Текст книги ""Фантастика 2024-54".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Ольга Болдырева

Вилли, если не видел, то слышал все, что происходило в его квартире. И как приезжали Рафа и Василий Терентьевич, и как уехали ни с чем. И как хлопотал вокруг него добрейший Эрнест Юрьевич, пытался увлечь разговором и иногда уговаривал поесть. Старик изо всех сил старался и обещал сделаться в будущем отличным кулинаром. Частенько сам с собой, но как бы и для генералиссимуса, Грачевский развлекался рассказами вслух о собственных житейских проблемах. Так Вилли узнал, что Эрнест Юрьевич совсем уж было уговорил Сашеньку отважиться на второй брак, и непросто это далось, но тут выросло нежданное препятствие. Нет, дело заключалось не в Сашеньке, хотя та на первых порах Эрнесту Юрьевичу отказала решительно. В деньгах на прожитие Сашенька не нуждалась, писательскими титулами ее соблазнить не вышло – покойный ее муж тоже не последним был человеком. Однако, еще при первом знакомстве, на провокационный вопрос Грачевского, есть ли у них совместное будущее, Сашенька ответила утвердительно. И Эрнесту Юрьевичу удалось взять ее тем, что от судьбы, мол, все равно не уйдешь. На этот аргумент Сашенька возражений не нашла и дала Грачевскому предварительное согласие. Но вот, встал больной вопрос. Что делать с сыном? В их хоть и большой, но всего только двухкомнатной квартире, втроем выйдет тесно. Эрнесту Юрьевичу необходим отдельный кабинет, и Илюшу нельзя беспокоить. Переезжать же к Грачевскому им не имело смысла по двум причинам. Во-первых, квартира его тоже была всего из двух комнат, а во-вторых, Илью нельзя оставлять без ухода и присмотра.

Илья в свою очередь вышел для знакомства с женихом матери лишь раз, буркнул сквозь зубы «здрасьте», что само по себе являлось у него высшей степенью одобрения. А на невыносимо длинную для его ушей тираду Грачевского о планах на совместное проживание, ответил:

– Как угодно, – и равнодушно отвернулся, собираясь уйти.

Эрнест же Юрьевич допустил ошибку, предложив неосторожно Сашенькиному сыну на прощание:

– Да ведь вы, Илюша, тогда сможете и жениться.

Вот тут Илья мгновенно взорвался, и выразил излишне эмоциональное пожелание: скорее удавиться на собственных шнурках, чем позволить постороннему бабью отравить себе жизнь. Лучше он навечно поселится в аду, чем на один день в райских кущах с дурой-женой! Грачевский возразил, что необязательно ведь с дурой, а Илья только свирепо посмотрел и сказал:

– Живите, как хотите, я не пропаду.

Грачевскому отчего-то показалось, что и впрямь не пропадет. Зато так не показалось Сашеньке. И вот затеяли обмен и переезд. Но, разумеется, после выздоровления генералиссимуса. Пока же Эрнест Юрьевич даже не навещал Сашеньку, хотя она жила в соседнем квартале, опасался оставить Вилли одного. На Каркушу он тоже не надеялся. Тот, похоже, удручен собственным горем, и может проявить невнимательность. Вдруг затеют на пару групповое самоубийство?

Вилли слушал эпопею, сочувствовал Грачевскому, но думал о другом. О навечной утрате Леночки, о крахе всех своих трудов и упований, о бедных, обреченных крестоносцах, о мире, преданном на съедение Дружникову. О Каркуше, ищущем спасения, которое он уже не в силах никому указать. О скорой смерти Анюты, которую он сгубил, и которую все еще любит, хотя это теперь подло и стыдно перед памятью Лены. Вставать он более не желал, оттого, что незачем. Решил, вот так лежа и покорно судьбе, дожидаться конца.

Прошло еще три дня. И вот, пасмурным, поздним апрельским утром, к дому Мошкина держал свой путь человек. Одинокий, странный, он шел пешком от Удальцова к кинотеатру «Звездный», выбирая единственно ему ведомые дороги.

