Текст книги ""Фантастика 2024-54".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Ольга Болдырева

Дружников скоро придумал. План, простой, как все гениальное. Как заставить дядю и племянника Беляевых расстаться, причем совершенно добровольно, с принадлежащим им пакетом акций.

– И плевать по какой цене, возьмем кредит. Тебе организовать такую ерунду – раз плюнуть. Может, и желать ничего не надо. Под Мухогорский ГОК нам любой банк даст. Да еще упрашивать будут, – разъяснял Вальке детали операции Дружников. – А Гене Вербицкому какая разница, с кем спать? В смысле, иметь дело? С нами даже лучше. Все ж таки, свои люди. Он и сам не допустит, чтобы завод попал в чужие руки.

Так-то оно так, думалось Вальке, но уж очень рискованное предприятие затеял его друг. Отважное, и на Валькин взгляд, совершенно справедливое. От самого же Вальки требовалось лишь пожелать Дружникову удачи в одном единственном разговоре. По сути, разговор этот представлял собой примитивную форму доноса, но так Беляевым и надо. Как говорится, кто с мечом придет. О подлинных намерениях дяди и племянника Валька ни малейшего понятия не имел, прямого общения с ними избегал, а Дружникову на слово верил безоговорочно. К тому же затея Олега совсем не казалась Вальке закулисной подлостью. В ней скорее было нечто, отдававшее Шервудским лесом и затаившимися в нем Робином Гудом «со товарищи».

А затевал Дружников смелую до глупости каверзу. Имея некоторые связи наверху, недаром же он окучивал Московские огороды, Дружников решил выступить с легкими жалобами и тяжелыми разоблачениями перед знакомым ему Помощником. Страшно сказать, самого Президента. Разоблачать он, само собой, имел в виду дядю и племянника Беляевых. И за приличную мзду. Сложность заключалась лишь в том, что и Беляевы имели не одну волосатую лапу там, где надо, и тоже могли влиять на настроения в верхах. Но у Дружникова была козырная карта, которая дяде и племяннику даже во сне не снилась. Валька. Именно Валька мог сделать так, вернее, пожелать, чтобы Помощник выслушал и принял близко к сердцу интересы именно Дружникова, и мзду бы возжаждал принять только от него и ни от кого другого. А затем натравил бы на неудачливую родственную парочку Генеральную прокуратуру. Нет, конечно, никто не собирался упечь Беляевых на ту самую «зону», которую, по уверениям Дружникова, они мечтали воссоздать в Мухогорске. Тут и у Вальки, и у Дружникова руки были коротки. Но вот явственные пожелания, идущие с головокружительной высоты власти, и тонкие намеки должны быть поняты дядей и племянником с полуслова. Собрать манатки и денежки, какие удастся прихватить, и убираться с глаз долой на тропические острова или западноевропейские просторы, по желанию. Сидеть там тихо и не отсвечивать.

Дружников обещался все сделать сам, от Вальки требовалось, когда наступит ответственный момент, пожелать ему удачи в бою. Дружников, вместе с опасливым Каркушей и бесшабашным, на все готовым финдиректором Кадановкой составили с акробатической ловкостью необходимый документ. Позволявший в случае нужды взять Беляевых за горло. Ну, или за то место, за которое обычно принято брать слишком удачливых бизнесменов. От всех остальных заинтересованных лиц, план, само собой, держался в строжайшей тайне. Да и Каркуша с Кадановкой мало представляли, какой именно цели послужат хитро подобранные и составленные бумаги.

Когда настал день «икс», Валька прибыл в Москву. Ему казалось, что в столице, вблизи места непосредственного действа, собраться будет легче. Дружникову тоже добавляло уверенности Валькино присутствие. Мало ли что, вдруг флюиды окажутся менее эффективны на расстоянии.

