Текст книги ""Фантастика 2024-54".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Ольга Болдырева

– Какое счастье, что ваш дар не позволит вам уйти от ответа!

Знать, как жить, и жить так, как знаешь – совсем разные модусы реальности. Но Вилли старался. Тревога не покидала его ни на миг, и со временем высверлила настоящую дырку в мозгу. Хотя после Сашенькиного определения его естества, он с этой тревогой смирился, как с внутренней необходимостью настоящего своего бытия. И уже лучше различал окружающий его мир.

Для начала изменил свое отношение к Лене. Теперь он порой стыдился собственного потребительского отношения к преданной и любящей подруге, пытался по мере возможностей отплатить ей вниманием и заботой. Пусть и на расстоянии. Потому как Лена в последние месяцы жестко ограничила их личные связи, а причину объяснить отказалась. В то же время, каждый раз, когда им приходилось встречаться по делам «Крестоносцев удачи», Лена смотрела на него так, словно не могла наглядеться и именно эта их встреча была чуть ли не последней в жизни. Зато, куда чаще звонила по телефону, иногда не отпускала Вилли по часу, расспрашивая о самых незначительных пустяках. Вилли ее жалел и никогда не вешал трубку первым. Хотя в нем самом зрело семя, которому он совсем не был рад. А только отныне, как бы ни сложилось его и Анютино будущее, не так просто выйдет дать отставку Лене. Его Лене. Иначе Вилли Мошкин в своих же глазах явит себя как неблагодарная тварь и негодяй. Если бы дело единственно состояло в этом! С голосом совести договориться сложно, но возможно. А как обрести равновесие внутри себя, выкинув оттуда Лену? Ставшую уже частью и опорой его повседневных забот и грядущих испытаний. Нет, Аню он сегодня любил ничуть не меньше, чем скажем, год, два, десять лет назад. Но любому человеку, каким бы он ни был, даже и Дружникову, нужны связи «на каждый день», удерживающие в кругу привязанностей и устойчивых симпатий. От частого общения, от стремления разделить с кем-то успехи и беспокойства, с кем-то, кто поймет и будет знать цену, – от всего этого отказаться можно, только если умереть. И связи эти живые, разорвать их выйдет лишь с потерями и насильственным способом. Нельзя страдать и сражаться бок о бок и не стать при этом в некотором смысле одним целым. Оттого Вилли не мог не понимать, что в случае разрыва он и Лена утратят нечто невозвратное и никак невосполнимое впоследствии. С Анютой же Булавиновой эти связи если и были в остатке, то давно уже обвисли бесплотными нитями. Уповать на то, что капкан его чувств откроется сам собой, Вилли не хотел. В случае полного успеха спасательной кампании крестоносцев выбор станет невозможен и необходим одновременно. Конечно, помышлять об исходе было рановато и самонадеянно, но и заставить себя не думать у Вилли никак не получалось. Произошло то, о чем он когда-то предупреждал свою Лену: верность, дружба, завязанная на крови, и пройденный над бездной, совместный путь неизбежно столкнулись с его давней и иррациональной любовью к Ане, и еще счастье, что выбор свой Вилли имел возможность отнести на будущее.

Заявление Сашенькиного сына о предателе в их рядах Вилли поначалу не очень принял всерьез. Но Лена настаивала. Приводила доводы. Если они верно перетолмачили намеки Иванушки, то выходило – Дружников знал заранее о том, что Вилли будет поджидать его на приеме. И это знание Дружникова встревожило. Он не прибыл сам и послал наблюдателя. Конечно, Вилли нашел и возражения. Может, его собственная физиономия настолько противна Дружникову, что тот скорее был согласен пропустить важное для него мероприятие, лишь бы избежать встречи с генералиссимусом. Испугаться он не мог. Не из-за чего, да к тому же Дружников не трусливого десятка, с двигателем и вовсе позабыл значение слова «страх». А вот и нет, в свою очередь спорила и доказывала Лена, иначе, зачем же ему понадобилось подсылать Каркушу? Когда там фиглярствовал в роли сопровождающего кавалера Семен Адамович Квитницкий. Убедиться в присутствии на фуршете генералиссимуса мог и он, а после преспокойно доложить об этом факте хозяину. Но Каркуша был. И не просто был. Он позволил себе то, чего никогда не позволял ранее. В придачу до колик испугался собственной смелости. Но он же и предупредил, не бессовестный человек, своего «подопечного» об угрозе. И настоятельно требовал уходить скорее прочь. Все это могло свидетельствовать лишь об одной, единственной вещи. Дружников не столько знал о присутствии генералиссимуса, сколько имел основания полагать это присутствие для себя небезопасным.