Он шел и читал окружающую его реальность по буквам и слогам, доступным ему одному. Все нити вероятных несчастий и происшествий, связей между нерадивым рабочим со стройки на углу и мешком с цементом в его неустойчивой тележке, автомобилем, разогнавшимся у «лежачего полицейского», встречным пешеходом и мигающим светофором, все он видел и прозревал от начала до конца. Чем начинается и чем закончится. И воздух кругом был полон смерти. Если бы только люди знали, как же ее много в обычных вещах! Может, тогда бы они не гибли столь часто и столь бессмысленно. Поскользнувшись на льду, под колесами лихача-водителя, от плохой проводки и случайных пожаров. Но он-то видел все, и мучился своими видениями. Оттого не выходил из своей комнаты по доброй воле, где смерти не было почти совсем, даже и в электророзетках, и где скелеты не смотрели на него из затемненных окон. И дело вовсе не в агорафобии, какая к черту агорафобия, не боится он ни закрытого пространства, ни открытого. Он вообще не боится ничего, кроме смерти. Да и ее не боится тоже. Он страшился лишь переходного процесса в мир иной, умирания и присущей ему боли, возможно, долгой. Оттого постоянно мучился от своих страхов, но на самом деле не боялся ничего и никого. А его способностью разложить любую настоящую и грядущую реальность по соответствующим им вероятностям, эти псевдострахи только питались в рост. Он вообще, сколько помнил себя, жил среди страха. Его опасался даже родной отец-генерал, дивился противоестественным талантам сына, – отец-то и привел его в раннем, четырнадцатилетнем возрасте в спецотдел КГБ, где его взяли на заметку. И носились с ним впоследствии, как дураки с крашенными яйцами на Пасху. Лишь мать, та одна его не боялась никогда, и была единственным человеком, кого он любил. Может, потому что и сама оказалась подобной ему, вернее, это он оказался подобен матери. Плоть от плоти и кровь от крови. Но теперь он не мог послать мать вместо себя, потому что ее жизнь ценил превыше своей. Пришлось самому покинуть берлогу и выйти в путь, но дело того стоило.

Наблюдателей у подъезда он засек сразу же и через пару мгновений знал и предвидел о них все. Что же, это не препятствие, главное препятствие у него впереди. Дозорные, впрочем, не обратили на него никакого внимания, ну, здоровый, высокий мужик, так и они не хуже, одет почти по-домашнему, спортивная куртка, синего с желтым цветов, кроссовки да теннисная повязка на голове, чтобы прохладный ветер не задувал в уши. Идет себе и идет.

На звонок к нему вышел Грачевский, забавный мамин ухажер и будущий муж, не самый плохой вариант. Только страшно занудный и склонный к велеречивому общению. Эрнест Юрьевич его немедленно опознал, но все равно, задал дурацкий вопрос:

– Илья, это вы? – и растерянно посмотрел на него, будто узрел явление Христа народу.

– Идите на кухню и не мешайте. И этого заберите, – Илья показал на сидящего в углу комнаты Каркушу.

Эрнест Юрьевич и Иванушка поспешно вышли вон. А Илья решительно и гневно ринулся к кровати, где покоилось равнодушное тело генералиссимуса.

Вилли слышал и дверной звонок и как Грачевский впустил кого-то в квартиру, но ему было все равно. Пока на Вилли вдруг сверху не обрушился настоящий ураган.

– А ну, вставай, гад! Ишь, разлегся! Другие, что ли, за тебя мусор убирать будут!

Вилли грубейшим образом скинули с кровати на пол. Он ушиб локоть и бедро, зато сразу пришел в себя и завопил:

– Вы кто? Вы что? По какому праву?

– Я тебе сейчас покажу, по какому праву! – заревело у него над головой.

Вилли поднял рассерженные глаза вверх и посмотрел. Над ним башней стоял здоровенный парень примерно одних с ним лет, в хорошем тренировочном костюме, и совсем немирного вида. Ноги парень расставил на ширине плеч, правую руку сжал в кулак, – и стало ясно, что, если Вилли далее откажется его понимать, кулак этот будет пущен в ход.

– Поднимайся, чертов сын, кому я сказал! – грозно приказал детина.

