Текст книги ""Фантастика 2024-54".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Ольга Болдырева

Будильник, встроенный в мобильный телефон, оповестил, что нынче уже шесть утра, и Дружников немедленно пробудился ото сна. Умылся холодной водой для придания бодрости, оделся в темный костюм для придания нужной строгости. После снова лег в незастеленную кровать прямо поверх одеяла. Дело ему предстояло нелегкое, а лежачее положение, безусловно, гарантировало экономию сил. Дружников сделал несколько глубоких вздохов, чтобы сосредоточиться и успокоить вдруг заволновавшееся сердце, закрыл глаза и зачем-то произвел обратный отсчет. Три, два, один. Начали.

И Дружников пожелал. Искренне и честно. Победить вихрь удачи Татьяны Николаевны так, чтобы он отступил от ее мужа, и никогда более к нему не возвращался. Дружников не стал размениваться на мелочи и требовать себе симпатий Геннадия Петровича Вербицкого или уступок с его стороны. Он сразу выразил то, чего именно в конечном итоге хотел.

Моментально почувствовал он и напряжение плит, которые, однако, никуда двигаться не спешили, словно их заклинило в ступоре. Дружников добавил усилий, но добился только того, что получил будто бы мысленный, ответный удар со стороны неведомого противника, и ощущение дрейфующих плит тут же пропало. Дружников остался ни с чем. Он попробовал еще раз и еще. С тем же результатом. Сначала желание, потом внутреннее движение в нем намертво клинило, после его отбрасывало прочь, и все исчезало. И с каждым разом силы Дружникова все более ослабевали, тело и мозг требовали передышки. Ровным счетом он предпринял шесть попыток, и последняя совершенно вымотала его. Тем временем прошло уже два часа. Скоро самолет Вербицкого приземлится, Геннадий Петрович прибудет к губернатору собственной персоной, и, как следствие, возьмет за одно место сначала Матвеева, после чего примется и за Дружникова. И сколь сильно он сможет навредить, одному лишь богу ведомо. У Дружникова, как говорится, ныне вышел полный облом, никакого оружия против Геннадия Петровича у него нет, и создать его не получается.

Но, впрочем, пока таймер работает, бомба не взорвалась. Стало быть, ее можно отключить. Он попробует снова, а потом еще раз. До тех пор, как время выйдет до последней минуты. Чем он рискует? Да разве же в риске дело! Какого черта понадобилось Вальке оделять удачей эту высокопоставленную дуру, Татьяну Николаевну, дабы утвердить ее каверзного муженька поперек Дружникову на узкой дорожке, где одному-то трудно пройти, а вдвоем и вовсе не развернуться! Разозлившись, Дружников нахрапом предпринял еще одну попытку. И, видимо, чересчур уж решительную. Ибо обратно его выставили, фигурально выражаясь, мощнейшим пинком, так, что на миг он утратил дыхание, зато приобрел сильную боль в груди.

Дружников лежал беспомощный, ждал, когда пройдет боль, и внутренне бесился от сознания постигшей его неудачи. Черт бы побрал этого Вербицкого! Черт бы побрал Вальку с его сопливой сентиментальностью! Дружников в судорожном бешенстве стукнул крепко сжатым кулаком по одеялу, промахнулся, попал по деревянному краю кровати, до синевы зашиб пальцы. И вконец осатанел. «Чтоб этот Вербицкий себе шею свернул!» – вслух выкрикнул Дружников, и неизвестно зачем, злорадно пожелал того же на деле. Все равно. Все равно сейчас сработает враждебный вихрь, и он получит в очередной раз по лбу. Ну и пусть. Дружников даже почувствовал какое-то мазохистское удовлетворение. Которое, однако, сразу прошло. Тяжелые, плавучие плиты в нем неожиданно сдвинулись.

