Текст книги ""Фантастика 2024-54".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Ольга Болдырева

Прошел без малого год, с тех пор, как Вилим Александрович Мошкин поведал своему ближайшему другу Олегу Дмитриевичу Дружникову великую тайну.

Само откровение свершилось без особенных накладок. Дружников сперва слушал сочувственно-тревожно, можно было подумать – добряк земский доктор внимает лихорадочному бреду безнадежного пациента. Потом, с абстрактным интересом. Как если б Вилка вслух читал ему увлекательные главы из Клиффорда Саймака. Пришлось в доказательство достать тетрадь. Тут Дружников вроде наконец начал прозревать истину. Засыпал Вилку вопросами, местами скептическими. Но ответы получил убедительные. Хотя совсем и не уверовал. Тогда Вилка выложил последний козырь. Коли так, коли Дружников ему не верит, то пусть отправится к Матвееву и спросит. И поведал об их совместных с Зулей приключениях. Живой свидетель, к тому же не грешащий легкомысленностью, похоже Дружникова добил. Правда к Матвееву немедленно ехать он отказался, сказал, что и так достаточно.

Вилка многое Дружникову рассказал. Кроме истории с Актером, потому что страшно. Как бы Олег не испугался и не пошел на попятный. И про свое участие в Чернобыльских событиях тоже умолчал. Потому что больно и стыдно. Как бы Дружников от него не отвернулся, не пожелав понять, что Вилка в то давнее время был еще слишком вспыльчив и неопытен. Но остальное поведал без утайки.

Но Дружников так даже был рад, что Вилка не повесил на него свои чернобыльские несчастья. И лишний козырь в рукаве всегда будет кстати. Если его тонко разыграть. Как бы невзначай в нужное время ударить по нужному больному месту. Сами же ключи от рая, трогательно врученные ему Вилкой, до сих пор пылились без дела и вообще без толка. Все оказалось технически значительно сложнее, чем предполагал Дружников со слов интригана Матвеева.

Великие возможности плыли пока мимо носа. В стране творилось уже совсем черт знает что, сейчас бы и не зевать. Да только, что могут два, пусть и очень умных студента! Приторговывать валютой? Слуга покорный, можно обоим на нары загреметь. Фарцевать компьютерами и шмотками, перекупленными у иностранных учащихся? Для этого сверхъестественных способностей не требуется, да и мелко. Не кооперативную же булочную, в самом деле, открывать! С Вилкиными возможностями и булочную, несомненно, ждал бы успех. Но это все равно, что Венерой античного скульптора Агесандра подпирать прохудившуюся крышу сарая.

С Вилкой за этот год Дружников совершенно измучился. Ключ никак не желал поворачиваться в замке и отворить заветный Сезам, но Дружников был не таков, чтобы отчаиваться. Еще в самый первый раз, когда Вилка поведал ему, что отныне они связаны между собой вовеки веков паутиной удачи, Дружников попытался с нахрапа взять крепость немедленным приступом. И провозгласил. Раз Вилка не может благотворить в миру через себя, то, отныне, он волен это делать через него, Дружникова. И сходу предложил Вилке пожелать, к примеру, увеличения стипендий всем студентам без исключения хотя бы втрое. Для проверки. Дружников, как всегда, не мелочился. Но Вилкин ответ несколько охладил его пыл.

– Я же тебе объяснил, да ты, наверное, недопонял. Ничего не выйдет. Я должен желать конкретно для тебя. И то. Я не в силах желать абстрактного будущего. Потому что не смогу его представить. Только то, что есть сейчас. Если ты болен, я сделаю так, что боль исчезнет вместе с причиной. Если ты голоден, то я тебя накормлю. Если тебя обидели, то восстановлю справедливость. А чтобы желать на будущее, это должна быть совершенно определенная вещь. Как с Татьяной Николаевной. Я тебе рассказывал. Исключительно лично для тебя. Ну, хочешь, будешь получать именную стипендию? Но лишь один ты.

– Да не надо, – великодушно отмахнулся Дружников, – я еще не заслужил. А даром – не надо.