– Пойми, милый, и прими как данность, – уговаривала его Лена, задержав генералиссимуса в своей квартире после ухода Рафы и Василия Терентьевича, – если отбросить все остальные объяснения как несостоятельные и противоречивые, то верным будет то единственное, которое останется. Пусть даже самое плохое и невероятное. Просто методом исключения.

– И что прикажешь делать? – поджав губы, немного обиженно и позволительно капризно, спросил Вилли. Он сидел в кресле и нервно курил уже пятую сигарету подряд:

– Устроить крестоносцам допрос с пристрастием?

– Ни в коем случае, – ответила Лена, и подошла, поцеловала его в редкие волосы на макушке. Непонятно почему, но больше всего на свете ей нравилось, когда Вилли вел себя как избалованный ребенок. Часто она сама провоцировала его на подобное поведение. – Дай сюда эту гадость. Не кури сегодня больше. А крестоносцам ничего не говори. Рано или поздно все откроется и вычислится. Я же без лишнего шума постараюсь провести тайное следствие.

– Жучки, что ли, установишь? Или филеров пошлешь? – съехидничал Вилли и потянулся тишком за новой сигаретой. Лена стукнула его по руке. – Ну-у, последнюю?

– Только одну, – строго посмотрев на него, все же разрешила Лена. – Надо будет, установлю и пошлю. Но, думаю, до этого не дойдет.

– Интересно, кто из них? Рафе иудины лавры на голову не налезут, а запугать его – надорвешься до грыжи. Скачко? Вряд ли. Василий Терентьевич далеко не дурак. К тому же он стопроцентный обыватель.

– Поясни последнюю мысль, – попросила его Лена.

– Махровому обывателю, рядовому и добропорядочному, с Дружниковым никак не по дороге. Потому что, дороги у них разные. Ничего такому обывателю Олег предложить и дать не может. У него попросту нет походящего товара. Василий Терентьевич и ему подобные другие Василии Терентьевичи и Сидоры Ивановичи хотят покойного завтрашнего дня, честно заработанного достатка, надежного закона, защищающего этот достаток, свободы торговли, и правительства, которое можно за все ругать. Смысл их жизни, в большинстве случаев, – передать сбереженное в заботах имущество хорошо воспитанным детям. И этих детей Василии Терентьевичи полагают центром своего существования. Поэтому на них, как на китах, стоит весь современный цивилизованный мир. Следовательно, войны, передряги, безумные диктаторы и катаклизмы им не нужны.

– То есть, даже если Дружников предложит нашему Скачко выгодное соглашение, то Василий Терентьевич наотрез откажет? – Лена сделал вид, что понимает основную мысль генералиссимуса.

– Не так. Дружников не может предложить выгодное соглашение Скачко, потому лишь, что у него нет ни единого варианта подобного соглашения. И Василий Терентьевич, я уверен, это понимает. Какую бы сиюминутную прибыль ни посулил ему Дружников, наш Василий Терентьевич не прельстится. Потому как он человек осторожный и дальновидный. Он знает, что за временной взяткой последует непоправимый убыток. Что год, другой, он проживет с сыром и маслом на хлебе, а всю оставшуюся жизнь он и его дети будут черпать из всеобщего тюремного котла баланду. Спрашивается: оно ему надо?

– Отсюда вывод: предатель не кто иной, как Грачевский, – быстро проговорила Лена, и сама рассмеялась нелепице.

– Еще большая и полная чушь. Эрнеста Юрьевича можно однозначно исключить. Не потому, что он лично мне очень симпатичен и мы серьезно сдружились. Подумай сама, – предложил Вилли с подначкой.

– Уже подумала. Ничего не получается. Люди, подобные Грачевскому, не падают дважды. Он и без того насилу отмыл случайно замаранную честь, и теперь его можно пытать хоть в гестапо, но больше грязи на себе он не допустит. Я таких знаю. На вид слабые и безобидные. А если один раз согнулись и пережили, то вдругорядь на них где сядешь, так в том же месте и слезешь.

– Все равно. Как ни крути, это кто-то из них, – сокрушенно покачал головой Вилли.

Тревоги с осени начали нарастать. И везде Вилли мерещилась рука Дружникова. Затонула атомная подлодка – он уже подозревал козни двигателя. Разве не Дружникову выгоден подрыв державной власти? Падал ли самолет, сходил ли с рельс поезд, любые трагические и масштабные сообщения в новостях он склонен был приписать «ОДД». Лена просила его не сходить с ума. И подумать головой: зачем Дружникову топить дорогостоящую лодку с полным боевым вооружением, если в будущем она может пригодиться ему самому. Ведь Дружников бессмысленных трат не уважал. Президента же «ОДД» при желании мог скомпрометировать любым иным доступным способом, не нанося ущерба своим потенциальным владениям.