Дружников сначала не поверил своему счастью, но мгновением позже ощутил всамделишный ужас. Все было не так. Теперь и он двигался вместе с плитами, быстрей и быстрей, еще миг, и вот он уже несется на сумасшедшей скорости, он сам и есть это невероятное движение. А навстречу… Навстречу ему мчится нечто, мощное и монструозное. Вращающийся и беснующийся, будто техасский торнадо, поток. Дружников отчетливо видел его впереди. Не глазами, конечно, но видел все равно. Другой миг, и он влетел в этот торнадо, закрутился вместе с ним в адовой пляске. Ощущение было кошмарное. Но тут же и понял: нет, не кошмарное, смертельное по-настоящему. Из этого торнадо выход есть только для одного. Либо Дружников его одолеет, либо торнадо уничтожит его в себе. Господи, какой же он болван! Дорисковался! А ведь, не зная брода, не суйся…, и так далее. Но нет времени на мудрствования и сантименты, шкуру надо спасать. Да, что же делать? Дружников интуитивно прозрел – борьбу нельзя прекращать ни на секунду. Едва лишь он отпустит плиты, ослабит напряжения и даст им уплыть от себя, позволив вражескому торнадо развалить скрепленную его волей конструкцию, – все, тут ему, Дружникову, и конец. Сколько же он сил растратил зря! Эх, если бы знать наперед! Но плакаться было совсем уж не время. Невероятным внутренним усилием Дружников все же смог затормозить и привести плиты в относительно устойчивое положение. Но это была самая малая часть огромного дела. Теперь необходимо наступать. Вопрос, как? Что он там пожелал, и с чего все началось? Чтоб Вербицкий свернул себе шею. На том и надо стоять. Он повторил и, насколько возможно, усилил свое желание. И поражен был ответной атакой торнадо, которая сама по себе уже могла убить. Однако, Дружников устоял, хотя из последних сил, и даже, в злобном порыве и неистовом желании жить, заставил торнадо ослабить свое вращение. Но надолго ли его, Дружникова, усилий хватит? Сколько времени прошло с начала сражения, Дружников не имел понятия, да это его и волновало меньше всего на свете.

К тому моменту Геннадий Петрович Вербицкий уже покинул депутатский зал прилета, в сопровождении двух личных телохранителей и невысокого человечка, по виду напоминающего колобка, – первого помощника губернатора, присланного за ним в знак уважения принимающей стороной. Спустя какую-то минуту Геннадия Петровича усадили в бронированный «мерседес», припаркованный как можно ближе к выходу из аэропорта. Вербицкий, как и положено по охранной инструкции, расположился сзади между двумя «бодигардами», помощник-колобок устроился на переднем сидении рядом с водителем. Еще несколько секунд, и тяжелая машина тронулась с места.

Вербицкий затеял непринужденный и не очень нужный разговор с колобком, так просто, чтобы скоротать время до города. Помощник, все поняв правильно, в деловые вопросы не вдавался, больше травил последние анекдоты, да расспрашивал, как там погода в Москве и вообще светская жизнь и политическая обстановка. «Мерседес», тихо завывая «мигалкой», ровной рысью глотал километры, устойчивый и бесшумный, будто торпедный катер, скользящий по гладкому, безветренному озеру. И вдруг машина сильно вильнула в сторону, как если бы ее дернула невидимая, гигантская рука. Геннадий Петрович от неожиданности завалился вправо, на одного из телохранителей. Но тут же был услужливо и даже нежно приведен в вертикальное положение:

– Что за черт?! – выругался Вербицкий. – Поаккуратней, ты там! – велел он водителю.

– Машина в порядке? – обеспокоено спросил один из охранников. – Может, тормознем, проверим?

– Да в порядке, в порядке, – успокоил его шофер. – С вечера проверяли, и еще раз с утра. Нешто мы не понимаем, кого возим? И по приборам все в полном ажуре. Дорога, вишь, она разная. Может, камешек какой, может, асфальт просел. Машина тяжелая. Да вы не волнуйтесь. Это же «мерседес», а не «москвич». Выравнивается быстро. Вот смотрите, хорошо идем.

Шофер указал головой на дорогу, не отрывая и на миг руки от руля. «Мерседес» действительно шел ровно, более никуда не вилял и, кажется, дурить далее не собирался.

– Ты гляди, гад какой-то гравий рассыпал! – посетовал водитель, и машина вздрогнула еще раз. – Руки бы оборвать! Потому и заносит.

– Так, может, Гриша, ты помедленнее поедешь? – осторожно предложил с переднего сидения колобок.

– Какой, помедленнее, весь корпус исцарапаем! Тут наоборот, газку добавить надо, – и водитель, названный Гришей, вопросительно посмотрел в зеркало заднего вида, словно ища поддержки у пассажиров.

