Текст книги ""Фантастика 2024-54".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Ольга Болдырева

Жестокая штука эта жизнь. Жестокая и равнодушно глумливая. Как гигантская мясорубка, перемалывающая мускулы, хрящи и кости, и не вовремя зазевавшуюся крысу. Ему еще повезло, он выжил, выкарабкался, нашел свое новое имя, стал Вилли Мошкиным, генералом без войска, арбитром судьбы и летящей стрелой Зенона. Но этот человек! Бедный, бедный, убитый заживо, тихий, несчастный писатель. Он и сейчас что-то пишет, так, для себя, как понял его Вилли. Потому что привык каждый день садиться за стол. И как безропотно он согласился! Так безропотно, что принимать его согласие казалось неправильно и подло. Но не было выхода.

Вилли ехал на заднем сидении своей машины, никуда не смотрел, вспоминал только что случившуюся встречу. С писателем оказалось просто. Он давно уже почти не выходил из дому, и незваному пришельцу, наверное, даже обрадовался, если бы за последние годы не разучился этого делать. На что он жил? Грачевский без околичностей и смущения разъяснил и этот вопрос. Одно польское издательство купило права на его книги для перевода, исправно платит небольшие деньги, а когда их не хватает, то Эрнест Юрьевич приглашает барышника. То есть скупщика редких и ценных изданий. Библиотека, слава богу, великая, и до конца дней хватит. Наследников у него все равно никаких нет. Государство же обойдется и без его книжного собрания. Хватит с него и того, что оно отобрало у него смысл жизни и доброе имя. Ведь Эрнесту Юрьевичу чуть больше пятидесяти лет, в таком возрасте обычно еще не говорят о конце жизненного пути. А он вот говорит. Худой, остроносый, седой, но далеко не старик. И как он поверил! Сразу и без малейшего изумления. Может, потому что и сам творил на бумаге несуществующие, фантастические миры. И, главное, его, Вилли, он ни в чем не винил. Напротив, сказал спасибо, правда вяло и без души, за то, что его труды произвели когда-то на маленького мальчика столь потрясающее впечатление.

Он не старался оправдаться, и нисколько не отрицал того, что состоял сексотом при КГБ. Видимо, оправдываться ему надоело. Но Вилли-то знал, как на самом деле было. Лена Матвеева разведала ему и эту информацию. Хотя секретной она уже не являлась. Детская, студенческая выходка, но заплатить за нее пришлось дорогой ценой.

