот везение! И паспорт, и командировка, мелочь на метро и копеечные расходы, лишь бы хватило на это дурацкое пиво. Порылся во всех складских местах, даже в нагрудном рубашки: пара жетонов, и… ох ты ж, счастливый случай, зеленая сотенная! Пожертвованное состояние оказалось при мне, а я начисто успел уже позабыть. Как в анекдоте – корка хлеба, бычок под кроватью, жизнь-то налаживается. Но сразу меня охватила скопидомная жалость.

Так уж устроен живой человек. Едва спасся от нешуточной беды, как давай переживать о волосах, снявши голову. Какому-нибудь бостонскому миллионеру может и нипочем пропажа пусть бы и дюжины чемоданов с барахлом, и то не поверю, все равно жалко. Для нормального бедняка, коим безусловно являлся я, потеря даже пресловутой зубной щетки казалась накладной, тем более утрата ровно половины всего существующего в наличии гардероба. Да еще библиотечная книжка, взятая от скуки в дорогу, «Греко-римская эстетика» Лосева, выпросил едва, вперед своей очереди. Теперь в десятикратном размере возмещать. Ага, вернуться бы сперва. Но тем не менее, душила жаба. И ведь ухнула нейлоновая куртка-дождевик – если испортится погода, а у меня больное горло. О том, чтобы потратить хотя бы часть Спицынских денег на экипировку первой необходимости я и не помышлял. Деньги даны на дело, и вообще сам виноват, Виталий Петрович предупредил вовремя.

Горгулья-официанточка принесла мне теплющее-претеплющее пиво, так что пенная шапка казалась произошедшей не от перелива, но от достигнутой точки кипения, и – неожиданно бутерброд с колбасой.

– За счет заведения, – буркнула хмуро, будто стеснялась, что подала милостыню убогому незнакомцу.

Я и впрямь имел убогий вид. Лицо и шея в грязевых, потных потеках, запачканная серой землей одежда, я сильно ссадил ладони, когда приземлился, и вот только заметил это.

– Турист? – спросила она с некоторым презрением, давая понять – сразу догадалась, что не москвич.

– В командировку, – уныло сознался я. Какой был смысл лгать?

– Обокрали? – отчего-то с радостным энтузиазмом продолжила она расспросы, хотя и без меня у горгоны было дел по горло.

– Не то, чтобы, – замялся я в ответ.

– С ментами сцепился, – она не спрашивала, а утверждала, как второй возможный факт.

– Так, повздорил, – я уклончиво подтвердил. Мне показалось, что это почти правда или близко около нее.

Горгулья ушла. Но может, и не горгулья. Горгулья бы не подала. Умученная жизнью девчоночка – была бы красавица, нашла бы мужа, или на худой конец «спонсора». А так. Круть-верть целыми сутками среди отъезжающих и провожающих, толкотища и смердящая духота, мат-перемат, белый свет возненавидишь, не то, что род людской.

Я благодарно съел колбасу. В один присест. Потом не спеша принялся за пиво. Теплое выдохшееся пиво, какая гастрономическая пакость поспорит с ним в омерзительности? Разве замороженная соленая вобла. Но пиво расслабило меня. До стадии спокойного соображения. Вернуло способность разлагать на составляющие сложившуюся ситуацию.

Вообще-то мне повезло. Все могло быть значительно хуже. Потому что, ведь не знаешь наперед, как поведешь себя в критическую минуту. Потому что, все эти минуты разные. Не доверься я инстинкту, вдруг бы смалодушничал и решился на переговоры, кто пришел и зачем, и за мной ли? На переговоры с механическими существами, запрограммированными отнюдь не на человеческую речь, а на звериное действие. И не было бы мне спасения. Скорее всего. Потому что, прозвучал выстрел вслед. Главное же мое везение – что случился вовремя Виталий Петрович, что я знал свое вероятное будущее заранее, и потому не растерялся. Не то, еще бы вообразил – вот, к Лидке зашли старые друзья, а хозяйки-то нет дома. Если у меня ключи, то почему бы и другим не иметь? И попался бы, попался. Сырой, свежий лопух.