У Вальки имелась и еще одна причина, по которой он со всем пылом души втравился в это, прямо скажем, не самое красивое на свете предприятие. Недавно, всего месяц назад, на свет появился маленький Павлик Дружников. И это событие странным образом перевернуло Валькино мироощущение. Аню, после злополучного дня рождения, он не навещал, и почему-то, не желал этого. Он даже не поздравил ее, ни лично, ни по телефону, а все нужные к случаю слова произнес перед Дружниковым, с ним и выпил за здоровье матери и младенца. Но вот сам новорожденный Павлик… В Валькином сознании этот ребенок вызвал неожиданную метаморфозу. Павлик, которого Валька ни разу не видел даже на фотографиях, каковых пока не имелось в наличии, не ассоциировался для него никоим образом ни с Аней, ни с Дружниковым… А с покойным папой Булавиновым, чье имя малыш и унаследовал. И Валька полюбил его заочно, как продолжение чего-то такого в своей жизни, что безвозвратно ушло и потерялось во времени, а вот теперь отчасти вернулось. Ему захотелось, чтобы Павлику хорошо было в мире, в котором он как бы заново родился. Чтобы к моменту, когда Анин ребенок вырастет, и станет понимать, в этом его мире не существовало «зон» на месте рабочих поселков, старух с голодными глазами, интеллигентных профессоров с растерянными лицами, и бритоголовых братков с диктаторскими «пушками». Поэтому – надо помогать и отцу Павлика, который, конечно, далеко не ангел, как с некоторой печалью начал осознавать Валька, но все равно, лучший и любимый его друг. Вдобавок твердо знающий, что именно требуется сделать для светлого будущего, пусть и не вполне чистыми руками. И Валька поневоле впадал в весьма распространенное человеческое заблуждение о том, что грязные методы при достижении благой и высокой цели могут не опорочить последнюю и не превратить ее в свою же противоположность.

Итак, Дружников отбыл с эскортом на знаковую в своей судьбе встречу. А Валька заперся наглухо в его кабинете, отключил мобильный телефон, и категорически велел секретарше Вике ни с кем его не соединять. Даже если на офис «Дома будущего» начнут падать камни и сера с небес, а хулиганы сообщат, что в подвале заложена бомба. Длинноногая, пышногрудая Вика сильно удивилась Валькиному распоряжению, отчего ее кукольное личико приняло туповатое выражение, но, как и положено классной секретарше, на словах не выразила ничего, кроме: «понятно» и «хорошо». Своим рабочим местом Вика дорожила.

«Дом будущего» занимал уже не этаж, а все здание целиком, выкупленное у окружного муниципалитета в бессрочную аренду. Старый, поверхностно отреставрированный особняк теперь напоминал деловито гудящий муравейник. Шумы от его неустанной, хлопотливой деятельности пробивались и через наглухо запертую дверь кабинета, но Вальке они нисколько не мешали. Сосредоточиться он мог и в самой нерасполагающей к медитациям обстановке. Его нынешнее уединение скорее служило некоей данью ритуалу, сопровождающему особо важные пожелания удачи. Но вот странное дело, сказал Валька сам себе, устраиваясь поудобнее в огромном, монументальном рабочем кресле Дружникова, собственно вихрь удачи уже давным-давно не является ему. С тех самый пор, как он, Валька, полностью посвятил себя делам Дружникова. Ни один человек после его дорогого друга не был более удостоен его симпатией в мере, достаточной для явления вихря. У Вальки словно бы не оставалось на это душевных сил. Но он прозревал и иной, истинный ответ. Вихря, красочного и полного восторга, отныне не будет никогда. Он обменял его на сомнительную способность искусственного управления личными эмоциями и утилитарное, насильственное использование своего дара. И вовсю отныне колол орехи королевскими печатями, как нищий принц у Марка Твена.

Зато оставалась стена. К ней и за нее дорога была открыта и доступна в любое время. Но Вальку это обстоятельство мало сказать, что не утешало.

Однако, настала пора сосредоточиться, и Вальке пришлось отбросить посторонние переживания. Что он и сделал, быстро, привычно, легко.

Дружников прибыл на встречу в точно оговоренное время, но дожидаться ему все же пришлось около получаса. Неофициальное рандеву было назначено в номере гостиницы «Националь», словно бы невзначай, но Дружникова именно такая осторожность Помощника устраивала более всего.