Потом он попробовал внушить Вилке мысль затеять коммерческое совместное предприятие. Вон их сколько развелось, плодятся точно поганки после дождя. Взять в банке кредит, совершенно официально. Вилке достаточно захотеть, и перед ними распахнуться любые двери. А с деньгами мало ли каких дел можно натворить. Но и здесь открылись сложности. Вилка совершенно справедливо возразил, что при нынешней политике ничего хорошего не выйдет. Сегодня те предприятия есть, а завтра нэпманам крышка. Единственным результатом станут денежные знаки, да и то временно. Дружников в душе был согласен и на такой вариант, но настаивать не стал. Опасно, и Вилка в конечном итоге прав. Ну, как накроется все медным тазом, и тогда спасайся, кто куда! Вилка, конечно, может от репрессий оградить. Но опять же, желание должно быть искренним. А вдруг с течением времени Мошкин утратит свое благородство и расположение к нему или выйдет ссора, и друг благополучно сдаст его в руки правосудию, хотя бы затем, чтобы отвоевать назад Аню? Здесь получался уже не риск, но форменная глупость. Что-что, а уж он, Дружников в совершенстве постиг человеческую породу и думал он ней достаточно скверно.

Все же был у Дружникова еще один план. Не подставляясь самим, пристроиться к большому и нужному человеку. И такой человек у Дружникова на примете имелся. Чем плох всесильный Геннадий Петрович Вербицкий? И Вилка ему как родной. Неужто, откажет?

Вербицкий отказал. Поначалу Вилка даже не имел в виду приказывать удаче, а просто поговорил с Геннадием Петровичем, считая дело достаточно ерундовым. Но получил решительное «нет». Гена, как всегда, был с ним предельно откровенен:

– Для тебя, малыш, что угодно. Только ума еще наберись. Но это не твоя затея. И не препирайся, меня не обманешь. Твоему же дружку – шиш с маслом, – и Вербицкий показал Вилке натуральный кукиш.

Вилка ушел, немного обескураженным. Ладно, тогда с Барсуковым, но Гена никогда в глаза не видел его замечательного Дружникова. И такая предвзятость. Вилке стало обидно за друга, и он пожелал. Но произошло нечто необычное. В его мозгу словно взорвались два вихря сразу. Один налетел на другой, блокировал его, и оба рассыпались в мелкую, звездчатую пыль. Никакая удача Дружникову не досталась, Геннадий Петрович остался при своих. Вилка над случившимся думал долго. Рассказал обо всем Олегу, тот тоже задумался. Посоветовал Вилке попытаться еще раз. С тем же результатом. И вдруг Вилка понял. Вывод был очевиден на поверхности: Танечкин вихрь ограждал ее собственную удачу от проникновения.

– Видимо, наш с тобой план мог каким-то образом навредить ей или ее семье, что одно и то же, в будущем. Вот вихрь и защитил владельца, – печально подвел итог Вилка. – Заранее знать было нельзя. Я ведь еще ни разу не сводил два вихря сразу.

– Дак мы ж с тобой им гадить не собирались. Совсем наоборот. Добра хотели, – возразил Дружников. Втайне с Вилкой он был согласен. Уж какого добра он желал Вербицким, так про то знал он один.

– Мы могли не нарочно. Гена прав, мы с тобой пока малые и глупые, всего нам не понять. А там взрослые игры.

Дружников про себя в сердцах ругнулся и посулил Вербицкому черта, а вслух только посочувствовал Вилкиной неудаче:

– Не журись, хлопче. Еще чего ни то придумается. Плюнь и разотри.

Так в бесплодных надеждах прошел год. Но нельзя сказать, чтобы Дружникову не везло по мелочи. И стройотряд опять выпал ему хороший, безо всякого Барсукова. Аня пребывала в полной его собственности, даже предложила переселиться на квартиру к Аделаидову. Академик был не против. Но Дружников не желал связывать себя. Само собой, вышла ему и именная стипендия. Иной остался бы счастлив, но для Дружникова все это было не то. Тут подоспела и летняя сессия. А ничего еще не придумалось и не определилось.

Нынешним летом Дружников в строительный поход уже не собирался. Аделаидов брал его на практику в свой институт. Надо было думать и о будущем. Выйдет ли с Вилкой нужный толк Дружников уже и сомневался. А тут реальная возможность. Уж такая мелочь, как карьера у академика, наверняка, Вилке по плечу.