Чудо, стечение обстоятельств, называйте, как хотите. Но в тот вечер я впервые прожил не свою жизнь. Хотя произошедшее со мной не казалось мне странным. Напротив, странно было то, что, существуя в лавинообразном беспорядке девяностых годов, от первого до последнего, я умудрился до сих пор никуда не вляпаться, не ввязаться ни во что криминальное, а ведь сплошь и рядом! Должно было когда-нибудь достаться и на мою голову. И досталось под занавес. По самое «не могу». И все равно кто-нибудь назвал бы мое спасение чудесным, а человек наивный приплел бы наверняка ангела-хранителя. Но никакого ангела не было. Только естественный набор вероятностей, который, кстати сказать, не столь уж велик.

Мысли мои потекли в сторону. Но это была важная сторона. Иначе я не стал бы рассказывать, опустил, как несущественную деталь. Но именно эти воспоминания и мысли определили мои дальнейшие поступки и побуждения. И я сделал вскоре нужный следующий шаг для понимания истинной сути событий, которые завертелись, будто огненное колесо, вокруг стационара № 3,14… в периоде. А вспомнил я Гумусова Дениса Юрьевича, нашего пациента, которого все называли Гуси-Лебеди. Не столько из-за его истории, сколько из-за того фундаментального труда, над которым он корпел все свободные часы напролет, очень интересного и объемного труда, из которого я читал несколько ключевых мест. Но я расскажу все по порядку, как это виделось тогда мне.

ДА, БОГА НЕТ!

Кем именно был Денис Юрьевич в прежней своей жизни, я не выяснил точно. Хотя дело представлялось плевым. При самом пустяковом интересе, казалось, загляни в историю болезни или в «сопроводиловку», Сезам и откроется. В общем, не бином Ньютона. И Гуси-Лебеди был отнюдь не Мотя. То есть, пациент с вполне внятной биографией. Но в том-то и заключалась настоящая каверза, что биография его, записанная казенно-уныло, по сути, оказалась антибиографией. Полным ее личностным отсутствием.

Закончил он какой-то невразумительный институт. Мясомолочной промышленности, кажется. Из тех запасных аэродромов, куда устремляются провинциалы, провалившиеся в перворазрядные столичные вузы. Закончил, получил распределение в Новодвинск, городишко Архангельской области. В столице остаться ему не было никакой возможности, но Гумусов вроде бы и не стремился. Сидел в рядовой заготконторе, ему шел стаж и северная надбавка. Женился, потом развелся, квартиру оставил жене, детей у него не народилось. Здесь и заканчивалась его скучная, обывательская судьба. Стандартная, как агитационный стенд ОСВОДа. А дальше, спустя добрый десяток лет на излете восьмидесятых, словно бы произошел перелом. Словно бы далее уже писалась история совсем иного человека. Ничуть не похожего на служащего не пойми кем, заштатного, второстепенного учреждения. Невесть каким ветром, но Денис Юрьевич вдруг объявил себя в Вильнюсе, во время известных событий, националистических или освободительно-патриотических, с какого угла взглянуть. По словам самого Гумусова, ему было прозрение. Какого рода, об этом он умалчивал, дескать, не имеет отношения к делу. А дела его вышли скорбными. Потому что в Вильнюс Денис Юрьевич приехал не просто, как созерцатель событий, никаким краем его непосредственно не касавшихся. Хотя в те годы вихрь перемен подхватывал и всасывал в свою роковую воронку очень разных и очень уравновешенных людей. Будто кто-то отпустил невидимый стопор, и понесло.

Только вот Дениса Юрьевича Гумусова понесло совсем не туда. Он не имел политической или сочувствующей программы, даже не выступал за или против. Когда его сцапали у телецентра, скорее превентивным образом, чем за реальные проступки, то в первые часы не разобрались. Что за птица такая? То ли агитатор, то ли самодельный проповедник, то ли засланный наблюдатель. Пусть посидит пока. Лишь на следующий день дознаватель пришел к неутешительному выводу, что имеет дело скорее с ума сшедшим или съехавшим, хотя и не ясно до конца, на какой почве.

Ибо Гумусов нес какую-то белиберду. Связную, занятную, но не от мира сего. В частности, он заявил, вполне добровольно и с охотой помогая следствию, ужасающую по содержанию вещь. Свободная совесть выйдет вам боком, если не возьмете дело в свои руки. Иначе будет поздно и в dies irae, в день гнева, пойдет прахом вся держава. То есть, попросту советовал работникам органов возглавить бунт. Еще ни о какой свободной совести и не помышляли, так, едва приоткрылся «заманухой» западный волчий капкан. Речь его всем заинтересованным и ответственным лицам показалась сущим бредом. Он толковал им о законах цепной реакции и выборочных совпадениях, о степенях социальной энтропии и об иерархии вынужденно усиленного порядка, языком недоступным и непонятным. Будто бы в истории всегда были, есть и будут события-переключатели. До них еще можно свернуть направо или налево, но после них – только назад и в ноль. Вильнюсским выступлениям он определял именно подобную ключевую роль. А если таких ключей сразу два или три? Понимают они, как важно, чтобы хоть один сработал верно? Они не понимали. И это было немудрено.