Еще в бытность свою слушателем пятого филологического курса института имени Мориса Тореза, юный Эрнест Грачевский сделал глупость и ввязался в историю. С иностранцами и спекулянтами. И без какого-либо собственного интереса. Просто девушка попросила. Девушка ему нравилась, и Грачевский не отказал. Он взял конверт и поехал по адресу в гостиницу «Украина». Там он должен был обменять конверт, предположительно с деньгами, сколько их и какие они, он не допытывался, на модный дубленый полушубок. Грачевский, как было велено, дал швейцару три рубля, чтобы пропустили, а на вполне дружелюбный вопрос «куда он, собственно, идет?», юный Эрнест честно ответил. Но до номера он не дошел. Взяли его еще у лифта. В конверте при досмотре оказались немецкие марки, а в указанном номере проживал некий господин Тенсфельд, гражданин Западного Берлина. И карусель закрутилась. Студент Грачевский ничего и не думал скрывать от сочувствующих ему молодцов в штатском, да и сами молодцы уже поняли, что зацепили случайную и мало интересную рыбешку. Но отпускать его все же никак не имели в виду. Разъяснили, что дело пахнет восемьдесят восьмой статьей, без смягчающих обстоятельств, потому что, девушка, конечно, от валюты откажется, и трясти ее не имеет смысла. Уж очень высокопоставленный папа. Но у Эрнеста Грачевского выход все же есть. Надо только написать заявление о добровольном сотрудничестве и по мере сил помогать органам в будущем. Тогда и статьи не будет, и в институте никто ни о чем не узнает. Даже валюту оформят как случайно найденную в лифте и честно переданную в милицию. Студент Грачевский выразил сомнение. Но молодцы в штатском сомневаться не велели, а велели вспомнить непременно о почетном гражданском долге советского человека. К тому же, успокоили они Эрнеста Юрьевича, никто не призывает его шпионить за своими товарищами. Органы интересуют лица исключительно иностранные и из загнивающих государств, а они, как известно, априори все враги и моральные дегенераты. И после недолгих, но энергичных уговоров будущий писатель Грачевский согласился. Впрочем, сведения он давал всего один раз, и действительно добровольно. На хитроумного студиозуса с далекого острова Маврикий, подпольно и нагло спекулировавшего в институте подержанными магнитофонами. К тому же, спекулянт органы мало заинтересовал, и заявление Эрнеста Юрьевича оставили без внимания. А вскоре позабыли о самом Грачевском, по крайней мере, никто и никогда из охранного заведения ни с какими претензиями и призывами к нему не обращался. Когда однажды после перестройки, неизвестный и ушлый малый, ища нездоровой популярности в сумбурных политических кругах тех времен, не вытащил на свет божий то роковое заявление. Эрнеста Юрьевича принялись мазать грязью. И коллеги по писательскому цеху, и прежние друзья, и даже соседи по дому. Вообще, все кому не лень. Эрнест Юрьевич был человек одинокий и беззащитный. С тех пор он стал изгоем. Но самое любопытное, что в последние годы книги его вновь начали повсеместно издаваться. Однако, после робких и единичных просьб, в печатных редакциях ему разъяснили, что ни о каких гонорарах не может идти и речи. А если его, народного ущемителя и грязного сексота в этом что-либо не устраивает, то он, конечно, может судиться. Вот только что скажет на это суд в свете его темного прошлого? Эрнест Юрьевич, конечно, ни с кем судиться не стал, просто смирился. Спасибо полякам, те для видимости хоть составили договор и платят какие-никакие, но деньги. Правда, и здесь не обошлось без скандала. От отечественных же издателей. Мол, зачем продал права, и так далее. Видимо, поляки выходили им конкурентами. Но сейчас отстали, и последнее время Эрнест Юрьевич живет в относительном покое.

Вот такого человека он, Вилли, каких-нибудь полчаса назад подбивал на борьбу за правое дело в общественных интересах. И в первый раз поведал постороннему ему лицу всю истину о Дружникове, представшую в видениях Павла Мироновича. Кажется, его повесть Грачевского встревожила и расстроила. Во всяком случае, Эрнест Юрьевич выразил готовность помочь генералу Вилли во всех его начинаниях, и послушно согласился записаться в рядовые. Грачевский мягко и немного робко намекнул своему будущему командиру, что совсем не представляет себе, какой от него, старого и слабого отщепенца, может выйти толк в столь грозном и опасном предприятии. Вилли тотчас успокоил его сомнения, заверив Эрнеста Юрьевича, что ничего особенного тому делать не придется. Речь не идет, конечно, ни о каких погонях по крышам с пистолетами и гранатометами, засадах и ловушках на тропе войны. От Эрнеста Юрьевича потребуется только вернуться в большой мир.

– Станете, как и раньше, известным человеком, и даже более того. Лицом, так сказать, публичным. Вхожим в высшие богемные круги, а впоследствии, и к имущим власть персонам. На правах придворного окружения, – пересказал Грачевскому в кратком изложении свой план Вилли. – Само собой, я устрою так, что к вам вернутся все авторские права на ваши произведения, и со временем создам для вас собственный издательский дом. Так что вам уж не придется распродавать вашу драгоценную библиотеку.

– Да-да, я понимаю, – согласился с ним опять испугавшийся неведомо чего Эрнест Юрьевич, – я должен буду отдавать вам все доходы и выполнять все ваши приказания. Я готов. Только, молодой человек, вам же самому сделается потом скверно, если вы окончательно угробите старика. Это я не в упрек, собственную жизнь я не так, чтобы очень уж ценю. А говорю эти слова для вашей же пользы.