Так они и трудились, каждый у своего куратора, Вилка во внешней торговле, Дружников под крылышком у Аделаидова. Но вскоре, в начале месяца августа вышел казус. Со стороны Дружникова это было чистейшей воды хулиганство. Вернее, тот самый момент истины, который и отличает великих наполеонов от всех остальных смертных. Черт, а скорее высшее наитие, дернуло Дружникова в тот летний день пристроится к совершенно нелегальной диссидентской демонстрации, в защиту, кажется, Гдляна и Иванова, а может какого иного «-ова», он толком не вникал. Просто захотелось поорать и выпустить пар, заодно удостовериться, что Вилка и удача все еще при нем. Поорал и даже кинул пару раз тем, что благородно называют оружием пролетариата, в подступивший ОМОН. В итоге Дружникова замели, да в придачу изрядно расписали и без того неприглядный фасад резиновыми воспитательными средствами.

Наутро Вилку прямо на службе разыскала плачущая Аня. По телефону Вилка мало что разобрал, но понял, стряслась всамделишная беда. Кое-как отпросившись (только потому, что от Геннадия Петровича, а кому другому, смотрите, молодой человек!), Вилка встретился с Аней в Александровском саду, где она рассказала ему чудовищную историю. Она и Константин Филиппович уже были в участке, но опоздали, дела тут же на месте, оформили еще вчерашним вечером, спасибо хоть, Олегу удалось подкупить наручными часами какого-то мелкого охранника, и тот сообщил. Всех скопом задержанных отправили в СИЗО. Олегу грозит реальный срок по политической статье, со всеми вытекающими последствиями.

– Кретин, идиот, дон Кихот доморощенный! – Вилка схватился за голову. – Доигрался! Спаситель отечества! Говорил я ему, подожди!

– О чем это ты? – сквозь слезы спросила его Аня.

– Да ни о чем! Что делать-то теперь?

– Вилка, пожалуйста, поехали со мной в Бутырку! Я умоляю. Может, хоть передачу примут.

– О чем речь. Конечно, поедем. Жена декабриста у нас уже имеется. Сухари купим по дороге. Кстати, сколько у тебя с собой денег? У меня по счастью с получки рублей пятьдесят, – Вилка извлек кошелек, пересчитал, – даже пятьдесят два.

– У меня около двух сотен. Константин Филиппович выдал на всякий случай. Он говорит, может, удастся заплатить, и мне устроят с ним встречу! – тут Аня опять зарыдала взахлеб.

Но встречу им не разрешили и денег не приняли. Впрочем, и передачу тоже. Вилка был в таком диком эмоциональном растрепе, что никак не мог сосредоточиться, и заставить в себе пробудится пожелание. Его душил гнев. На Олегову дурость, на мерзкую реальность законов, даже на плачущую Аню. Она-то где была, куда смотрела, когда ее любимый и единственный кидался кирпичами в стражей порядка! Вилка никогда не страдал излишним диссидентством, спокойно воспринимая окружающий мир и имея от него достаточную защиту, к тому же ни разу снаряд не падал столь близко от него. Но теперь дело коснулось его Друга. В своем роде почти брата, и возможная его утрата была Вилке непереносима.

А тут еще молоденький ВОХРовец, слышавший, как Аня умоляла его начальника, румяный сельский парень, сказал им вслед:

– Во-во, катитесь отсюда, интелехенты… – и добавил совершенно нецензурное слово, – всю страну взбаламутили. Пропишут теперь вашему корешу на всю катушку, туда ему и дорога.

И Вилку тотчас взорвало. Не в крик, а словно в молчаливом бесконечном космосе. Ощущение явилось новым и удивительным. То не была стена, да он и не желал беды дурачку-сержанту. Боль за Дружникова, собственная беспомощность, гнев на весь миропорядок вокруг вызвали вихрь, но не вне, а как бы в нем самом. Тело его будто бы повисло в безвоздушном пространстве, и он вопил, и вопил в пустоту. «Черт бы побрал эту страну! Черт бы побрал эти законы! Черт бы побрал всех ментов и коммунистов! К дьяволу все! Отдайте мне моего Друга!». Очнулся он уже на улице. Аня трясла его за плечи. Он пришел в себя, но странно, вихрь его не отпустил. Он все еще был внутри, и Вилка чувствовал, как растет его напряжение. В чем дело, он не мог понять. Но знал одно, так нужно. Зачем и кому, неясно и глупо спрашивать, но нужно.