Вилли счел за лучшее встать. Из его свирепого оппонента можно было запросто выкроить двух тщедушных генералиссимусов, и Вилли опасался спорить. Хотя вблизи этот дюжий и драчливый дядька казался совсем не страшным и даже симпатичным. Только Вилли определенно где-то уже видел и эти черные, как жуки, глаза, и прямые волосы и точно такой же, высокий, чистый лоб. Но где, сразу вспомнить не смог. Парень тем временем, бесцеремонно толкнул его на кровать, а сам распахнул платяной шкаф и принялся методично вышвыривать оттуда одежду. Вилли ему не препятствовал. Он уже совершенно отказывался что-либо понимать.

Наконец, из груды тряпья, незваный гость выудил вечерний костюм, упакованный заботливо в полиэтилен, белую, свежую рубаху и галстук, на взгляд Вилли, не очень подходящий к костюму. Но у парня, видимо, на сей счет имелось иное мнение.

– Одевайся и поехали, – приказал он. После критично оглядел выбранный им выходной прикид, швырнул его Вилли, и вздохнул:

– Надо было с матерью посоветоваться.

Тут-то Вилли определенно понял, кто перед ним. И обратился по имени:

– Илья, я никуда с вами не поеду, пока вы не объясните…, – но договорить не успел. Неслабый кулак чувствительно врезался в челюсть генералиссимуса.

– Я те объясню! Насвинячил, еще выпендривается! Дружка твоего убирать поедем. Ты же этого хотел? – строго спросил его Илья. – Не бойся, синяка не будет. Я аккуратно бил.

– Дружка моего? Это Дружникова, что ли? – не поверил генералиссимус. – А как? То есть, откуда вы..? Ну, да, глупый вопрос.

– Одеваться будешь? – снова с угрозой спросил его Сашенькин сын. – Или добавить?

– Буду, – покорно согласился Вилли, и чтобы потянуть время, спросил, первое, что пришло в голову:

– Буду, если ответишь мне на один вопрос. Сможет ли бог создать камень, который он не сможет поднять?

Спросил и вдруг понял, что вот это и был заветный, обещанный ему Сашенькой, пароль. Отзыв не заставил себя ждать.

– И да, и нет. Может, и не может. Это диалектика. Единое и многое в одном и том же смысле и в одном и том же отношении. Бытие и небытие, конечное и бесконечное, взятое вместе и по отдельности. Абсолютные понятие нуля и бесконечности. И то и другое – в некотором роде число, и то и другое – нечто большее, чем число.

– Но этого же нельзя объять разумом? – подхватил идею Вилли. Вот тебе и дикарь!

– И не надо. Можно подумать, разум – последняя инстанция во Вселенной, – подвел резюме Сашенькин сын, и снова прикрикнул:

– Ты будешь одеваться или дальше намерен на меня таращиться?

– Буду, буду, – Вилли поспешно стал натягивать носки и брюки. Перед ним забрезжила пока еще непонятная до конца надежда.

Когда Вилли стоял уже совсем одетый (галстук он все же осмелился выбрать на свой вкус), Сашенькин сын окриком вызвал из кухни Каркушу и Эрнеста Юрьевича. Видно было, что Илья очень старается переносить их всех хотя бы на дух и из необходимости.

– Ты, как тебя, Иван, кажется? Ну, да, Иван. Ты пойдешь вперед. Будешь отвлекать охрану, – постановил Илья, даже не дав себе труда узнать мнения Каркуши на сей счет, и объяснить, что к чему.

А мнение Иванушки было однозначным. Он побледнел, осел в кресло-раскладушку, и быстро залопотал жалкие, но решительные протесты. Что никуда и ни за что из квартиры не пойдет, и вообще, отказывается понимать глупые шутки. Вилли сообразил по напряженному выражению лица Сашенькино сына, что дело дрянь, и Каркушу сейчас могут побить.

– Пожалуйста, не трогайте его. Иванушка, бедный, и так натерпелся, – попросил Вилли, на всякий случай ухватив современного Илью Муромца за штанину.

– Надо очень, – ответил богатырь, и демонстративно заложил обе руки за спину. – Иван же у нас не дурак, Иван же у нас умный. Если столько прожил. И еще жить хочет. Хочешь или нет?

– Хочу, – обреченно ответил Каркуша. Он уже понял, что из ежовых рукавиц Ильи Муромца ему не уйти.

– Тогда выбирай, – коротко предложил Илья. – Или ты дальше сидишь здесь до очень скорого конца. Или помогаешь нам. Несколько часов неприятных ощущений, и ты на свободе. После сможешь забыть, как твоего Дружникова зовут.