– И я вам благодарен. Но вы, Эрнест Юрьевич, все неверно поняли, – Вилли старался быть предельно бережным с Грачевским, почувствовав в нем уже человека необыкновенного и по-своему выдающегося. – Вашими грядущими доходами вы сможете распоряжаться как угодно. Кроме тех сумм, которые мы с вами коллегиально решим выделить на нужды нашего предприятия. Лично для себя мне, поверьте, ничего не надобно. Я не голодаю. Что же касается так называемых приказаний, то с вами, наверное, у нас будет иная форма общения. На амбразуры я вас не пошлю. И если, не дай бог, случится нечто ужасное, то вполне вероятно, я сгину вперед вас.

Хотя Вилли и зарекался до этой встречи давать своим новобранцам хоть малую толику личной свободы, и ни о какой коллегиальности решений не помышлял, все же со стариком Грачевским он отступил от своих принципов. И теперь не жалел о данных ему обещаниях. Не тот это случай. А принципы, что ж. Это худшая клетка, в которую человека может запереть его собственное упрямство. Грачевский, судя по всему, не Совушкин. Много, если осторожно возразит или даст совет. А советы Эрнеста Юрьевича могут выйти и не лишними.

Нынче вечером Вилли предстояла еще одна встреча. На этот раз с женщиной. Второе уравнение с неизвестным за сегодняшний день. Но дело не стоило откладывать в долгий ящик. И Вилли поехал непрошеным гостем с визитом к Илоне Таримовой, очередному кандидату в новобранцы. Пока же счет был равным: одно очко в пользу Эрнеста Юрьевича, одно против «пирамидального» Рафаэля. Хотя Вилли и чувствовал определенную уверенность в том, что еще увидит Совушкина на своем пороге. Так что окончательный баланс его усилиям в этом случае подводить еще рано. Но, как бы то ни было, а Рафу впредь держать придется в ежовых рукавицах и строгом ошейнике. Однако, последнему наверняка это пойдет во благо.

Дом, к которому на лихой и быстрой «Вольво-850» подкатил Вилли, на поверку оказался ветхим, коммунальным клоповником, затерянным в переулках близ Лефортовского вала. Вот-те, нате! Слов нет, многим бывшим, успешным деятелям культуры и кинематографа сейчас живется не слишком сладко, но все же, не до такой степени. Однако, делать нечего, Вилли еще раз сверился с адресом на бумажке. Второй этаж, квартира двадцать семь.

Вилли быстро преодолел два лестничных пролета вверх, впрочем, донельзя загаженный и замусоренный подъезд рабочего гетто изрядно добавил ему скорости. Конечно, и сам Вилли вырос далеко не в барских хоромах, но однако же! Такой подъездной разрухи ему никогда прежде видеть не доводилось. У двери с намалеванным синими чернилами номером двадцать семь он остановился и перевел дух. И зря. В нос тотчас ударило едкое зловоние. Эксклюзивная смесь экскрементов, пищевых отходов, не донесенных до мусорных баков, и застарелого угара дешевых папирос. Квартира оказалась и в действительности коммунальной, на три семьи. По крайней мере, на дверном косяке имелись три кнопки электрических звонков, одна с надписью «Маня», коряво выведенной на деревянной дощечке химическим карандашом, и две совершенно без объяснительных указаний. Вилли, недолго думая, надавил на красную нижнюю, поприличней. За дерматиновой, потрепанной дверью тут же оглашено взвыла резкая трель. Но никто и не думал выходить на зов. Тогда Вилли, здраво рассудив, нажал следующую плоскую и грязную, прямоугольную пластину безымянного звонка. С тем же успехом. Ничего другого не оставалось, как прибегнуть к последнему средству, и призвать на помощь загадочную Маню. Кто-то же должен, в конце концов, обитать в этой квартире! Да и время уже вечернее, семь часов. Рабочий люд как раз возвращается к ужину. Правда, род нынешних занятий госпожи Таримовой выяснить не удалось. Лена сообщила, что постоянной работы закатившаяся звезда экрана не имеет, а ранее служила продавщицей палатки с курами-гриль на Лефортовском рынке. Но уже с полгода, как оттуда уволилась. Нынешнее место ее трудоустройства совершенно неизвестно. По документам гражданка Таримова значится в разводе, но живет одна или с кем-то совместно, установить толком не получилось. Да это было не так уж и важно.