В последующие дни вихрь в нем крепчал. Вилке уже начинало казаться, что его грудная клетка вот-вот не выдержит и лопнет. С Дружниковым, однако, и он, и Аня, и академик продолжали хлопоты. Константину Филипповичу удалось добиться свидания, и оно было неутешительным. Вилка, плюнув на достоинство и гордость, кинулся в ноги Геннадию Петровичу. Тот, человек все же справедливый и жалостливый, обещал помочь, но предупреждал, чтоб на многое не рассчитывали. Даже если удастся вытащить Дружникова из кутузки, все равно с университетом придется распрощаться. А вихрь в Вилке нарастал. Пока напряжение его не стало совсем невозможным. И однажды ночью, почти две недели спустя, он рванул. Вилка проснулся и тут же испытал облегчение. Наутро события покатились комом. Сначала на кухне Вилка с удивлением прослушал заявление какого-то ГКЧП о государственном перевороте. Потом позвонил Геннадий Петрович, велел передать Барсукову, чтоб никуда не лез, сидел дома, и вообще заболел на несколько дней. А Вилке приказал без возражений хватать Аню и срочно ехать к нему домой.

Дома у Вербицких оказались только Татьяна Николаевна и Катька. Обе растерянные и напуганные. Передали, что папа велел всем дождаться здесь.

К полудню Гена Вербицкий прислал машину с шофером и бумагу об освобождении Дружникова. И письмо, в коем приказывал срочно мчаться в Бутырку, он уже звонил кому надо, забрать оттуда Олега, потом вдвоем, без Ани, прибыть к нему. Куда, шофер знает.

Вилка и Аня, зареванная уже от счастья, кинулись выполнять поручение. Через час Дружников, небритый и в застарелых синяках, был уже на свободе и катил неведомо куда в «Чайке» Геннадия Петровича. Путь им вскоре преградила самая натуральная баррикада, из машины пришлось выйти. Но у водителя, видимо, имелись особые полномочия, отчего всех троих немедленно пропустили дальше. Тут только ребята смогли оглядеться.

– Вот блин горелый! Это ж «Белый дом»! – ахнул Дружников. – Нам что, сюда?

– Сюда, сюда, – подтвердил шофер. – Здесь сейчас штаб.

– Какой еще штаб? – не понял Вилка.

– Там объяснят, – коротко ответил порученец Вербицкого.

В маленькой комнатке шофер их покинул, сдав на руки нервному человечку в помятом пиджаке. Тот в свою очередь отпихнул ребят в угол, на стулья, велел ждать. Дружников и Вилка тихо присели. Отдыхать им пришлось недолго. Вскоре к ним подскочил все тот же измятый растрепа и сердито закричал:

– Чего расселись? А ну, живо за мной.

В соседней по коридору комнате шумела прорва народа. Человечек позвал громко какую-то Алину. К ним скоро подошла средних лет, солидно одетая женщина.

– Займи их делом. А то бродят тут, как неприкаянные, – велел ей человечек, и немедленно растворился.

Алина отвела их к дальней стене.

– Вот этот агрегат называется ксерокс. Будете множить листовки. Умеете обращаться? – с сомнением в голосе спросила она.

– Разумеется, – холодно ответил ей Вилка. В своем торговом ведомстве он видал и не такую технику.

И понеслось. Они печатали листовки, потом носили бутерброды, потом ели сами, потом немного спали на сдвинутых стульях. События вокруг происходили ошарашивающие. Только на следующий день к вечеру, когда немного стало понятно, чья берет верх, они попали, наконец, к Гене Вербицкому. Тот сидел в маленьком кабинетике с незнакомым, с иголочки одетым моложавым мужчиной, они пили коньяк из крошечных серебряных наперстков.

– Здорово, орлы! Гриша, познакомься. Это Виля, мой, можно сказать, крестник, это друг его, Олег. Да не смотри ты так. Парня прямо с нар выдернули. По политической проходил. Повезло ему, вовремя.

Тот, кого Вербицкий назвал Гришей, уважительно протянул руку:

– Приятно познакомиться. Григорий Аверьянович Яблочкин. Депутат.