Каркуша, хоть и смертельно напуганный, думал недолго.

– Что я должен сделать? – спросил Иванушка, не без надежды, что поручение окажется не слишком мучительным.

– Выйдешь впереди нас и займешь охрану полезным трудом. Чтоб не скучали, – объяснил Илья.

– И как же я буду ее занимать? Гопака у подъезда плясать? – не понял Каркуша.

– Выйдешь, подождешь, чтобы тебя обнаружили. И не очень быстро побежишь прочь. Они и тебя тоже ждут. Поэтому бросятся ловить. Но ты далеко не убегай, однако, сразу в руки не давайся. Подерись с ними немного, что ли, – предложил Илья Муромец, и с сомнением оглядел хлипкую конституцию Иванушки, слегка подсластил пилюлю:

– Ишь, бок-то кривой. Ничего, если с заданием справишься, приходи потом ко мне, так и быть, поправлю.

Перспектива драки с охранниками-профессионалами мало сказать, что не вдохновила Каркушу. Но серьезная обстановка и возникшая в нем уверенность в действиях Сашенькиного сына, а главное, надежда на счастливое разрешение их общей беды, заставили Каркушу согласиться на безумный план богатыря. К тому же он чувствовал сердцем, что никто нарочно не посылает его грудью на амбразуру, что настоящая амбразура ждет впереди, и не его, а этих двоих, загадочных для него людей. Иванушка должен всего лишь проторить им дорогу, и как обещал Илья Муромец, потерпеть час-другой ехидный надзор охраны. Ну, может, несколько тычков под ребра и пару оплеух. Детская цена за избавление.

Вышли из квартиры гуськом. А перед этим Вилли дал наичестнейшее слово повиноваться каждому приказанию Илюши, каким бы опасным и сомнительным на первый взгляд оно ни показалось.

– Я пройду там, где ты не пройдешь. И держись от меня сбоку. Кепку поглубже надвинь на глаза, – проинструктировал его перед выходом Муромец.

Из подъезда, как было уговорено, первым выскочил Каркуша. Стал на крылечке, бестолково завертел головой. Дружниковская охрана моментально его засекла и радостно бросилась хватать Иванушку. Каркуша трусливым зайцем метнулся в сторону. Могучие ребята безмолвно кинулись за ним. Двое, однако, остались сидеть в фургончике-«мерседесе», и казалось, нисколько не заинтересовались погоней, а продолжали равнодушно надзирать за входом в подъезд. Впрочем, Илья уже обнаружил в будущем коридор и в нем вероятностное окно, ухватил Вилли за локоть, и поспешил прочь, на улицу.

В этот самый момент двое в фургончике отвернулись. На незабываемое и занятное зрелище. Каркуша с криком и интеллигентными ругательствами невдалеке отбивался от четырех охранников суковатой веткой, подобранной им наспех возле цветочной клубы. Пока наблюдатели сделали обратный поворот головы, Илья и генералиссимус скорым шагом, ни в коем случае не бежать! дошли до угла дома. Стражи успели заметить лишь мелькнувшую, памятную сине-желтую куртку, и не забеспокоились. Как же, давешний мужик, всего-то. Тонкую, в сером, неприметном плаще до пят, фигуру генералиссимуса они разглядеть не смогли. Илья массивным корпусом прикрыл его сбоку.

А спустя минуту оба нырнули в метро. Ехали стоя, в последнем вагоне. До станции «Охотный ряд». Вилли, то ли переволновавшись, то ли, наоборот, от радостного нетерпения, не смог сдержаться и одолел богатыря вопросами:

– А куда мы едем? А как я встречусь с Дружниковым? А вы со мной пойдете?

На все получил ответ:

– Куда надо. Как надо. Частично.

Но Вилли не успокоился. Были еще темы, которые ему непременно хотелось прояснить, а Илья Муромец, как ему казалось, знал много неведомого.

– Вот вы, наверное, все про меня понимаете? – полуутвердительно спросил Илюшу генералиссимус. Богатырь нехотя кивнул головой. – Как вы думаете, если дело, тьфу-тьфу, выгорит, как скоро Анюта… Ну, помните, она к вам приходила, еще вашу маму напугала. Так вот, как скоро Анюта сможет вернуться в нормальное состояние?