На третий электрический призыв дверь резко отворилась, и явила в проеме здоровую бабищу, лет может быть сорока, с испитым, серым, отнюдь не дружелюбным лицом.

– Тебе чего? – испросила бабища у Вилли неожиданно высоким и довольно противным голосом.

– Вы Маня? – только и смог сказать ей несколько растерявшийся генералиссимус.

– Ну, я Маня! Е…а баня! – взвизгнула бабища и непонятно почему громко заржала. – Выпить принес?

– Честно говоря, нет, – проинформировал ее Вилли, но, увидев, как грозно двинулась на него пресловутая Маня и осознав возможные трудности в ведении такого рода переговоров, генерал решил сменить тактику. – Я могу дать, так сказать, материально. Сухими, – вспомнил он по счастью подходящее случаю выражение.

– Так давай, чего стоишь, – потребовала бабища и снова двинулась вперед.

– Вот, пожалуйста. Пятьсот рублей, – Вилли протянул ей впопыхах вынутую наугад бумажку. – Но я, собственно, не к вам. Мне нужна госпожа Таримова.

– Илонка, что ли? Так она не пьет, – сообщила ему ужасная Маня, для надежности спрятав руку с деньгами за спину. – Тоже мне, госпожа! Илонка – сукина иконка она, а не госпожа.

– Вы сами выпейте. А мне ответьте – Таримова Илона здесь проживает?

– Здеся, – уже более миролюбиво ответствовала ему Маня и оповестила:

– Дома она, дома. Только не открывает. Я уж звала с утра. Хочешь, сам попробуй. Может, тебя пустит. А я мухой до магазина слетаю. Раз такое дело.

И Маня пропала. Оставив Вилли совершенно одного в узком коридорчике, освещенном единственной сороковаттной лампочкой, без всякого плафона болтавшейся на скрученном проводе под облупившимся потолком. Из коридорчика вели три двери в жилые комнаты коммуналки, и Вилли предстояло самому определить, за какой из них скрывается необщительная Илона. Применив дедуктивный метод, Вилли вычислил, что, несомненно, за крайней правой. По той простой причине, что сама Маня скрылась в дальней комнате, а на противоположной левой двери висел во всей наглядности глухой, похожий на амбарный, замок.

Вилли постучал, и, как он предполагал, не получил ответа. Немного подумав, он решил не колотиться и не кричать объяснения в закрытую дверь, а поступил проще и разумнее. Вилли вырвал из записной книжки листок и скорописью, но разборчиво вывел послание. «Госпожа Таримова, премного извиняюсь за беспокойство, срочно должен с вами переговорить по делу, возможно, представляющему для вас интерес. Я не из милиции и не из домоуправления, а частное лицо». И просунул получившийся документ под дверь. Потом вновь постучал, негромко и тактично, словно желая привлечь внимание к своим действиям. Меньше, чем через минуту невидимая рука втянула записку внутрь комнаты. Но и только. Вилли постоял еще немного, к этому времени из соседней комнаты вышла глыбообразная Маня, одетая уже в грязно-синюю полотняную куртку, с рябым, расшитым петухами платком на голове, видимо, для похода в магазин. Она и пришла Вилли на помощь.