– Поручкались и хорошо. Вилка, ну-ка налей всем по маленькой. Да-а, я вам скажу дела-а. Накрылись эти ГКЧПисты п…ой. Все к чертовой матери пошло. А мы отныне, стало быть, демократы. За то и выпьем.

Они выпили. Потом еще. Потом к Вербицкому пришли какие-то важные люди, и Вилке с Дружниковым пришлось уйти. Но на прощание Гена сказал:

– Да, вот что. Когда эта бодяга кончится, зайдите оба ко мне. Будет вам кредит и фирма будет. Как героям революции, и пострадавшим, – Гена хитро подмигнул Дружникову:

– А ты, парень, даешь! Не ожидал. Думал, еще один засранец. Значит, ошибся.

Они вышли. И тут Дружников спросил, полуобиженно, полунедоуменно:

– Чего ж так долго спасал? Я уж думал все, кранты мне. Откукарекал свое, и лучший друг кинул. Или рассердился? Да ведь я не назло. Случилось так, понимаешь. Вижу, народ валит. И сам не знаю, чего я полез.

– Я не кинул. И не рассердился. Разве что чуть-чуть. Дурак ты, все-таки. Тут странное вышло, – и Вилка рассказал Дружникову, что вышло и как именно.

Дружников, в отличие от Вилки сообразил сразу то, что Вилка не понял и до сих пор.

– Так ты из-за меня всю страну раком поставил! Это да! Все к черту, говоришь? Вот оно и пошло. Да удачно пришло! Милый ты, мой! – Дружников кинулся обниматься к Вилке. В этот единственный момент корысть покинула его, и пока она не вернулась, Дружников обнимал Вилку от всего сердца.

– Да ну! Ну тебя! Две недели как беременный ходил непонятно чем, пока не разродился! – Вилка сжимал Дружникова за плечи и плакал без стеснения. – А я ведь сразу не сварил, что это я! Только сейчас, когда ты сказал! Это какую же силищу мы выпустили на свободу!

– Здоровущую. Ты мой друг, и ты меня любишь. Это, брат, страшная сила! – сказал Дружников и опять был честен.

– А ты слышал, что Гена сказал? У нас будет фирма!

– Слышал, а то! Не глухой! И вот что. Знаешь, раз мы отныне деловые люди, мы тебя переименуем! – торжественно провозгласил Дружников. – Вилка – это для тебя теперь несолидно. Хочешь сам-то?

– А что? Хочу! – крикнул в восторге Вилка. – А как?

– Давай, ты теперь будешь Валька. Валя. И похоже. Имя интеллигентное!

– Давай. Все. С сей минуты я – Валька! – закричал на весь коридор Вилим Александрович Мошкин. – Нету больше Вилки! Ура-а!

UPGRADE! GO TO LEVEL TWO!

Игра вторая. Дорогой друг, Валька!

Тра-та-та-та!!!!!!! Не стреляйте в тапера, он играет, как умеет! LET'S GO! ПОЕХАЛИ?

Дело было вечером, и делать было нечего. Пришлось Зуле оставить теплый домашний уют, выйти на промозглую от осенних ветров и дождей улицу. Ехать на встречу с Дружниковым. Тот позвонил, велел прибыть к нему в офис после восьми, когда все разойдутся и будет пусто. И Матвеев отправился в Армянский переулок. Долго ловил частника, своя машина на беду второй день «загорала» в дружественном автосервисе, потом ехал через полгорода.

В офисе и правда, сидел Дружников один-одинешенек. Собственно, офис торговой фирмы «Дом будущего» всего-то являл собой две небольшие комнатушки, с нешуточной, однако, арендной платой. Кроме Дружникова и Вальки в штате пока значились еще только три человека: юная секретарша Оля, недавно окончившая курсы референтов, пожилая бухгалтерша Элеонора Петровна и Димка Алексеев, парень с Валькиной кафедры, соблазнившийся выгодным предложением подработать. Алексеев одновременно представлял собой транспортный отдел, ведал настройкой нехитрой компьютерной техники, и когда надо, был на подхвате, за неимением технического персонала в очередь с Олей подметал допотопным веником офис и выносил мусор. Оба директора, генеральный – Дружников, исполнительный – Валька Мошкин, в основном колесили по Москве из банка в налоговые органы, оттуда к Вербицкому и иным, нужным людям, утрясали вопросы, часто мотались по городам и весям от заказчиков к поставщикам и потом снова к заказчикам. За самоотверженную борьбу с реакционными захватчиками демократических завоеваний хозяева «Дома будущего» и в самом деле были премированы денежным кредитом аж в двести тысяч американских долларов, который тут же на корню весь и пошел в дело.