Только Вилли нового владыку Кремля жалел. Видел в экранном пространстве его худенькую, щуплую фигурку, представлял рядом с ней могучую дикость Дружникова и жалел. Президент в его видениях являл собой образ невинно убиенного святого Глеба или Бориса попеременно, Дружников же неизменно присутствовал Окаянным Святополком. И одному лишь Вилли было по силам остановить грядущее избиение младенцев. Порой безотчетно рвался он предупредить не ведающего страшной опасности главу государства и посоветовать на всякий случай запереться в противоатомном бункере. Но, во-первых, кто его пустит в Кремль, а во-вторых, мало толку от свинцовых стен против свихнувшегося Стража двигателя. Иногда он клял себя распоследним словом за то, что растратил свой дар на недостойного и по пустякам. Ах, как бы пригодилась его способность рождать вихри удачи именно теперь. Когда он смог бы прикрыть им будущую жертву Дружникова. Что было бы ему вполне по силам. Новый президент Вилли определенно нравился.

К Новому году созрела и вторая возможность выйти на «цель». На сей раз вперед прорвались Рафа и Василий Терентьевич. Праздничный концерт в Кремле, со всеми вытекающими отсюда последствиями. По регламенту продюсеру и администратору звезды полагалось быть за кулисами на всякий непредвиденный случай. Вот Вилли и пойдет в качестве этого самого администратора вместе со Скачко. Очень близкий контакт, возможно, и не понадобится. Вилли хорошо помнил, что в прошлый раз достал Актера из середины партера. А Дружников, падкий на всякого рода почести, вряд ли удовлетворится местом на галерке. Искать его надо будет в передних рядах. Плохо одно. Столько времени прошло, но поиск предателя не завершился никаким результатом. Проверка Леной возможных передвижений и разговоров, непосредственных и телефонных, ни черта не дала. Крестоносцы были чисты, аки ангелы. Вилли уже подумывал, что Илья, которого он, кстати сказать, ни разу не видел, и потому имел полное право сомневаться в способностях Сашенькиного сына, напутал или попросту разыграл их, намеренно введя в заблуждение. Хотя он и Лена, с другой стороны, пришли к похожим выводам. Как бы то ни было, завтрашний концерт все расставит по местам. Если Дружников придет, вопрос отпадет сам собой. А если нет… Вот тогда Вилли намеревался всерьез взять крестоносцев за шкирку. Чтобы Лена там ни говорила.

Ехали втроем, Вилли, Василий Терентьевич и Рафа. Во избежание «мало ли чего» машину вел Скачко. Костюм, гример и иже с ними были отправлены вперед. И ничто не мешало сосредоточиться на грядущей военной операции.

– Вы, генерал, не переживайте, я со сцены буду смотреть. Все равно у меня «фанера» на подстраховке. А как увижу – дам знак. Ты, Василий, тоже гляди в оба.

– Учи ученного, – огрызнулся Скачко. На людях Василий Терентьевич и Рафа препирались постоянно и не всегда придерживаясь цензурных нормативов. А вообще-то ладили меж собой неплохо и работали складно, как пара разномастных, но добросовестных лошадок.

Единственно, чего не выносил Скачко, так это жалоб со стороны Рафы на несчастную любовь. Потому что отношения Совушкина и прекрасной, чернобровой Илоны зашли в тупик и не желали оттуда выходить. Чем большую страсть в ухаживаниях выказывал Рафа, тем холодней и пренебрежительней обращалась с ним возрожденная и обновленная за счет генералиссимуса звезда. Однако, не прогоняла совсем. Но и благодарностей за первое трудоустройство и хлопоты Рафе не выражала. Держала на поводке и не подпускала близко. Лена Матвеева, однако, Илону всячески оправдывала. И новая карьера складывалась у госпожи Таримовой успешно, и душевное равновесие лишь недавно вернулось на свое место. Понятно, Илона не хочет рисковать. К тому же, Рафа, что и говорить, впечатление однолюба никак не производил. Тут разумнее всего выходило обождать. Что влюбленного Рафу никак не утешало. А крестоносцам от Илоны по-прежнему не предвиделось толку.