– А-а, вон ты чего, – с нескрываемым презрением в голосе протяжно сказал Илья, – так и думал, что без бабья не обошлось. Овдоветь не успел, а тут же в новую петлю лезешь. Ничего с твоей Анютой не случится. Быстро вернется. И к тебе тоже. Бабы, они хваткие.

– Как быстро? – на всякий случай поинтересовался Вилли. Может, у Сашенькиного сына «быстро» это через год.

– Час, два. Откуда я знаю. Это из тела душу вырвать нелегко. А обратно она сразу дорогу находит. Возврат к естественному состоянию. Аристотеля, небось, не читал? – подковырнул его Илья. – Не читал. И от меня отстань. Дай хоть немного от тебя отдохнуть. Так что, до конца пути, заткнись, будь другом.

С «Охотного ряда» Вилли и Муромец быстро перешли подземным туннелем на сторону Большого театра, и Вилли изумился, неужто, сюда и ехали? Илюша дал ему последнюю инструкцию:

– Держись меня. Вопросов не задавай. Делай вид, что так и надо.

Они пошли, но не к парадному подъезду, а куда-то вбок, к зданию Новой сцены, к глухой служебной калитке с камерой и кодовым замком. Пару они с Ильей представляли наизабавнейшую. Шикарно одетый на «выход» тощий господин, и здоровенный спортсмен, хоть сейчас выставляй против Жаботинского или Алексеева, будто с тренировки и переодеться не успел. Однако, Илья уже уверенно жал кнопку связи.

Скоро тяжелая, деревянная калитка отворилась, и вышел к ним, охранник, не охранник, но лицо явно ответственное за безопасность. Илья с ним в беседы вступать не стал, сунул под нос нечто плоское, в красном переплете, чем немедленно довел привратника до состояния заикания. «Вот тебе и массажист!» – подумал про себя Вилли, провожая взглядом таинственную красную книжку.

– Этот со мной! – бросил на ходу Илья Муромец, и, не обращая более на опешившего привратника никакого внимания, подтолкнул Вилли к лестнице.

Потом они долго шли служебными переходами. Пока не вышли в залу, парадно и разноцветно украшенную, уставленную уже и столами с закусками. Тут богатырь покинул Вилли на произвол судьбы, а сам подкатил к одному из распорядителей и коротко о чем-то спросил. Метрдотель согласно и с видимой опаской закивал, показал пальцем за декоративную штору, затем поспешно убежал, будто по поручению. Илюша сделал знак генералиссимусу, мол, иди сюда скорей. Вилли послушался.

Вдвоем они исчезли за шторой, где оказались тоже два маленьких, приватных столика, уставленных легкой едой на скорую руку, видимо, для администрации. За один из столиков и сел Илья, бесцеремонно ухватил с тарелки бутерброд. Вилли скромно пристроился по соседству на стуле. А вскоре к ним вышел господин. Во фраке и с бородой, дородный и по опереточному солидный.

– А-а, Стоеросов! – торжествующе и злорадно поприветствовал его Илья Муромец.

Стоеросов, узрев, кто именно Гамлета зовет, отобразил на раскормленной ряшке все оттенки ужаса. И вместо ответа поклонился.

– Иди, сюда, Стоеросов! Иди, кому говорю! – приказал ему Илья.

Стоеросов подошел. Наклонился к богатырю, подставил угодливо ухо. Илюша быстро в то ухо зашептал. И чем больше шептал, тем более менялся в лице Стоеросов. Потом и Богуслав Аркадьевич зашептал в ответ. Но его ответ богатырю не понравился.

– Ты что, Стоеросов? Ты смотри у меня, Стоеросов! Ты меня знаешь, Стоеросов! – прикрикнул на него Илья Муромец. – Мало не покажется! Я тебя, Стоеросов, достану, и Дружников твой не поможет! Ну?

Богуслав Аркадьевич, чуть призадумавшись, согласно склонил выю. Испуг на его физиономии сменился угодливым выражением.

– То-то, Стоеросов! Сделаешь, что велено. Иначе, дуремар, смотри у меня! – Илья многозначительно погрозил Богуславу Аркадьевичу мощным кулаком.