Разговор начался и покатился в нужном Дружникову направлении с поразительной легкостью. Помощник не только слушал внимательно, но и с немалой долей доброжелательности, словно именно к Дружникову он ощущал особенное расположение. «Валька. Это, конечно же, Валька. Делает свое дело», – отметил про себя Дружников, не прерывая, однако, изложения вопроса Помощнику. Но внутренне он позволил себе немного расслабиться. Уже было ясно, что и Помощник, как многие до него, находится в состоянии горячей заинтересованности и внезапно вспыхнувшей симпатии к нему лично, и не мечтает ни о чем ином, как принять участие в предстоящей авантюре. Правда, сумму за участие Помощник обозначил несколько выше той, на которую рассчитывал Дружников, и, видимо, никакой Валька своекорыстие важного чиновника ослабить бы не смог. Но Олег Дмитриевич согласился не раздумывая. Важно было, что Помощник ответил принципиальным сотрудничеством. Расстались они чуть ли не друзьями.

Вернувшись в офис, Дружников сообщил Вальке: дело, считай, сделано. Более того, Помощник клятвенно заверил Дружникова, что о его личном вкладе в устранение дяди и племянника никому, а последним в особенности, ничего известно не будет. Вальке теперь предстояло вернуться на завод, а Дружникову продолжать старания в Москве.

Через неделю Генеральная прокуратура возбудила уголовное дело. О государственных хищениях в особо крупных масштабах. Дружников ощутил себя на утыканном иголками стуле, с которого он не имеет возможности встать, а должен выжидать и высиживать положенный срок. Однако, рассиживаться ему было по сути некогда. Не сегодня-завтра, если Беляевы не полные идиоты, они выйдут на него с интересным предложением, а, чтобы это предложение принять, Дружникову необходимо иметь в своем распоряжении достаточную денежную сумму. Стало быть, предстоят хлопоты.

Но ни хлопоты, ни напряжение охотничьего азарта, ни ощущение головокружительного риска, вызывавшее кризисное состояние нервов, не портили настроения Дружникову. Он ОЩУТИЛ. Нечто, чего в помине не было раньше. Его удача давала след. Хотя слово «след», пожалуй, и не являлось точным определением. Скорее она увеличила свою внешнюю протяженность. До этого момента Валькина удача была строго конкретной и направленной, то есть действовала в заданном секторе некоторое, ограниченное время. А в периоды между пожеланиями паутина выполняла скорее охранительные функции, хотя несла с собой некий общий благоприятный фон, однако, не прогнозируемый в своих проявлениях. Теперь все было иначе. Дружников будто видел, но не глазами, меру отпущенной ему удачи, напоминавшую комету с хвостом. Откуда-то само собой он понимал, что, пока хвост тянется и не сойдет на «нет», его можно поворачивать и им можно управлять. Дружников попробовал, и действие у него получилось, хотя потребовало немалых усилий. Нет, конечно, это не были полноценные желания, потому как не выходили за рамки хвоста кометы. Но вот, к примеру, влиять в нужную сторону на Помощника в процессе их дела он сумел и сам, не обращаясь за помощью к Вальке. Более того, Дружников точно знал, как это сделать, словно внутри него паутиной было заложено некое руководство по употреблению, которое и раскрылось перед ним в назначенное время. И порой, внутри себя, не в физическом теле, а как бы вытекая из его сущностного «я», Дружников улавливал легкие движения. Будто нечто, крепко спавшее до поры, вступило в стадию пробуждения, вот-вот очнется от дремы и уже ворочается и подает признаки жизни. Он не сомневался ни минуты в том, что это такое. Вечный двигатель в нем почти оформился и созрел, еще немного, и он начнет свою работу. Ставить в известность Вальку о происходящих с ним переменах Дружников не спешил, точнее сказать, он не собирался этого делать. Оружие увеличивает свою силу оттого, что пребывает в секретности. К тому же Валька мало чем мог помочь Дружникову. Насколько Олег знал, сам Валька никогда не ощущал удачи и ее потоков внутри себя, а только вне, по отношению к другому. Его чувства ограничивались восторгами от кружения и взрывов вихря. И Дружников знал, почему это так. Валька был лишь податель жизни вихря, Дружников же был его владельцем. Так отличается врач, дающий лекарство пациенту, от самого больного, внутри которого лечебное химическое вещество производит свое действие. Врач наблюдает, прописывает и советует, но изменения происходят не в нем.