Концерт перевалил за половину. Рафа должен был выступить во втором отделении. Но Дружникова в зале пока обнаружить не удалось. Хотя и Василий Терентьевич, и Вилли, и сам Рафа под различными, благовидными предлогами отирались у сцены. Нашли и «Армяна» с губернатором Приходько и Полину Станиславовну с папашей и мамашей. Рафа опознал даже «призрака оперы» господина Стоеросова, которого пару раз встречал на светских тусовках менее крупного калибра. Но Дружникова не было нигде. Оставалось надеяться – может ко второму, заключительному отделению он все же объявится. Рафа клятвенно заверил, что во время своего номера глаз с зала не спустит, и велел осветителю направлять прожектор на зрителей, якобы, для пущего контакта.

А вскоре Рафа вышел на сцену. Слава богу, что за его спиной мощным редутом стояла «фанера». Потому что, ко второй песне Рафа сделался сам не свой. Скачко нарочно погрозил ему кулаком из-за занавеса – но бедняга Совушкин не попадал движениями губ в звучащие слова, весь бледный как поганка и потный как филин, казалось, прямо на сцене он грохнется в обморок. Вилли тут же загорелся надеждами. Вдруг Совушкин узрел в зале Дружникова, оттого и пришел в невменяемое состояние. Однако, прискакавший за кулисы неизящным козлом, задыхающийся Рафа разбил его надежды вдребезги. Беспорядочно тыча пальцем куда-то в правый, дальний угол зала, Совушкин, срывающимся голосом гукал и ахал, безуспешно пытаясь вернуть себя к членораздельной речи. Скачко сунул ему бутыль с минеральной водой. Рафа глотнул раз, другой, и, спустя минуту, наконец, заговорил нормально.

– Во беспредел! Ну, вы видали!

– Что? Кого? Рафа, ты нашел? – затеребил его генералиссимус.

– Ага, нашел. То, что не искал! – возопил Рафа и опять стал отпаивать себя водой. – Вот стерва!

– Какая стерва, кляча ты водовозная! Не мудри, пальцем покажи, кого ты нашел! – прикрикнул на него Скачко.

– Там. Там! – несколько раз трагично произнес Рафа и показал пальцем.

– Что – там? – не понял его генералиссимус.

– Она. Илонка. И не одна. Второй ряд от прохода. В углу. С каким-то хмырем. Даже не болотным, а из радиоактивного отстойника, – высказался оскорбленный Рафа. – На ушко ей шептал! – завопил Совушкин. – Сейчас пойду, вызову его и морду на бифштексы разнесу!

– Никуда ты не пойдешь! И вообще. Погоди, остынь малость. Может, это не она, – попытался утихомирить его генералиссимус.

– Ну, как же не она? Она! Да вы сами, генерал, взгляните! – и Совушкин подтащил Вилли к краю занавеса.

Вилли взглянул, куда указывал Рафа. И остолбенел. Вернее будет сказать, охренел. От того, что увидел.

В дальнем, не самом престижном секторе, но все же в партере, а не на балконе, в действительности сидела Илона. В обществе Сергея Платоновича Кадановского! Рафа и Василий Терентьевич, уж конечно, ничегошеньки не поняли, никто из них не знал Кадановку ни лично, ни понаслышке. Но Вилли, даже с такого расстояния, безусловно опознал его вальяжную, исполненную дешевого светского блеска, фигуру, с приклеенной, белозубой улыбкой на лице. Только нечего было госпоже Таримовой делать в его компании. Да и знакомство их представлялось генералиссимусу маловероятным в повседневных, случайных обстоятельствах жизни. Значит, знакомство то не было случайным, а получалось многозначительным и разоблачительным бедствием. А ведь ни ему, ни Лене личность Илоны и на ум не пришла!

Что, впрочем, было понятно и обоснованно. Илона не принадлежала к числу крестоносцев, сбежав в страхе после одного только намека на предложение генералиссимуса. Опека же над госпожой Таримовой со стороны Лены и Рафы Совушкина рассматривалась, как отчасти и благотворительная операция. Где Илона представляла нуждающуюся в участии и защите, слабую сторону. Потому-то никому не ударило в голову, что предателя надо искать вблизи, а не среди крестоносцев. Подумать на Илону, было все равно, что детективному писателю грубой и неумелой пятой попрать все законы жанра. И определить в убийцы раненного бандитской пулей полицейского его собственного соседа по реанимации. Который, вдруг, ни с того, ни с сего, восстал из коматозного обморока, и от нечего делать придушил кислородной подушкой больного на соседней койке.