После поднялся, положил увесистую длань генералиссимусу на плечо:

– Значит, так. Дальше ты без меня действуй. Стоеросов проведет, когда нужно будет. А там уж все от тебя зависит, – напутствовал его на прощание богатырь. И все, и пошагал обратно к декоративной занавеске.

– Погодите! – задержал его генералиссимус, от волнения сорвавшись на приглушенный крик:

– Постойте, один только вопрос. КТО ВЫ ТАКОЙ?

– Массажист из поликлиники. Ну, все? – раздраженно ответил ему Илья. Вопрос богатырю явно не доставил удовольствия.

– Знаете, это как у Булгакова. Мне кажется, что «вы не очень-то кот»? – Вилли настойчиво хотел добиться ответа.

– Кошек я люблю. Может, со временем и себе заведу, – уклончиво отозвался Илья.

– Я не в смысле кошек. Я к тому, что массажист, видимо, не единственный ваш талант? – осторожно поинтересовался генералиссимус.

– Не единственный. Но остальные мои таланты не продаются. Если это все, то я пошел, – оборвал расспросы Сашенькин сын.

– А если Стоеросов вдруг..? – крикнул в уходящую спину Вилли.

– Никаких вдруг! Стоеросов не самоубийца, а мелкий негодяй. Будь спокоен, – бросил на выходе Илья Муромец и неожиданно сказал:

– Желаю удачи!

Вилли остался сидеть. К нему никто не подходил, никто не беспокоил. Стоеросов тоже не появлялся. Прошло довольно много времени. А из соседней залы уже слышались голоса и женский смех, звон бокалов и посуды, шелест легких платьев, цокот изящных туфелек и скрип парадных лакированных ботинок. Быстрые официанты сновали туда-сюда. На Вилли они смотрели приветливо, то и дело кто-нибудь из черно-белых фигур осведомлялся у генералиссимуса, не надо ли чего? Вилли давно снял плащ и кепку, сложил их аккуратно на стуле. У одного из официантов, молодого, улыбчивого парня с пшеничного цвета усами, Вилли поинтересовался, по какому поводу очередной фуршет. Официант сначала изумился, но потом все же ответил, что имеет место большой благотворительный съезд в пользу реставрации театра, а после будет концерт, ожидают прибытия самого премьер-министра. И вправду, Вилли заметил множество осанистых ребят с переговорными устройствами, как пояснил все тот же официант, из федеральной службы охраны. Которые, вот что странно, ни разу к генералиссимусу даже не подошли и не обратились, хотя был он явно не на месте и подозрителен. Напротив, если Вилли случайно встречался с ними взглядом, службисты нарочито отворачивались, и вот чудо! один из них едва заметно, но благожелательно улыбнулся краем рта. Словно бы хотел подбодрить. Вилли и в самом деле несколько приосанился, ему вдруг показалось, что на арене он сегодня будет не один.

Через час с четвертью к нему, наконец, вышел Стоеросов. Жестом пригласил следовать за собой. А перед тем, как вступить в залу, Богуслав Аркадьевич жарко и просительно зашептал генералиссимусу на ухо:

– Уважаемый, могу ли я надеяться?

– На что? – Вилли от неожиданности даже замедлил шаг.

– Как на что? На снисхождение! – пояснил Стоеросов и сам испугался своей смелости.

– Можете. И на снисхождение, и на благодарность! – заверил его Вилли, хотя понятия не имел, о чем именно идет речь. Но счел за благо выдержать навязанную ему роль до конца. Хуже, во всяком случае, не будет.

– Тогда вам во-он туда, – Стоеросов, прикрывшись полой пиджака, указал пальцем перед собой. – Если что, я всегда к услугам. И товарищу Абрамову передайте.

Вилли поглядел в указанном направлении, и все понял. У дальнего стола, рядом с незнакомой молодой женщиной (то была Полина Станиславовна), расположился не кто иной, как Дружников собственной персоной. Очень величественной и самоуверенной персоной. Генералиссимуса вдруг прошиб холодный пот, от внезапности видения и от того, что долгожданная минута настала, а он оказался не готов. Лихорадочно пытаясь собраться с мыслями, Вилли спрятался за занавеску. Рано ему выходить, надо успокоиться, произвести нужную настройку чувств, иначе все предприятие бессмысленно. Вилли зажмурился, вспомнил Анюту, Зулю Матвеева и Дениса Домициановича, и решимость его возросла. Но все равно, недостаточно. Когда же перед его внутренним взором прошли как в замедленной киносъемке похороны Лены, генералиссимус готов был драться любой ценой. Он сделал глубокий вздох и привычно сосредоточился. Его словно шатром накрыла пылкая любовь к Дружникову, и Вилли, одернув свои праздничные вериги, выступил из-за занавеса на сцену.