– Илонка, курва ты распоследняя! Человек тут мается, а ей плюнуть и утереться! Может, он от бывшего твово пришел? Илонка, стерва, открой, кому говорю! – Маня что есть силы забарабанила огромным, отекшим кулачищем в хлипкую, фанерную дверь. – Открой, говорю, не то выломаю, ты меня знаешь! – и Маня шарахнула по двери с такой силой, что сомневаться не приходилось: захочет и впрямь выломает. После сказала уже спокойно несколько оробевшему генералу:

– Выйдет, не боись. А я пойду. Некогда мне тут с вами женихаться.

Спустя несколько секунд, после того, как за Маней с шумом захлопнулась входная дверь, Вилли и впрямь впустили внутрь. Не то, чтобы это сделали невежливо, но в совершенном, театральном безмолвии. С той стороны глухо щелкнул замок, и перед ним распахнулся настежь сумеречно темный провал, без человеческого силуэта и даже будто бы без чьего бы то ни было участия и присутствия. Вилли не стал искушать судьбу и вошел в комнату, освещенную только случайным фонарем, заглядывающим с улицы в узкое окно. Осмотревшись вокруг, насколько позволяла обстановка, генерал не смог толком разобрать ничего, кроме каких-то неясных теней предметов, впрочем, не слишком обильно населявших эту мрачную пещеру Али-бабы.

– Простите, вас не затруднит включить какой-нибудь свет? – обращаясь в пустоту, спросил Вилли.

Ответа он не получил, по крайней мере, словесного, но в углу справа вспыхнул спасительным огоньком старенький, с коричневым абажуром торшер. И вполне ясно обозначил световым пятном тахту и разобранную постель на ней. На постели, лицом к Вилли лежала полуодетая женщина, рука ее свесилась вниз к торшерному выключателю. Наверное, потянувшись к нему по просьбе Вилли, женщина так и осталась лежать, покойная и безучастная ко всему на свете. На Вилли она не смотрела, и никуда не смотрела, хотя глаза ее были открыты. Генералу ничего не оставалось, как присесть перед ней на корточки.

– Простите, вы Илона Таримова? – как можно участливее спросил ее Вилли и легонько тронул женщину за плечо.

Она слабо кивнула в ответ, соглашаясь с его предположением. Что спрашивать далее и как вообще себя вести в столь непредвиденной ситуации Вилли не имел понятия. Худющая, как узник концлагеря, женщина, казалось, совсем не была похожа на ту роковую, экранную красавицу, некогда покорившую своими черными, искрометными очами его подростковое воображение. И все же это была та самая Илона Таримова. Только облезлая, как дикая привокзальная кошка, постаревшая на тысячелетие, полуседая, с выступающим, хищным и непропорционально изогнутым носом, будто одна из колдуний в «Макбете». Лишь глаза ее, теперь мечущие мрачный, холодный пламень, остались прежние. О чем и как с ней говорить, Вилли не знал. Одно было ему очевидно. Пускаться в свои разоблачительные повести и демонстрации, призывать к чему-либо эту полумертвую от неизвестного горя ведьму смешно и бессмысленно. Все равно, что обращаться с речами к поломанным часам с кукушкой.

Вилли поднялся с колен, прошелся по плохо освещенной комнате. Илону его манипуляции и движения нимало не заинтересовали, она все так же глядела в одну и ту же пустоту. Тогда Вилли, уже не стесняясь, стал осматриваться вокруг, для создания более полной картины нынешнего существования госпожи Таримовой, и для попытки определить хотя бы малейшие причины ее жуткого состояния. Комната была настолько же бедной и убогой, насколько чистой почти по больничным стандартам. Этажерка с книгами, в основном томики стихов, старый, маломерный холодильник «Иней» у противоположной стены, зеркало с прибитой под ним деревянной, резной полочкой, на полочке полдюжины банок с кремом и два тюбика помады. Еще несколько любительских акварелей в рамках, встроенный платяной шкаф, вместо двери отделенный саржевой занавеской. Вот, собственно, и все. Ни телевизора, ни магнитофона, ни примитивного радиоприемника. Да, однако, две гантели на полу, под батареей, возле окна. Вилли посмотрел на пребывающую в прострации Илону, потом снова на гантели, и пришел к выводу, что именно на них устремлен ее, леденящий в своей безнадежности, взгляд. Генерал тихо выскользнул из комнаты вон. Но не ушел далеко. А бесповоротно решил дождаться где-нибудь, пусть бы на кухне, возвращения ужасной Мани. Неважно, что любое общение с ней представлялось ему каторжным по усилиям и тошнотворным процессом. Но, возможно, именно Маня была тем единственным человеком, который мог прояснить ту огромную беду, которая довела Илону Таримову до клинически невменяемого состояния.