Потому что Денис Юрьевич забыл или не знал золотое правило. Инверсия хороша, как прием в литературе. «Лето было жарким». С перестановкой «Жарким было лето». Главное подчеркнуто, значимая цель достигнута. Все довольны, особенно автор. Но в жизни инверсия бесполезна и даже опасна. Нельзя пускать с крутой горы вагоны впереди паровоза. Нельзя доказывать последствия завтрашнего дня, не разъяснив ошибок сегодняшнего. Гумусов начал с будущего, тогда еще далекого, как бы считая других не глупей себя. Очередная, пропавшая даром ошибка.

Недолго решалось, что с ним делать дальше. Не до него. Поскольку он не был местным, и был в некотором роде бунтовщиком, да притом с очевидным психическим расстройством, мудрое начальство сбагрило его с глаз долой в центр, в Москву. Там выслушали, уже более внимательно, и внутренне, пожалуй, дрогнули. Как всегда бывает, если слышишь пророчество, слишком похожее на правду или слишком легко могущее ею стать. Тогда еще карали. Еще хватались за соломинку. Еще могли. Гумусов Денис Юрьевич стал последним направленным к нам клиентом, как всегда без очевидного диагноза, без судебного предписания. На всякий случай, пусть побудет, и кто его ведает, вдруг пригодится. Последний узник замка Иф, с сопроводительным заключением. Последний «паранормальный», с которым не знали, как поступить. Правда, побоялись. Мотивировочка – для собственной безопасности пациента, с бессрочной изоляцией. И, как водится, забыли. Или рассеялись. Или хизнули в той самой цепной реакции, о которой предупреждал их Гумусов. Сам же Денис Юрьевич с некоторым даже удовольствием осел у нас и навеки преобразился в солидного постояльца дурдома, по прозвищу Гуси-Лебеди.

Его видение настоящих сплетений и связей мироздания и обобщение этого увиденного в целостную систему было потрясающим. Он представлялся мне, будто транслятор-переводчик природной реальности в доступную совокупность знаков. Его кредо звучало так: «Нет в мире физическом или духовном ничего кроме законов, не может быть ничего, кроме законов, и по степени познания их сложности классифицируется уровень развития общества». Иными словами, нет под луной и солнцем ничего, что нельзя было бы свести воедино и после предсказать пути его вероятного движения. Все познаваемо, даже то, что кажется сверх человеческой меры запутанным и оттого чудесным и беспорядочным.

Я читал некоторые выдержки из его трактата. Удивительной штуки, из которой порой я, Я – отличник и выпускник философского факультета МГУ, понимал далеко не каждый выверт и взлет его хитрой мысли. Хитрой – в значении: недоступной простому смертному.

Для меня это был как поворот в сознании, хотя, признаться честно, до знакомства с Гумусовым, я не задумывался о подобных вопросах. Как я уже упоминал, труд его, скорее всего, нескончаемый, назывался так. «Несколько замечаний к истинной природе чуда». Этих замечаний набралось уже страниц на пятьсот.

Я открою вам лишь те моменты, которые усвоил сам. Гуси-Лебеди полагал, что никакая аномалия не может выходить за рамки физического процесса, ибо в них и происходит. Иначе человек не видел бы, не слышал бы, и не постигал «чуда» прочими органами чувств, к коим справедливо относил и опосредованный разум. Вообще все значимые чудеса на свете он считал умным, талантливым шарлатанством. Почему? Потому что, чудо должно быть необъяснимым и абсолютным, а не просто достоверным. Если его может повторить иллюзионист, если его может прояснить гипнотизер, нарколог или манипулятор, работающий с многочисленной группой, если существует хоть малейшая вероятность того, что это подстроено для доверчивой толпы – а по-другому и не случалось, то чуда нет. Что угодно: от раздачи пяти хлебов, до воскрешения Лазаря. Незнание техники процесса не означает чудесной истинности процесса, это был его «модус операнди». Вся загвоздка в авторитете. Одно дело – сказано в Евангелии, Торе или Коране. И совсем другое, когда то же самое у вас на глазах совершает, к примеру, гениальный шоумэн Дэвид Копперфилд, и еще многое прочее, что и не снилось библейским мудрецам. Потому что, при желании он может раскрыть секрет КАК. Но мертвые фокусники также намертво хранят свои затейливые тайны. Остальное доскажет или додумает молва. Аберрация дальности, вот что это такое. Искажение под слоем времен.