Дружников, хоть отныне и был уверен, что все правда, и надежды его сбудутся, однако, приготовился к ожиданию. Впрочем, ждать теперь предстояло легко и радостно, ибо присутствовала уверенность в конечном успехе. Но вряд ли это случится завтра. Чтобы достаточно окрепла паутина Татьяны Николаевны Вербицкой, понадобилось без малого пятнадцать лет, и даже сейчас Валька время от времени продолжает ее питать, хотя и нечасто. Вечный двигатель у Татьяны Николаевны не получился. Сам он на протяжении восьми лет вбирал в себя мощнейший поток пожеланий удачи, и вот только-только ему вышло первое обещание на будущее. Но вышло. И это было важнее всего. Дружников, находясь во власти внезапного радостного порыва, хищно потер руки. Ничего. Он подождет. Подождет.

Беляевы вскоре действительно потребовали от Дружникова спешной и тайной встречи. Словно царские офицеры, ищущие спасения от ВЧК. Судя по всему, земля плавилась и утекала в трещины под их заплетающимися ногами. Дружников предусмотрительно пригласил на встречу и Вербицкого. Слухи о кознях, затеянных прокуратурой, шустрыми блохами давно прыгали по деловым кругам, и Геннадий Петрович, понятно, был в курсе событий. И даже, к радости Дружникова, первым высказался о возможности обращения к ним дяди и племянника с интересным предложением. Дружников и Вербицкий тут же и составили комплот. Об участии Олега в инсценированном гонении на обоих Беляевых сам Геннадий Петрович ничего не знал, Помощник сдержал свое дорогостоящее слово. Да если бы и узнал, то все равно бы изумился и не поверил. Дружников, слов нет, человек рисковый, но не безумный.

Переговоры были стремительны и бурны. Дружников выиграл и их. И опять не без Валькиного участия. Однако, вмешательство его дорогого друга ныне не задевало Дружникова. Скорее наоборот, неудержимое его желание кричало и требовало: «Больше, больше удачи!». Каждый лишний кирпичик, заложенный Валькой в основание его нового будущего, приближал вожделенный час освобождения.

Акции переделили по-новому. Пятьдесят один процент «Дому будущего», читай, Дружникову, двадцать пять Вербицкому и его друзьям, остальные решено было оставить до поры в руках второстепенных вкладчиков. Беляевы тихо отбыли на постоянное место жительства: дядя – в гостеприимный Израиль, племянник – в далекие американские штаты. На заводе состоялись внеочередные перевыборы, и Дружников отныне являлся не только Генеральным директором ГОКа, но и Председателем совета его директоров. А для Вальки места в совете опять не оказалось. И он опять не придал этому никакого значения. Хотя даже для «Армяна» нашлось директорское кресло.

Впрочем, положение Вальки на комбинате никак не изменилось. По-прежнему все внутренние заводские дела лежали на его плечах. Дружникову было не до мелочей, связанных напрямую с управлением комбинатом, да и вряд ли теперь он мог бы соперничать с Валькой в этой сфере. К тому же он готовил новый захват. И атаковать намеревался сразу в нескольких точках. В первую очередь Дружников начал конкретные переговоры для выкупа производства медного кабеля и проволоки в соседнем районе, что давно уже собирался сделать, но мешала морока с Мухогорскими делами. Теперь руки у него были развязаны. К тому же требовалось как можно скорее осуществить договоренность с Вербицким и посадить на обещанное им место советника по экономике при Каляевском губернаторе своего человечка, пока Геннадий Петрович не передумал. Место то выходило гиблым, и работа на нем предстояла грязная, но и намеченную на место кандидатуру Дружникову было ничуть не жаль. Он намеревался пересадить с ухоженной московской делянки под бок губернатору Зулю Матвеева, нежелательного и обременительного свидетеля собственного темного прошлого. Рано или поздно от Матвеева придется отделаться, так пусть еще раз послужит на пользу Дружникову. Олег Дмитриевич был умен и дальновиден, и предчувствовал уже сейчас, что настанет такой момент в его головокружительном подъеме, когда и сам Геннадий Петрович Вербицкий окажется ему помехой. Дружников хотел себе в будущее владение целую область, да и ту, как ступеньку на следующий этаж власти. Сани же он привык готовить летом. Одна только сложность неперепрыгиваемой канавой виделась ему на пути. Вербицкий – это тебе не Беляевы. За ним – Татьяна Николаевна, за ней вихрь, а за ним Валька. Тут нахрапом не возьмешь. Но Дружников не сдавался и в более безнадежных ситуациях, не собирался делать этого и сейчас.