Ждать Маню пришлось недолго. Однако, присутствие незваного, давешнего гостя на коммунальной кухне ей, только что вернувшейся с полной сумкой и двумя подружками, такими же пропитыми толстухами, совсем не доставило удовольствия. Но Вилли сообразительно выставил мощнейшую плотину на пути потока ее виртуозной брани, пообещав и даже показав издалека еще две бумажки достоинством в пятьсот рублей, если Маня уделит ему для разговора всего-навсего пять жалких минут. Маня, недолго думая, заткнула свой фонтан, уже начавший извергать семиэтажный мат, и выставила подружек с кухни. Пусть дуют в ее комнату и накрывают на стол, пока она перекинется парой слов с «инеженером». Почему с инженером, Маня не объяснила, а Вилли не стал допытываться. У него были к Илониной соседке совсем другие вопросы. На которые Маня, жадно глотая слюну и не сводя воркующего взора с пятисотрублевых купюр, дала полные и исчерпывающие ответы.

– Илонка, она с нами, считай уже лет пять, как живет. Тоже ей тогда с мужиком не повезло. Квартиру разменяла. Ему отдельную, а ей эту комнату. Не знаю, чего там было, а только с ихнего кино, ее, видать, поперли. Ни работы тебе, ни деньжулечек-бабулечек. Я ее к нам на рынок устроила. Курой торговать. А че! Место хлебное, – тут Маня задумалась, посмотрела в окно. Потом, словно спохватившись, сказала:

– Ты не подумай чего плохого. Я Илонку никады не забижала. Так, покричу маленько, чтоб у ей голова на место встала.

– Да я вам, Маня, верю, – на всякий случай успокоил ее Вилли. – Вы рассказывайте, что дальше-то было.

– Да что было? Сосед наш, чья дверь другая. Вишь ты, замок, как на лабазе, навесил. Будто у нас воруют. Год назад въехал. Тоже чего-то в театре представлял. В дурацком, со зверями.

– В театре Дурова, наверное, – предположил Вилли.

– Вот-вот. Только его оттудова вышибли. За пьянку. Вот он и стал, Кирюха этот, Кириллом его звали, нашей Илонке лапшу вешать. Наобещал с три короба. Все таскал ей бумажки какие-то переписывать, али переделывать, ценарии что ли? Илонка, не чета нам, образованная. С такой работы бабу сдернул! Где куры, а где его бумажки. Телевизор ее пропил, еще кольцо и браслет с камушками. Скупщикам снес. А неделю назад сгинул. Теперь вот замок висит. В домоуправлении сказали: выписался он, и комната евойная, стало быть, продается. Ищи– свищи ветра в поле.

Дальше выспрашивать не было нужды. Вилли отдал, как и обещал, толстухе Мане тысячу рублей, а напоследок попросил, уже почти по-свойски.

– Тетя Маня, не в обиду, как ваша соседка в себя придет, дайте знать. Я отблагодарю, и очень хорошо. Вот моя карточка, смотрите, не потеряйте. Держите еще деньги, – Вилли выложил на стол стодолларовую купюру. – Только и вы уж присмотрите за ней. Мало ли чего. Мне она нужна живая, и по возможности здоровая.

– Уж не сомневайся, милок. Присмотрю и сообщу. Тетя Маня зря трепаться не будет, – пообещала ему Маня, и сгребла зеленую деньгу со стола, воровато сунула ее за огромных размеров лифчик. Обращение «тетя Маня» ей пришлось по душе.