Дружников в этот момент принимал из рук подоспевшего официанта два бокала с шампанским, один для себя, другой для жены, как вдруг в затылок его кольнуло некоторое беспокойство. Дружников машинально отхлебнул глоток, повернулся к залу, невежливо прервав собеседника, одного из депутатов правых фракций, и огляделся. Беспокойство в нем нарастало. Как у дичи, предчувствующей засаду. Дружников, продолжая озираться, медленно пошел вперед. И через несколько шагов не столько увидел, сколько почувствовал, и обернулся, словно на выстрел. Там, там, – черт побери, откуда он здесь взялся! – стоял его враг! Первым побуждением Олега Дмитриевича было немедленно убраться вон. Но поскольку он обычно всегда дожидался побуждения второго, то хитрый разум подсказал ему удобный момент. Охота завершена, зверь сам пришел в капкан. И Дружников обрадовался. Сейчас он передаст приказ охране, и на выходе Мошкина возьмут. Как несколько часов назад взяли Каркушу. Вот дурачье, наверное, заранее все спланировали. Только, зачем? И куда смотрел этот бестолковка, Стоеросов? Впрочем, на оба вопроса Дружников сразу нашел ответ. Стоеросов не мог смотреть никуда, потому что сроду в глаза не видывал Мошкина, и всего лишь допустил к гостям лицо с пригласительным конвертом. А что пришел сам Мошкин, то тут все проще. За последним увещеванием он пришел, за чем же еще! А как смотрит, будто мать на обожаемое дитя. Нет, двигатель, что ни говори, штука надежная. Дружников дал знак начальнику своей охраны, а когда тот подошел, коротко сообщил приказ о дальнейших действиях. Начальник был в курсе, его ребята и пасли Мошкина возле дома.

А Дружникова одолела несвоевременная лихость. Раз уж навестил его враг, так что же его разочаровывать. В последний-то раз. Дружников решил подойти, удостоить беседой. Никакой опасности Мошкин теперь не представлял, в самом деле, не пистолет же он принес в кармане пиджака! Да если бы и принес, двигатель не позволил бы ему спустить курок. Зато какой красивый конец – приблизиться к этому дохнущему от восторга червю, и высказать ему все, что Дружников о нем думал! Плюнуть в лицо, пока Мошкин еще при памяти, символически поменять местами тень и ее хозяина. И Дружников, все также сжимая в руке бокал с шампанским, шагнул навстречу генералиссимусу.

Вилли видел все манипуляции Дружникова, но спокойно выжидал в стороне. Нечто великое и восхитительное росло в нем, он уже был готов броситься к дорогому своему другу и умилиться подле него слезами. Но, в то же время, не хотел мешать, пусть Олег допьет свой бокал. Однако, Дружников увидел его раньше, засуетился, подозвал к себе какого-то грозного дядьку, затеял переговоры. Но Вилли более ни о чем не волновался, а просто ждал.

И дождался: Олег направился прямо к нему. Некрасивое, располневшее его лицо было злым и оттого слегка перекошенным, но для Вилли все равно милее любых иных. Дружников посмотрел на него, по-бычьи, с ненавистью. Вилли посмотрел в ответ. Взгляды их встретились. И зацепились на миг. Этого мига хватило. Вилли обуял всплеск наслаждения, он пропал в неподвижном пространстве, вслед за ним туда же ухнул и Дружников. Страж, возникший между ними, приободрился, потянулся к Вилли, и жадно стал всасывать соки его восторгов. И разрастался, разрастался до неимоверных пределов. Очень скоро Стражу стало тесно. Да, у костра можно греться целую вечность, но упаси бог, совать в огонь руку, ногу или голову. А при пожаре в закрытом помещении..! У-у-у!!! Что будет!