Валька, на другой день после выборов нового совета, словно ангел, несущий благую весть, радостный вошел с утра в кабинет к Денису Домициановичу:

– Что же, поздравим другу друга. С победой. Наш теперь завод, и мы на нем хозяева. Ох, и натворим мы с вами дел! – и Валька чуть ли не полез обниматься к Порошевичу. Но выражение лица Дениса Домициановича его осадило и сбило с толку.

– Валя, не пойму, чему ты радуешься? – тревожно и грустно спросил Денис Домицианович. – Нас вчера раздели и распяли, а завтра пустят по миру. Я, конечно, и мысли не допускаю, что ты тоже приложил к случившемуся руку – вон, тебя даже в совет не пригласили. Но и твоих восторгов я не понимаю. Или ты, быть может, как раз сегодня утром сошел с ума? К общему прискорбию.

– Денис Домицианович, дорогой! Да что это с вами? Ведь Беляевых нету больше. И контрольный пакет у «Дома будущего»…

– То-то и оно. Последний, слабый, кордон разрушили. Теперь беспредел начнется. Беляевы, те хоть местные были. Можно даже сказать, свойские. Один брат бывшего первого секретаря обкома, покойного Юрия Кондратьевича, светлая ему память, другой – сын. У них совесть, пусть какая-никакая, но присутствовала. И оба люди вменяемые. А нынче все. Приплыли. Твой Дружников – это худшее, что могло случиться с комбинатом.

– Господь с вами, Денис Домицианович! Все как раз наоборот, – поспешил разуверить его Валька, несколько изумленный неожиданным выпадом Порошевича. – И вы никогда раньше плохо про Олега Дмитириевича не говорили.

– Не говорил. Не в моих правилах хаять в лицо близкого тебе человека. Вы ведь с Дружниковым не разлей вода. Хотя ума не приложу, что может связывать таких различных между собой людей. Да я грешным делом думал, что ты и без меня все про своего дружка знаешь. Выходит, был не прав. Выходит, ты, Валя, куда больший дурак, чем я предполагал, – с некоторым вызовом постановил Порошевич.

– Уверяю вас, вы ошибаетесь. Об Олеге Дмитриевиче многие и до вас имели негативное впечатление. И меняли его впоследствии. Все отныне будет по-другому. И на комбинате, и в Мухогорске начнется новая, замечательная жизнь. Ну, я вам обещаю, – в Валькином голосе слышалась и мольба.

– Могу себе представить, – ответил Порошевич, и будто закрыл вопрос. Но и счел уместным напутствовать Вальку странными словами:

– Вот что, Валя. Чтобы ни случилось, ты запомни. В любой момент ты можешь прийти ко мне – моя дверь для тебя открыта. И мой тебе совет: поскорее очнуться и понять, на каком ты свете. И с кем. Не то поздно будет.

Больше к этому разговору ни Валька, ни тем более Порошевич не возвращались. Хотя между ними возникло нечто, вроде тайного содружества, сильно отдающее подпольем. И Валька, даже против собственного желания, впервые за весь срок своей дружбы с Олегом, задумался о том, что же в действительности видят его глаза и слышат уши. Но время для выводов еще не настало. Время же для исправления ошибок было безнадежно упущено. Валька об этом не знал.