– А-а, это ты! – бросил Дружников вымокшему Зуле вместо приветствия. Он корпел над каким-то листком бумаги, от руки расчерченным на прямоугольники, в которые были вписаны непонятные аббревиатуры и сокращения, от некоторых прямоугольников к другим вели разноцветные стрелки.

– Звали? – так же коротко, но и опасливо откликнулся Матвеев.

– Звал, – важно ответил Дружников. – Ты вот что, друг мой ситный. Завтра я и Валька предложим тебе пост коммерческого директора, что-то вроде старшего экономиста. Или, как сейчас говорят, менеджера. Так ты откажись.

– За что? – захлебнувшись от незаслуженной обиды, воскликнул Зуля. – Я думал, вы… Я думал, мы…

– Нас…ть мне, что ты думал, – спокойно и грубо отозвался Дружников и снова уткнулся в свои прямоугольники. – Здесь ты мне не нужен. У меня на тебя свои виды.

– Какие? – спросил Матвеев, не ожидая ничего хорошего.

– Да успокойся ты! И давай без обид, – примирительно сказал Дружников, не желая сверх необходимого третировать Зулю. – Ты пока мирно получай диплом. И после иди служить государству. В министерство или еще куда. У твоего отца связи и я помогу. Станем тебя продвигать. На будущее. Понял, чего требуется?

– Понял, Олег Дмитриевич, еще бы не понять. Вы в самый корень зрите, как всегда, – отпустил комплимент Матвеев. На душе у него полегчало. Виды Дружникова на его персону как нельзя более устраивали Зулю. Для приличия он поинтересовался:

– Надеюсь, ваши дела в порядке?

– Дела как сажа бела, – осклабился в ответ Дружников. Это была шутка. – Меняем вот подъемные краны на сахар. С прибылью.

– Ну, еще бы! – поддержал с деланным энтузиазмом беседу Зуля.

– Фигня это, а не прибыль! И вообще, – тут Дружников с яростью отодвинул от себя листок, – чувствую себя, будто барахольщик какой. Шило на мыло. Краны, сахар, консервы! В сырьевую базу надо влезть и срочно, вот тогда будут дела! Кстати, нет ли у тебя на примете приличного человечка, но чтоб с головой? Только слышь, не шибко порядочного и чтоб за рупь воробья в поле загонял? Ась? А то мы с Валькой уже с ног сбились, не справляемся.

– Как же, есть такой, – ответил после недолгого размышления Матвеев. – С нашего отделения экономики и кибернетики. Аспирант первого года. Серега Кадановский. Сейчас он в общаге, в ДАСе им. Шверника обитает, сам питерский. Голова! Правда, раздолбай, но не через меру!

– Что раздолбай, то ладно. Я его к порядку живо приучу, за мной не заржавеет. А что голова, это хорошо. Ты вот что, завтра, как пошлешь нас подальше, так сразу его и помяни, и адресок подкинь. Остальное беру на себя.

Вечером следующего дня Валька с Дружниковым ехали в ДАС. Для удобства передвижений Дружников недавно сговорился в ближнем таксопарке с неким Мишей, старым волком московских автодорог, и тот за твердую ежедневную плату состоял теперь со своим такси при фирме.

– Жаль, что Зуля отказался, – все сокрушался по дороге Валька. – А как было бы хорошо! Старые друзья вместе одно дело делают. Как три товарища или три мушкетера!

– У каждого свое «хорошо». Нельзя же силой навязывать. Так уж совсем не по дружбе, – наставительно ответил Дружников.

– Это, да. Может, у Зули к предпринимательству душа не лежит. Хотя и у меня не лежит тоже. Но я же стараюсь. Ради общего дела, – как бы споря сам с собой, рассуждал Валька. – Еще неизвестно кого Зуля нам подсунул. Едем, как на смотрины.