Вилли раздумывал на сей раз недолго. Хорошо уже, что его крестоносцы вне подозрений. Самый тяжкий, гнетущий груз, к счастью, свалился с его и без того обремененной души. Но поведение Рафы следовало немедленно разъяснить. Для его же и общего блага. И Вилли выполнил свое давнее намерение. Взял одного из крестоносцев, в данном случае, Совушкина, за шкирку. В прямом смысле слова.

– Вы что? Вы что, генерал? – растерянно барахтался Рафа под крепкой в решимости дланью своего начальника. Вилли был выше его ростом почти на голову, и оттого Рафа натурально повис, задыхаясь в тугом вороте обсыпанного блестками костюма.

– Давай, давай, живее! Потом объясню, горе мое! – для вразумления Вилли отвесил еще и пинка под зад испуганной звезде. – И ты, Василий, сворачивай удочки! Поехали отсюда, да побыстрее!

– А как же клиент? – обалдело спросил его растерявшийся продюсер.

– Вышел весь! Операция отменяется! Давай, Вася, давай, скорее! Потом все объясню, я же сказал, – взмолился генералиссимус. Для ясности добавил, шепотом, чтоб не услыхали посторонние:

– Не приедет Дружников-то! Да и не собирался он.

Ничего не выдавая по дороге, как ни умоляли его приставучие и озабоченные крестоносцы, Вилли в лихорадочной спешке подрулил на джипе Василия Терентьевича к дому Лены. Она, конечно, не спала. Ждала сообщения о провале или об успехе. Хотя в последнем и сомневалась. Потому, что сама еще была жива. Значит, цена за победу еще не была уплачена. Но все же надеялась на чудо и на невозможное лучшее. И с порога, едва открыв дверь, узрела крах своих надежд.

Вилли коротко изложил Лене суть увиденного в Кремлевском Дворце, попутно вставляя комментарии для ничего не понимавших крестоносцев. А те, уловив смысл угрозы, стояли поодаль с открытыми ртами. Рафа, будто осьминожка, менялся в цвете лица и в его выражении. Переходя внезапно из бледного состояния страдающего Вертера к пунцовому гневному искажению.

– Теперь главное! – почти свирепо, с безжалостным и карающим взором, подступил генералиссимус к Совушкину. – Я хочу знать в мельчайших деталях, что именно, ты, Рафа, поведал Илоне о наших делах. И упаси тебя силы небесные соврать.

Тут неожиданно вместо Совушкина выступил Василий Терентьевич. Хотя его словесное извержение можно было скорее назвать аварийным взрывом на фабрике фонтанного оборудования.

– Говорил я тебе! У-у, орясина дуболомная! Говорил или нет? Шваль твоя Илонка! Как дам счас! Куда попаду! – и Скачко кинулся на Рафу с кулаками. – Индиана Джонс! Синатра доморощенный!

– Вы чего? Чего? – защищался Рафа под градом ударов, которые и впрямь доставали его куда попало, пару раз в ухо, а все больше в живот. – Не говорил я! Не говорил! Уж как ни приставала!

– Ага, значит, все-таки, приставала! – уточнил Вилли, нисколько не мешая Василию Терентьевичу мутузить Рафу. Когда же Скачко выдохся, генералиссимус сказал спокойно и как ни в чем ни бывало:

– Почему она спрашивала, теперь понятно. Но хотелось бы узнать, до какой степени ты ей «ничего не говорил».

– Ни до какой не говорил! Мне ваша Лена не велела! – Рафа жалобно посмотрел на хозяйку квартиры. – Ну, вы хоть подтвердите! Что не велели. Сами же сказали, Илонку нельзя пугать до времени. Что она, мол, не готова. Лена, ну скажите же!

– И ты ей ничего не говорил? – довольно мирным тоном спросила Лена. Изо всех присутствующих она одна была совершенно спокойна. – Только вспомни хорошенько.

– Ничего. Не хотел волновать. Вдруг она подумает, что я к ней с корыстью и прогонит меня совсем. Так, прибаутками отделывался. Что наш генерал – мужик жалостливый, но парень – первый сорт. Хотя и с закидонами. Олигархов не любит, и все рвется страну спасать от воров и капиталистов. И что бояться его не надо.

– Я ему верю, – сказала Лена. И обратилась уже исключительно к генералиссимусу. – Если бы было иначе, Илона его давно бы выставила вон. За ненадобностью. Беда только: госпожа Таримова и без Рафы знала достаточно, чтобы заставить Дружникова откопать топор войны. О том, что вся наша затея отныне провалена на корню, не приходится и говорить. А потому «Крестоносцы удачи» теперь совершенно бесполезны.