Как ни пытался напугать Вальку тягостными пророчествами Денис Домицианович, жизнь в Мухогорске текла именно тем чередом, который на радостях предположил и предсказал Валька. Реальная власть на комбинате, а значит, и в городе, перешла в руки «вечернего» клуба. Если же в совете вспыхивали внезапные и частые очаги несогласия, то Порошевич и Юрий Тарасович Дикой, как полновесные директора с правом голоса, бросались в бой и тушили зловредное пламя. Дружников в дрязги на совете не вмешивался, был нейтрален и словно бы равнодушен к исходу сражений, хотя речь шла об ограничениях его же собственной сверхприбыли. И потому лагерь «вечернего» клуба побеждал. Совет советом, но раз хозяин контрольного пакета самоустранился и молчит, стало быть и последнее слово будет за теми, кому принадлежит действительная, а не номинальная власть над комбинатом.

Особые хлопоты доставляли клубу «Армян» и капризный Семен Адамович, иногда к ним примыкал и Кадановка, тоже вошедший в совет, но был непостоянен, как ветреная барышня. Серега Кадановский своим голосом дорожил, и бесплатные услуги не числил в добродетелях. Потому, всякий раз за его участие «Армяну» и Квитницкому приходилось делиться с Кадановкой куском. Дружников финдиректору на беспринципную корыстность не пенял. Его забавляли и претензии Кадановки и его флюгерные выкрутасы, так легко управляемые и прогнозируемые с помощью переменчивых денежных течений. Для «Армяна» и Семена Адамовича финдиректор служил своего рода жупелом, дохлым насекомым в тарелке вкусного борща, головной болью и свечкой от геморроя одновременно. Дружникову же он все более нравился, а суетная маята «Армяна» и Квитницкого с привлечением зыбкого в моральных устроениях Кадановки на свою позицию доставляла созерцательное удовольствие. Тем более, что финдиректор допускал вольности только до тех пор, пока их допускал в свою очередь Дружников, и никогда не стал бы он плеваться против встречного ветра. Иванушка Каркуша в тех баталиях не участвовал, старался делать вид, что его лично не интересует ничего, кроме юридической документации.

Скоро члены клуба установили тот факт, что зловредный тандем «Армяна» и бывшего начальника сбыта можно отчасти нейтрализовать, предоставив им внешние привилегии. Так были им выделены и роскошно обставлены несколько дополнительных кабинетов, отремонтирован специально для утех и загородный директорский дом отдыха. Клуб старался не замечать ни их барской бесноватости, ни масштабных попоек с мэром Извозчиковым на лоне природы и в гостинице, ни мелких безобразий с местным женским полом, ни темных делишек с муниципальной городской казной. Дружников тем временем продолжал сохранять безучастный вид.

А в жизни Вальки случилось и приятное обстоятельство. В область из Москвы переехал старый его друг Зуля. Оставив неплохое и перспективное место в министерстве финансов, где, между прочим, Матвеев успел дослужиться до начальника отдела, однако, не без помощи некоего Дружникова. Лично Вальку выбор Матвеева, мало понятный для успешных столичных делопроизводителей, ничуть не удивил. Что же, Олег умел увлечь за собой куда более несговорчивых и высокопоставленных бонз. Валька рад был и тому, что старый его школьный приятель теперь причастен к одной с ним идее, и плывет в той же лодке. Матвеев часто наезжал из областного Каляева в Мухогорск, повидаться и поболтать, иногда и просто распить бутылочку в дружественном кругу. Из его отрывочных замечаний, впрочем, случайных и без лишней откровенности, Валька понял, что Матвееву на его месте в области приходиться несладко. Что Дружников вынудил его занять позицию конфронтации по отношению к губернатору и людям Вербицкого, а сам никак не пытался при этом защитить или поддержать Матвеева, делал вид, что новый советник действует исключительно по собственной инициативе. Зуля в результате собирал на свою шкуру все злоядные колючки административного чертополоха. То есть, попросту был для губернатора и его приближенных чужим, нежелательным элементом, изгоем, гнойным фурункулом, который и сам не пройдет, и резать его опасно. Матвеев в последнее время стал выглядеть неважно, потерял былой лоск, осунулся лицом и несколько опустился в быту. Лена переехать в Каляев не пожелала, да и служба удерживала ее в Москве. Но Валька знал, что Зуля отнюдь не живет монахом, то и дело заводит необременительные связи, в основном с женщинами в возрасте. Что тоже не добавляет ему популярности в губернаторском кругу. Однако, Зулины намеки и смутные жалобы рождали некоторые недоумения. О чем однажды Валька и сказал напрямую:

– Может, ты чего-то недопонял или понял неправильно? Зачем Олегу настраивать тебя против Геннадия Петровича и его окружения? Ведь мы давно уже одно дело делаем. Да без Гены вообще бы нашего «Дома будущего» не было. Мы, так сказать, вечные и благодарные союзники.