– Верно, лучше поднажать. Быстрее проскочим, – согласился с ним один из охранников. Машина вильнула опять, уже ощутимее. – Давай, Гриша. А то Геннадию Петровичу тряска наскучила.

«Мерседес» прибавил в скорости. Несколько секунд машина действительно шла хорошо, демонстрируя дорогостоящее немецкое качество автомобилестроения. Но эти секунды были последними спокойными мгновениями. После чего «мерседес» решительно занесло. К этому времени спидометр успел добраться до отметки – сто пятьдесят километров в час.

Дружников все в том же положении возлежал на кровати. Вернее, на ней покоилось исключительно его тело. Вся прочая часть его сущностного «Я» билась в смертельном поединке в неведомых пространствах. Несчастна же плоть истекала потом так, что промокла насквозь не только рубашка, но даже пиджак. Руки и ноги вздрагивали, словно по ним ударяли электрическими разрядами. Сердце, не в силах удержаться на присущем ему месте, билось почти у самого горла. Если бы при Дружникове в это время находился врач с элементарным набором медицинских инструментов, он с удивлением бы обнаружил, что у пациента давление подскочило до катастрофически высокой точки, пульс перевалил за сто шестьдесят ударов, а температура тела, напротив, упала едва ли не до трупной. Но врача никакого не предвиделось, Дружников в нем и не нуждался.

Страшная битва была в самом разгаре, и Дружников в ней явно проигрывал. Несколько раз он все же заставил проклятое торнадо отступить, временно придушил его вращение. Но господи, чего это ему стоило! Всех мыслимых сил, – может, больше. Весь его внутренний резерв был исчерпан, а бушующий поток, казалось, имел неограниченный запас мощи. Еще одна атака, и для Дружникова она выйдет последней. А ведь при этом он постоянно должен бороться с поддерживающими его плитами, не позволяя им ускользнуть и разбежаться в стороны. Дружников ощутил себя зайцем, пойманным в медвежий капкан. Самое пугающее заключалось в том, что с каждым штурмом беспощадного торнадо он все более утрачивал связь с реальностью. Словно проваливался в обморочный туман, а после с трудом находил дорогу обратно. Если он провалится окончательно, то возвращение в мир будет уже невозможным, и тело, брошенное им на произвол судьбы, умрет на кровати. Дружникова удерживал в сознании и сверхъестественном напряжении сил единственно кромешный ужас поражения и смерти. Только это чувство еще заставляло его сражаться с торнадо и дальше. Умереть сейчас, по неописуемой глупости, что может быть обидней и страшней! И Дружников снова пробудил в себе злость, чтобы встретить торнадо лицом к лицу. Он понимал, этот бой – последний. Потом, злись не злись, его жизненные соки исчерпают себя.

Как раз в эти самые минуты с машиной Геннадия Петровича и начали происходить странные неполадки… С синхронной точностью повторяя в себе каждое кратковременное отступление торнадо с боевых позиций. Но Дружников о том, конечно же, не ведал.

Последняя атака его на торнадо была наполнена отчаянием последней же возможности. Что называется, в лоб. И потерпела крах. Плиты решительно ускользали прочь, чертов поток захлестнул его с головой и принялся планомерно растворять в себе. Кое-как зацепившись на краю отлетающего прочь сознания, Дружников совершенно непонятно к чему, додумывал финальную мысль. «И чего на меня так ополчилась эта растреклятая штука? Какое ей дело? Ну, сдохнет Вербицкий, так что? Да я его жене куда больше бы дал. Всю жизнь бы заботился! Еще почище! Только, что бы было мне дураку с ней заранее сговориться? Но она, пожалуй, все равно бы отказалась». Едва лишь Дружников подумал так, как тут же торнадо ослабил свою хватку и, внезапно выплюнув наружу его сущность, завис над ней грозной, выжидающей, ревущей массой. Дружникову почти не понадобилось времени, чтобы очнуться и сообразить. Все сделал за него природный и могучий инстинкт. Ага, клюнуло! Он сперва не осмелился поверить внезапно свалившемуся на него счастью. Кажется, монстр хочет поторговаться. Вот с кем, или с чем надо договариваться, а вовсе не с Татьяной Николаевной! Что-что, а это Дружников умеет лучше всего.