Дружников сначала не понял, что произошло, потом у него уже не осталось времени на раздумья. Плиты в нем самопроизвольно сдвинулись, он не мог ни отвести взгляда, ни даже пошевелиться. И он тоже увидел Стража. Бушующего, пляшущего в танце Шивы-разрушителя, неодолимо ликующего. Страж заполнял собой все доступное пространство и вытеснял из него Дружникова. Но тому деваться было некуда, и Дружников завопил от ужаса и нестерпимой боли. Вопль этот не услышал никто, кроме генералиссимуса. Олег, мучаясь в адском пламени, забыл про Мошкина, про власть и спасение, про все на свете. Он желал в тот миг одного – чтобы дьявольская боль поскорее кончилась, любой ценой, пусть даже ценой смерти. И его желание было немедленно исполнено. Страж выжег его из тела, и после в бешенном вихре рассыпался сам. Занавес опустился.

Вилли никогда еще не наблюдал ничего похожего. С Актером в прошлый раз все вышло совсем не так. Да и не было у Актера ни двигателя, ни Стража. А потом, когда генералиссимус выпал, наконец, из пустого, опаленного пространства, то увидел, как Дружников прямо перед ним безжизненной кучей оседает на пол. Вот из его руки выпадает бокал, шампанское расплескивается, брызгает на платье какой-то женщине, та взвизгивает от неожиданности. Бокал падает дальше на паркет, но не разбивается, а катится в сторону, с легким траурным звоном. Дружников уже лежит, распластанный на полу, рука его вытянута, словно он хочет достать хрустальную, пустую чашу, но не может. Она откатилась слишком далеко. Между Вилли и Дружниковым суетятся напуганные гости. Но тело Дружникова отныне мертво. Не будет в этот раз ни больницы, ни лишних минут жизни. Страж, это не простой вихрь, он убивает быстро, и мощь его огромна.

Вилли подумалось, что вот и сегодня, как в те далекие дни, вскрытие будет строго засекречено. По одному виду мертвого Дружникова можно определенно предсказать. Труп, черный лицом, словно бы скелет, обтянутый старческой кожей, лежал жалкий, внутри вдруг ставшего непомерно большим для него костюма. Дамы вскрикивали, мужчины осипшими голосами требовали помощь. Да какая там помощь! Коронера вызывать надо, чтобы доставить неудавшегося диктатора в морг. Любовь внутри Вилли к этому моменту заместилась жалостливой брезгливостью и легкой ностальгией о пережитом, но стоять над телом своей жертвы ему было ни к чему. Работа сделана, душа опустошена, хорошо бы домой, поспать. И пусть Эрнест Юрьевич приготовит ему свои удивительные свиные бифштексы.

На выходе метались ребята из охранной службы Дружникова, не знали, что предпринять. Выполнять приказ и хватать клиента, или плюнуть на все и заняться собственной судьбой. Ведь хозяин их мертв, так имеют ли силу его страшные повеления? Однако, сомнения охраны были разрешены кардинальным образом. Едва они дернулись навстречу выходящему Мошкину, как сразу к ним приблизились тихие и жутковатые господа из федеральной безопасности, и многозначительно замерли вокруг. Ребята тут же подняли руки, мол, мы ничего, братаны, мы так. А клиент тем временем преспокойно дошел до стоянки такси, взял машину и уехал.

Надо сказать, что происшествия с охраной, как и своих неожиданных заступников, Вилим Александрович Мошкин даже не заметил. А и заметил бы, то не догадался отнести на свой счет. Он был счастлив и свободен.

ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ СЧЕТ: 0000

ПРИСВОЕННЫЙ УРОВЕНЬ: ИФРИТ

МЕСТО: 0001

Вилим Александрович только следующим утром понял, что натворил, когда в его квартиру пыльным торнадо ворвался Иванушка, еще вчера самовольно освободившийся из цепких лап Дружниковских телохранителей. Следом без спросу, словно к себе домой, вперся к нему и Эрнест Юрьевич, вдобавок притащил на буксире смутно знакомого, плешивого человечка, задыхающегося от скоростного передвижения и непонятного волнения. Человечек представился Васнецовым Игорем Петровичем, и Мошкин его неотчетливо вспомнил. Это будто бы тот самый нотариус, что много лет назад оформлял с раздражающей дотошностью завещание Дружникова перед поездкой на Кипр. Завещание и сейчас в виде копии присутствовало при Игоре Петровиче. Все в том же неизменном виде.