– Там своя политика, – уклончиво ответил Матвеев. Было видно, что разговор о Вербицком ему не нужен и неприятен.

Но Валька нежелание Зули проигнорировал, на его взгляд вопрос следовало разъяснить до конца:

– Может, Олег не причем? Может, ты затеял игру на свой страх и риск? Зуля, это так?

– Так, так! Все, доволен? Вот, я сознался! И хватит об этом! – внезапно сорвался в визгливом, гневном вопле Матвеев. Потом, однако, взял себя в руки:

– Я тебе ничего не говорил, ты от меня никаких комментариев не слыхал. Может, я не так понял. Может, Дружников не так сказал. И довольно, и будет. Я к тебе приехал отдохнуть и расслабиться, а ты из меня душу вымораживаешь.

Матвеева же Валькин штурм не на шутку испугал. Зуля корил себя за несдержанность, за распущенные нюни, за легкомысленное беспамятство. С кем говорил, и, главное, зачем? Валька в этой игре за болвана, а он к нему за сочувствием! Матвеев-то прекрасно понимал, что от него надо Дружникову. Что Дружников представляет из себя на самом деле, кому же знать, как не ему, Зуле? Он сам его выбрал и сам направил, и вот настал его черед платить. Впрочем, Матвеев на сложившуюся ситуацию имел свой, далекий от трагизма взгляд. Конечно, сейчас ему несладко, и нынешняя служба больше походит на волчий капкан. Но как только Дружников предложил ему переезд и участие в своих делах, Матвеев согласился, не колеблясь и не раздумывая ни минуты. Он давно этого ждал и давно на это надеялся. Должна же выйти и ему рано или поздно заслуженная награда. Теперь Дружников привлекал его непосредственно к своим интересам, оделял ролью соглядатая и дерьма в вентиляторе, приближал и брал в команду. Оставалось еще немного запачкать руки и потерпеть обиды, а тогда… Тогда и он, Зуля, получит все, что ему причитается. Когда Валькины часы уже тикают на исходе, да и очередь Гены Вербицкого видна не за горами. А он, Матвеев, окажется с победителем в надежде на свой собственный, крохотный лавровый венок. Все же он у Дружникова главный консультант и доверенный хранитель тайны – сколько вместе выпито, и не передать. Неужто это ничего не значит?

Матвеев начисто забыл, что во времена совместных эскапад по столичным, ночным заведениям, пил в основном он, а Дружников больше спрашивал и слушал. И что история и литература с примерами писаны и доступны даже для круглых дураков, надо лишь захотеть примерить на себя и понять. Но Матвеев, стоя на гребне волны, ощущал лишь ее стремительное движение, упуская из виду, что, достигнув берега, волна свернется в прибое и неизбежно накроет его с головой.

В клубе к Матвееву отнеслись настороженно. Выпивать с ним, конечно, выпивали, но лишнего не говорили и не обсуждали вслух. Порошевич даже предостерегал Вальку:

– Все же странные у тебя друзья-приятели. Один паук-кровосос, другой мокрица скользкая. Вот и верь после того в пословицы.

– В какие пословицы, Денис Домицианович? – с беззаботной смешинкой спросил Валька. К тому, что старик с недоверием и негативным подозрением относится ко всем новым людям, Валька уже привык, и всерьез опасения Порошевича не принимал.

– А такие: скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе кто ты. Вот ты на своих друзей не похож…, – тут Порошевич на секунду задумался и после высказал неожиданную мысль, – может пословица-то как раз права. Только мы ее понимаем неверно. Может, смысл ее в том, что каждый человек по сути своей противоположен своим друзьям. И если человек хороший, вокруг него непременно будут виться предатели и негодяи. Зачем им друг с дружкой водиться? Пиявка к пиявке не прилипает.