Припарковались в сторонке, и Валька с Дружниковым пошли вдоль асфальтированной дорожки по направлению к вахте. Матвеев адреса конкретного не дал, сам не знал номера комнаты своего протеже. Сперва следовало выяснить у дежурного, где проживает аспирант Кадановский.

Но выяснять, однако, ничего не пришлось. Подойдя совсем близко к ДАСу, Валька и Дружников сподобились быть свидетелями следующей захватывающей драмы. Под окнами подпрыгивал и бесился взмыленный, разъяренный рыжеватый парень джинсово-фарцового вида, примерно одних с ними лет, швырялся комьями земли и мелкими камнями в окно второго этажа и визгливо кричал одну и ту же фразу:

– Кадановка, долб, отдай деньги! Сволочь!

Валька и Дружников остановились понаблюдать. Парень еще несколько минут кидался в окно и кричал, потом приморился и затих, однако, не ушел, продолжал стоять и выжидать неизвестно чего. Вскоре многострадальное окно приотворилось, из него опасливо выглянула лохматая кудрявая голова и стала озираться по сторонам. Однако прежде, чем ее заметил скандальный оппонент, Дружников обратился к ней первым.

– Эй, дятел, не ты часом будешь Сергей Кадановский? Мы от Матвеева, – на всякий случай предупредил настороженного собеседника Дружников, глядя на него снизу-вверх.

– Ну, я Кадановка. А вам чего надо? Авессалом сказал, что придут люди, а зачем, не сообщил.

Тут к Вальке и Дружникову подскочил джинсовый парень и закричал уже им:

– Он и вам должен? Хрен дождетесь. Я за ним уже второй месяц бегаю! – и парень опять завопил в сторону окна:

– Ну, все, муха, дустотрава, арматура! Окабаневшая профура! Смотри, Кадановка, поймаю, ноги из жопы вырву!

– Погоди, командир, не трави попусту! – осадил его Дружников. – Он отдаст. Я ручаюсь.

«Джинсовый» орать перестал, внимательно посмотрел на Дружникова. И неожиданно мирно сказал:

– Ладно. Раз ты ручаешься. Кстати, если нужны будут родные фирменные шмотки, звони. Сделаю в лучшем виде, – парень протянул Дружникову самодельную визитку, – Спроси Рыжего Рольфа. Это я.

Но тут со второго этажа закричал уже пресловутый Кадановка:

– Эй ты, хмырь! Какого лешего ты за меня обещалки раздаешь? Я тебе, вроде, не должен и вообще, первый раз вижу! А денег нету! Нету денег! Хоть режь! И отдавать нечего!

– Так вот! – спокойно ответил ему Дружников. – Чтоб было что отдавать, и чтобы вообще деньги были, и чтоб было их много, ты сейчас быстренько спустишься за нами вниз. Понял?

Кадановка торопливо кивнул из окна, и тут же пропал. А через минуту он уже выскочил на улицу, в модной «варенке» на голое тело, пластиковых шлепках и бесформенных спортивных штанах, протянул руку, сначала Дружникову, потом Вальке:

– Ну, привет. Я Сергей. А зовут меня Кадановкой. Это прозвище такое. Пива хотите? Угощаю, – и нарочито обаятельно улыбнулся, показав во всей красе ровные зубы, сверкающие белизной.

С появлением в их узком кругу новобранца Кадановки деловая атмосфера в офисе плавно приобрела несколько балаганный оттенок, но зато работать действительно стало легче. Переложив на нового менеджера почти всю повседневную беготню и текучку, Валька и Дружников не прогадали. Матвеев не обманул: Кадановка хоть выглядел и вел себя как коверный клоун, но парень был головастый. Инструкции, даденные только раз, усвоил немедленно, и более с вопросами не лез, делал свое дело. После первого же визита в «МОБ», то бишь в «Московский Отраслевой Банк», Кадановка перезнакомился с половиной операторш и кассирш, за что и приобрел кучу вольностей и привилегий. Заданные ему расчеты грядущей прибыли совершал со сверхзвуковой быстротой, без всякого компьютера и даже калькулятора. И постоянно просил денег в долг. Дружников, даром что был по-деревенски прижимист, однако, после длительных, берущих за душу театрализованных вымогательств, средства одалживал, но не полностью, а так, чтоб на кота было широко, да на собаку узко. Впрочем, займы Кадановка не возвращал никогда, погашая кредиты безоглядной преданностью интересам Дружникова и потрясающей, абсолютно безотказной работоспособностью.