Но главную последовательность реальности не смог и не сумел ни нарушить, ни сымитировать никто. Это не приписывалось даже богам. Это прерогатива научных фантастов, а они, как известно, люди сплошь серьезные. Чудесами не занимаются. Потому что такое чудо на практике и помыслить невозможно. Но только оно и оказалось бы истинным. Это – запуск реальности задом наперед. Нарушение причинно-следственной связи в обратном порядке. Главнейший закон термодинамики о необратимости процессов. Как если бы вас заставили жить из завтра в сегодня. Тотально, безусловно и неповторимо. Само бытие тогда бы утратило смысл.

Пророчества и откровения Гуси-Лебеди вообще не брал в расчет. Потому что, это не чудеса, это как раз наука. И на многих рукописных листах убедительно сие доказывал. Все имеет свои законы развития. И гусеница, и семя травы, и общественная формация и даже религиозное течение. Поэтому доступных степеней свободы и способов осуществления не такое уж большое число, чем сложнее и согласованней система, тем меньше остается шансов на случайные благополучные колебания. Мириады видов бактерий, миллионы – насекомых, сотни – приматов, десяток человекообразных, не говоря о единственном пока «гомо сапиенсе». Поэтому выходит, что предсказание – всего лишь осознанное или интуитивное представление как раз о путях этой самой вероятности. Если в городе полно греха, если богатые совсем укатали бедных, если разврат и пьянство, не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы провидеть. Очень скоро его завоюет более сознательный и порядочный сосед, кто первый успеет. Иеремия ведь не говорил, кто именно придет, египетский фараон или ассирийский царь, он просто предрекал – Иерусалим и храм его будут разрушены. Да наплевать кем, главное – люди, одумайтесь, – а после оплакивал руины, потому, что все именно таково и вышло. Это предсказание никакое не озарение свыше, но элементарная человеческая дальновидность. К тому же Ветхий Завет, предположительно, отредактирован был Ездрой вослед уже произошедшим событиям, и потому вставить в соответствующих местах чудеса ясновидения не составляло труда. То же и о пророке Исайе, сулившем приход мессии Эммануила. Так что потомкам и стараться не надо было шесть веков спустя, при выборе достойного имени для вымышленного сына божия. Все уже было сказано до них. Черпай ведром. Только с какого бока здесь пророческое чудо?

Между прочим, в преемники к пророкам Гуси-Лебеди записал как раз литературных визионеров и фантастов всех мастей. Он полагал здесь главную точку предсказательного будущего. Только не на чудесных основаниях, но на вполне объяснимых его вероятностной наукой. Брэдбери, Стругацкие, Азимов, и все идущие с ними, займут места Иезекиля, Исайи, Магомета, Будды. Потому что, это место не может пустовать. И через тысячу лет тоже найдется идиот, который станет на них молиться, хотя время их уже безнадежно ушло.

В общем, если резюмировать коротко, доктрина, которую исповедовал Гуси-Лебеди, звучала так. Человек в своем сознании может охватить лишь малую часть грандиозного вселенского Закона. И то, лишь в доступных ему понятиях и числах. Все время толкаясь от единицы. По-иному не дано, всегда, начиная с себя самого, любая мера вещей завязана на число «1». Хоть 12, 4658939 и т. д. Во всяком разряде сотых, тысячных, миллионных долей прибавлять можно только единицу, потому что никакое другое цифровое основание нам неведомо, даже и ноль всего-навсего промежуточная единичная точка отсчета. И так во всех устроениях разумного сознания человеческого. Вроде внешнего предела и внутреннего ограничения. Напротив, сам Закон изнутри иррационален в людском понимании. И самое яркое тому доказательство – неисчислимость его фундаментальных констант в рациональных десятичных знаках. Число «пи», постоянная Планка, математическое значение «е»-экспоненты, все они для человека не имеют строго определенного значения, но только приблизительное и уходящее в бесконечность трансцендентное. Никакой бог здесь вовсе не причем, это совсем даже не нарочное творение, дабы унизить сотворенное, это форма самого Закона, который лишь таким единственным образом и может существовать. Как бы человек ни пытался вогнать мироздание в примитивные рамки собственных мыслей, все равно он сам – лишь частный случай вселенной, и нечем ему гордится. Он не вершина, он даже не вешка, он крохотная конечность, нужная Закону для будущих целей. Или НЕ нужная. А так, вариация на тему в допустимых пограничных установлениях. Потому, знание – сила. Без оного вообще человек есть бессмысленная трата времени и пространства.