– Это в вас пессимизм перемен говорит, Денис Домицианович. Меня-то вы тоже не сразу приняли, – утешил его Валька.

– Верно, не сразу. Я к тебе присматривался, хотя и недолго. Но поверь, ни единой минуты не думал о тебе плохо. Просто не мог понять, кто ты. Большой и умный ребенок, или донкихотствующий городской сумасшедший. Теперь вижу, что первое. Ты только знай, я хоть немолод и не раз бывал бит, но в обиду я тебя не дам. Пока жив.

– Вот и спасибо, вот и хорошо, – миролюбиво согласился Валька. Готовность Дениса Домициановича встать на его защиту и тронула Валькино сердце и одновременно позабавила. Кто и от чего может уберечь его, невольного хранителя и повелителя стены? Это от Вальки нужно защищаться, а не наоборот. Впрочем, последняя мысль была уже грустной.

Дружников, однако, не дремал. Сонное его состояние выглядело таковым лишь со стороны. Мысли его текли в том же направлении, что и у Порошевича, зато ход их Дружников оценивал совсем с иной точки зрения. Союз Вальки и Дениса Домициановича, как и весь «вечерний» клуб в целом, очень и очень тревожили в нем ту незримую субстанцию, которую досужий романист без оснований назвал бы душой. И как он умудрился проглядеть выросшую прямо под его собственным носом, пусть неформальную, но весьма опасную и оппозиционную коалицию! Но что же он, Дружников, мог поделать? Только благостную физиономию в ответ на гадостные пакости. Клуб покушался на самое святое, на его безжалостно добытые капиталы, а деньги именно сейчас Дружникову были ох, как нужны. Завод по производству кабеля, считай, уже в кармане. Тут и Валька не понадобился, обошелся собственными силами и умом. Переговоры по приобретению авиакомпании «Уралтранс» подходят к концу, и скоро предстоит выкладывать на стол первый взнос. Да еще затея с собственным банком в Москве! Едва-едва получил лицензию. Банк «Глория», название сам придумал. И домик под него уже присмотрел. А где на все денег взять? Где взять-то? Какого черта он, Дружников, должен обогащать комбинат, когда Мухогорский ГОК для того и был приобретен, чтобы наоборот, обогащать Дружникова! У комбината и название подходящее: горно-обогатительный. Вот пусть и обогащает.

Конечно, ради Вальки он готов потерпеть, и с деньгами как-нибудь выкрутится. Ему ли не иметь кредита! Глупо рисковать сейчас, когда вечный двигатель в нем уже намекнул о своем пробуждении. Все остальное пока не так важно. Все, кроме одного. Удача именно теперь должна поступать к Дружникову непрерывным, обильным потоком. А Порошевич плохо влияет на Вальку. И может наговорить много лишнего. Ладно бы, только наговорить. Он и действует с Валькой заодно. Значит – чем черт не шутит, однажды, сможет заменить для Вальки и самого Дружникова. Весь их дурацкий клуб не так, выходит, опасен, как один Денис Домицианович. Опять же, в совете он главная клизма на его, Дружникова, задницу. Заводила смут и местный предводитель, местного же, так сказать, дворянства. Нет, от Порошевича надо избавляться. Заодно и Вальку тоже требуется как можно быстрее убрать из Мухогорска. Наигрался и хватит. Пора серьезным людям дело делать. А клуб без Вальки и Порошевича развалится сам собой. Никто пикнуть не посмеет. Со временем он, Дружников, даст пинка под зад и Дикому, и ехидне Лисистратову, помилует, пожалуй, одного Бюльбулатова. Хороший технолог на дороге не валяется. Чтоб заводские не рыпались в будущем, на место Вальки он для начала пришлет им Филю Кошкина. Со всеми полномочиями. И через месяц руководство ГОКа слезно взвоет и восплачет. А когда Кошкина он с позором выгонит, то заводская верхушка примет кого угодно с распростертыми объятиями, да еще благодарить будет. Вот тогда он и посадит на их голову Семена Адамовича, «жида» Квитницкого. Лучше, пожалуй, и не придумаешь.