Тем временем Валька и Дружников приступили к следующей части выработанного Олегом плана.

– Предприятия у нас в основном пока еще принадлежат государству, – поучал Дружников Вальку, – но это не значит, что мы не можем напрямую торговать их продукцией. Да большинство директоров так и делают, создают «буферные» фирмы и воруют почем зря. Если, конечно, есть чего.

– Олег, погоди, но мы же не собираемся красть? – озадаченно спросил Дружникова Валька. – Ты же сам говорил, надо поднимать экономику будущего. Но не на ворованные же деньги?

– А на какие? – едва сдерживая подступившее раздражение, спросил Дружников. С Валькой то и дело возникали проблемы. Во всем желая видеть одну лишь светлую перспективу, он чинил немалые преграды на пути Дружникова, и Олегу порой приходилось являть чудеса изобретательности, чтобы выставить собственные нелицеприятные нужды в более-менее приемлемом для компаньона свете. – Кто нам даст за просто так? А даже если и дадут, то это будут те же самые деньги, только украденные чужими руками. Пойми, это временная мера. Или играем по правилам, или лучше было вообще не влезать. А иначе, ну пожелай просто, чтоб всем тут же, немедленно стало хорошо.

– Я же не могу. Ты знаешь, – жалобно ответил Валька.

– То-то же! Не можешь! А я могу? Мне оно душевно, из чужого говна по копеечке на конфетку выгребать? Работать надо больше, а мыслью по древу растекаться меньше. И еще. Послушай мой добрый совет. ЗАБУДЬ! На время забудь про свою великую цель, иначе никогда до нее не доберешься. Помяни мои слова! Смотри на то, что под ногами, а не над головой. Решай сегодняшние задачи, и заглядывай не дальше, чем в послезавтра.

– Да я понимаю. И я же не отказываюсь. Я постараюсь пока забыть, раз нужно. Может, и вправду станет легче. Но конкретно-то, что делать? – вернулся в деловое русло Валька.

– Конкретно, на следующей неделе летим на Южный Урал. Есть там невидный городишко, дрянь, захолустье, и название подходящее: Мухогорск. В этой дыре дыровой единственная достопримечательность. Горнорудный обогатительный комбинат. Сокращенно МуГОК. А именно, современный завод, выплавляющий медь. По нынешним временам, считай, что золото. Надо повидаться с одним человечком. Звать его Семен Адамович Квитницкий, заведует сбытом продукции. Вот с ним и потолкуем. По душам.

– Откуда такой взялся? – с интересом спросил Валька.

– А надо в люди почаще выходить. Сто раз уже тебе повторял. Помнишь, прошлой пятницей в «МОБе» устраивали фуршет для постоянных клиентов? Ты еще ломался: «не пойду, не хочу, показуха»! Так вот, пока ты девочку изображал, я там лицом торговал. И наторговал, между прочим. То, да се, слово за слово, выпили, визитками обменялись с этим Семеном Адамовичем. Он, кстати, водку жрать горазд, стаканами, даром что еврей. Хотя может, и не еврей. На рожу, так точно не похож, скорее на купца-старообрядца, и голос громовой, аж уши закладывает.

В понедельник вылетели в областной город Каляев, к чьей юрисдикции и был приписан районный Мухогорск. Чтоб дальше добираться уже своим ходом до места. Валька хотел поездку отложить хотя бы на день, очень нужно было показаться на кафедре, последний год в университете и диплом на носу. Но Дружников саботаж пресек в корне. Велел Кадановке съездить на Воробьевы горы, утрясти вопрос. Впрочем, в последние месяцы это стало уже в порядке вещей. Времени и простых, физических сил на учебу у Вальки и Дружникова уже не оставалось и в малой мере, оттого взаимоотношения с курсовым и кафедральным начальством регулировались преимущественно материальным путем. Прежде богатый, а теперь совершено осиротевший факультет подачки от состоятельных студентов принимал охотно, да и куда было деваться! Валька и Дружников помогали с оргтехникой, подбрасывали и деньжат в виде грантов в безналичном переводе на свои обнищавшие кафедры, за то и оделялись благодарностями и оценками. Дружникову даже обещались красным дипломом. Вальке было все равно.