Ключевой вопрос, который задавал себе Гуси-Лебеди, и сам же на него отвечал, формулировался следующим образом: откуда вообще в человеке столь великая тяга к любого рода чудесам? А оттуда. От жажды действенного контроля над событиями и процессами, как опасными, так и нейтральными, однако не повинующимися прямо или вообще никак не повинующимися воле и желаниям мыслящего о них существа. Над тем, что не дано от природы. Над водной и воздушной стихией, над чумным поветрием и молниями с небес, над вулканическими извержениями и сотрясениями земли. Возможность чуда словно бы открывает короткую и быструю дорогу к счастью и беззаботному настоящему. Левитация, исцеление прикосновением руки, изменение порядка дня и ночи, хождение по водам и обращение свинца в золото – все эти мечты суть одного поля ягоды. Но парадокс состоит именно в том, что оные «чудеса» абсолютно доступны. Надо лишь затратить известные умственные и физические усилия, и не бежать впереди времени, то есть, не требовать чудесных свершений моментально «вынь да положь». И все сбудется. И сверхзвуковые самолеты, и надежные антибиотики, и глиссеры-водометы, и даже свинец в золото – да, пожалуйста, ежели кому придет в голову такая дорогостоящая блажь, а в будущем, вдруг и копеечная. Самим человеком и разумом его сотворенное. Без всякого потустороннего вмешательства. Кому от того веселее – хоть бы и с молитвой, но думать и вкалывать все равно придется, на одной молитве далеко не уедешь. А чудеса для тех, кому лениво ждать и муторно делать самому: вот бы кто пришел и свершил бы сию секунду все задарма, я бы уж ему поклонился, пусть бы и как господу богу – может быть, если бы очень просили. Так что, чудеса – это качество на риске покупателя. Природа за дурость людскую ответственности не несет. У нее своих дел по горло.

Дальше излагать суть сего трактата я не буду. Потому что, прочее совсем не имеет отношения к текущему моменту. Но вот эти воспоминания прочитанного как раз и подтолкнули меня к нужному образу мыслей и действий. Не до конца и не в единый миг, но отсчет уже пошел.

* * *

С вокзала я отправился на станцию Выхино, бывшую Ждановскую. Отправился не один, в компании с горгульей, сменившей наскоро где-то в подсобных кладовых свой линялый синий сарафан и несвежий форменный передник на вполне пристойные джинсовые шорты и обтягивающую белую маечку-боксерку. А что было сказать о ней самой? Косая русая челка, искусственные кудряшки на макушке, буратинистый с перегибом носик. Росточком – мне по плечо, не симпатяшка, но и не страхолюдина, потому что какой-то отчаянный мальчишеский вызов в ней определенно был, как у цветущего сорняка, затесавшегося на ухоженную грядку. Сорняк не виноват, он есть растение другого, не полезного сорта, такая его природа, и оттого он хорош. Я не напрашивался, я даже не надеялся втайне, она позвала своей волей. Через два часа смена, хотите – ждите, хотите – валите, куда хотите. Ясно и коротко. В переводе на куртуазный язык: не соблаговолите ли составить компанию одинокой, не слишком красивой девушке, хотя бы на один вечер? Я соблаговолил, и несколько расчувствовался даже, от охватившего меня благодарственного порыва. Я, конечно, не прощелыга и не воришка на доверии, по моему виду всегда можно было сказать с большой долей очевидности, но она не обязана понимать и знать. К тому же, куда бы я подался? Грязный, как чушка, с разбитой ногой, прыгать в проходящий скорый? Да меня замели бы еще на перроне. Как чрезвычайно подозрительную мужскую особь. И плакали бы тогда мои сто баксов, если не пришлось бы плакать самому. Кто мог бы наперед предугадать, сколь далеко простерлась рука дающего и берущего «мертвого» Николая Ивановича, тюремного бизнесмена и гробокопателя?

Ее звали Катя. И никакая она оказалась не горгулья. Но довольно милое, пусть и дурно воспитанное существо. Впрочем, мне ли судить? Тоже ведь не царских кровей, и разве в силу природной предрасположенности усвоил себе некоторые интеллигентные привычки. Мы получались одного поля ягоды, и, если брать за образец, то до Лидкиных высот нам обоим было, как до вершины Килиманджаро. Не алкали злата, и не пытались мытьем либо катаньем любой ценой «попасть в струю». Скажете, явление по нынешним временам достойное Красной книги, вздумай кто заносить в нее вымирающих представителей человеческой расы. Ничего подобного. Были, есть и будем. В гораздо большем числе, чем на первый взгляд кажется. И я прекрасно осознавал, где-то и по опыту, что представляли собой такие девушки, как вокзальная официантка Катя. Вокзальная, здесь вовсе не в оскорбительном смысле. Только в ее кафешке платили неплохо – во-первых, оборот, а во-вторых, работа постоянная, где это видано, чтобы станционные буфетные заведения закрывались или приходили в упадок из-за отсутствия наплыва посетителей. Непросто было ей определиться – требовали московскую прописку, хотя бы в виде более-менее возобновляемой регистрации, и расчет на элементарную честность, иначе попробуй, проконтролируй, потому хозяева присматривались и проверяли долго, мотая нервы. Ей тоже не приходилось особенно выбирать. Из подмосковного Воскресенска, родители – заурядные работяги на заводе химудобрений, пьющие, но в меру. В меру того, чтобы не пропивать последнее, но отнюдь не задающиеся целью поднять свое потомство на иные социальные высоты. Элементарный, клеточный образ жизни, скорее даже образ выживания: терпи свое и радуйся, если достался тебе лишний спокойный день, и уж конечно, в согласии с бедняцкой мудростью «нашел – молчи, потерял – молчи». Не то, хуже будет.

Пока мы добирались на метро, она успела коротко, но связными отрывками, пересказать мне свою жизнь, всего-то чуть более двух десятков лет, как успел вычислить я, сложив воедино разные участки ее повествования. Не могу признать, чтобы Катя жаловалась мне, ей это и в голову не приходило, а так. Может, больше некому было ее слушать, а может, не всякий бы захотел. Я вот, захотел, потому что вообще люблю слушать людей. Нормальных, затюканных обычных людей, которые только и могут поведать вам правду, впрочем, я ведал ее и сам, рубцами на собственной шкуре, и оттого отлично понимал, о чем речь.

Однокомнатная квартирка на первом этаже, окна в решетках, хлопающая подъездная дверь, ведущая в не слишком обоссанный «предбанник» лестничной площадки. Стандартно сляпанная двенадцатиэтажка, в щели между бетонными плитами запросто просунет руку любой из братьев Кличко, а если к примеру Костя Цзю – то и всю голову. В общем, строение, которое после планового капремонта немедленно требует сверхпланового капремонта. В кухне и прихожей, примерно одинаковых по размерным масштабам, вас охватывает непередаваемое ощущение, что лифт, которому полагается вроде бы существовать где-то за стеной, то и дело с зубовным скрежетом въезжает к вам в квартиру. А собственно вытянутая в трубу комната-карцер кажется временно отгороженным пространством посреди очень шумного вещевого рынка. Под окнами, выходящими на угол проезжей улицы, вечно галдящие матерком алкаши у пиво-водочного, неиссякаемого зимой и летом ларечного крана, пожарные сирены-мамаши, пытающиеся унять визжащих ребятишек – «Чупа-чупс! Чупа-чупс! Холера, проститутка, двенадцать тыщ, сволочи, где денег взять? Где, я тебя спрашиваю? А по жопе?». Чахлое деревце, дающее тень, напитанную пылью, и все равно занавески лучше всего держать задернутыми наглухо. Нормальное съемное жилье, на двоих, а в Катином случае, на троих. Как пресловутые пол-литра.

Квартирка-карцер оказалась пустой. И ничего удивительного, объяснила мне Катя. Соседки тоже девушки занятые, и тоже на потогонной работе. Ночная уборщица в супермаркете «Рамстор» и дежурная горничная Измайловского гостиничного комплекса. Последнюю вряд ли стоить ждать – как раз ее азербайджанский друг, по-современному «бойфренд», распродал товар и гуляет, вообще-то парень неплохой, хотя какой там парень, уже под полтинник, дети и чуть ли не внуки, зато обещал забрать из этой дыры и снять квартиру отдельную и получше, но это вилами на воде. Я огляделся. Судя по небрежно приколотой к обоям фотографии случайных подружек, тоже одной на троих, Катя была еще не самой страшненькой, поэтому неплохой парень, оптовый купчина из Азербайджана, пусть и под полтинник, и впрямь был достоин внимания вместе с детьми и внуками. Что до остальной полезной обстановки: диван-кровать, в разобранном, не застеленном виде, и кровать-а-ля-диван, поверх покрывала чего только не валялось! От перевернутых пустых чашек – небьющееся стекло весом в пуд и переводные картинки с видами альпийских гор, – до раскрытых и выпотрошенных коробок с тампонами, а в завершении всей хламной пирамиды – придавленная грязной пепельницей записка. «Катька скажи Ляльке чтоб гнала пятихатку за квартиру хозяйка придет уроет». Без единого знака препинания. Впрочем, не в видах литературной премии писано. И потом, какое мое постороннее дело? Спасибо, что вообще пустили переночевать.

Мне были выданы ультимативно матрас и ужин. Вернее, в обратном порядке. Вареные сардельки с быстрорастворимым картофельным пюре плюс сто граммов сомнительной водки – не из бутылки с наклейкой, но из литровой банки, в какие обычно закатывают варенье, что заставило меня предположить – добыча из остатков, однако нищие не выбирают. Водку я не просил, Катя хмуро-размашисто сама поставила стакан:

– Ладно уж, лечи свое горло, или что там у тебя? – а когда я заверил ее, что именно горло, ангина, она выдохнула со скептическим удовлетворением: – Хорошо, не триппер!

Откуда я сделал преждевременный вывод об истинной цели своего привода. Я не то, чтобы был против, я только не был за. Все-таки наркомовские сто граммов это далеко не достаточно. Не подумайте, вовсе не для умышленного превращения болотной лягушки в сказочную принцессу, но как-то не было настроения. Погоня и выстрел, и главное, сердечное разочарование. Многие меня не поймут. Как раз наоборот, скажут они. Стресс и все такое, переживания и возбуждение от пережитого, оно способствует. Способствует, да. Когда уляжется в голове. Когда принято, как факт, осмысленно и разложено по местам. Но наутро мне предстояла работа умственная, и делать ее нужно было так быстро, как то позволяли мятущиеся шарики моего серого вещества. Потому, получив на руки тощий поролоновый матрас, вытащенный откуда-то из-за платяного шкафа, я тут же и опрокинулся спать, рассыпаясь в благодарностях – Катя собиралась стирать мою единственную, уцелевшую белую рубаху и уж заодно, в канаве что ли валялся? (почти, почти что), привести в товарный вид вторые хорошие бежевые брюки. (Хотя, почему вторые, наверное, уже первые). Сунула мне под подушку – белья лишнего не имеем, хочешь, подстели полотенце, нет? как хочешь, – паспорт и последние мои, драгоценные сто баксов, – тебе спокойней, и вообще. Что вообще я уточнять не стал. И так ясно – не вообрази, что я какая-нибудь, мне ничего не надо, поговорили и спасибо, за приключение и просто за компанию. М-да, есть еще женщины в русских селеньях. Мне повезло, когда и не чаял. Но, чур! Ведь только что зарекся я говорить о везении, на везении далеко не уедешь. Как там Гумусов трактовал об условиях вероятности? Нет ничего чудесного и случайного, но во всем присутствует закономерность. Стало быть, и здесь тоже. Что же удивительного в том, что, опрометчиво нарвавшись на злодеев, ты вскорости счастливо встретишь человека, составляющего им противоположность? Я и встретил. Скажете, плохих людей больше, чем порядочных? Спорить не буду. Но это смотря, где искать. И как. А лучше, если они сами тебя найдут. Потому что меньше их, и значит, хорошим людям более одиноко. Так отчего же не держаться вместе? Наверное, только предположенное обстоятельство на самом деле связало в тот вечер меня и официантку Катю. Бескорыстно с материальной, и по очень великой нужде с чисто человеческой стороны. Я успокоился на этом и попытался заснуть. Однако не удалось. В голову лезло.