– Обещаю, что жизнь Татьяны Николаевны никак не изменится! – сказал он, не словами и не вслух, но все же сказал. – Обещаю, что жизнь Катерины Геннадьевны не изменится тоже!

Торнадо будто бы не был удовлетворен и угрожающе взвыл. Дружников немедленно поднял ставки.

– Клянусь, что жизнь их станет лучше! Много лучше! Вся собственность их мужа и отца нераздельно перейдет к ним в руки. Клянусь, что буду неуклонно умножать эту собственность! Клянусь, что стану защищать Катерину Геннадьевну и Татьяну Николаевну прежде собственной жизни. Клянусь, что превращу их будущее существование в райский сад! Возьму на лучшее место жениха Катерины Геннадьевны! Куплю виллу в Ницце для Татьяны Николаевны! – Дружников нес уже полную околесицу, обещая какие-то лишние и несущественные вещи, но торнадо это, по-видимому, очень даже нравилось. По крайней мере, от Дружникова он отступил.

– Обещаю, что никогда не нарушу своего слова! Клянусь своей жизнью и жизнью своего единственного сына! – и Дружников принес самую страшную клятву.

Вняв отчаянным его уверениям, свивающаяся вокруг спираль взвизгнула в последний раз, и вмиг отпрянула, втянула в себя воющий хвост и растаяла в нигде. А Дружников остался непонятно с чем. Однако, вполне целый и живой.

Мгновение спустя он очнулся на кровати в гостиничном номере. Ему было худо. Дружников ослаб настолько, что не мог пошевелить и мизинцем. Мокрая одежда противно липла к телу, но о том, чтобы снять ее самому, нечего было и думать. Его стали мучить холод и острая жажда. И когда он ощутил эти два земных желания, вполне уже человеческих, к нему вернулась возможность более-менее сносно соображать.

Что же, он сумел уцелеть в смертельной битве, победить не победил, но зато унес ноги. Вот только чего он этим добился? Что выиграл такой неимоверной ценой? А вдруг и впрямь ему удалось сторговать жизнь Вербицкого? Что же, об этом он скоро узнает. Если с Вербицким все в порядке, тогда его обещания и клятвы имеют цену не больше, чем погорелые акции МММ. А если наоборот… Да, что тогда? «Тогда, чего бы это мне не стоило, я сдержу свое слово!» – твердо и непреложно ответил себе Дружников. Не хватало, чтобы ужасный торнадо вернулся и призвал его к ответу! Одна мысль о повторной с ним встрече привела Дружникова в содрогание. Может, конечно, и не вернется, но рисковать – просто неприличная глупость. И вероятности достаточно, чтобы торнадо держал его в страхе своего явления до конца дней.

«Ну, и довольно об этом! Подумать, так это все пустяки! Позаботиться о двух бабах! Не цена!» – постановил Дружников и успокоился. Усталость настойчиво требовала свое, и Дружников почувствовал непреодолимую потребность хоть на недолгое время заснуть. Он не стал противиться, и через минуту уже оглушал комнату достойным богатыря храпом.

Потерявший управление «мерседес», как игрушечный волчок, завертелся посреди дороги вокруг собственной оси. Два автомобиля со встречной полосы попытались уклониться от его бронированной туши, но все равно были задеты и сметены на обочину, хотя и обошлось без человеческих жертв. Однако, столкновения с ними придали вращению машины беспорядочный характер. Бедный шофер Гриша из последних сил старался удержать управление тяжелой грудой взбесившегося железа, и, отказываясь признать поражение, крутил руль, поочередно давил на тормоз и на газ. Рядом с ним, зажмурив глаза и закрыв обеими руками лицо, тоненько выл от страха помощник-колобок. Позади оба телохранителя, сообразив, что ничем помочь Грише не смогут, тренированно и умело приняли меры для максимальной защиты доверенного им клиента. Вербицкого намертво и быстро пристегнули ремнями к сидению, и оба «бодигарда», уперевшись ручищами в передние кресла, с двух сторон закрыли и сдавили Геннадия Петровича накаченными торсами.

«Мерседес» теперь несло не по кругу, а вбок, вдоль дороги на нерегулируемый перекресток. Однако, водители других машин увидели неладное на перпендикулярной им, открытой трассе и приостановились, не решаясь ехать дальше. Первым из высокой кабины разглядел ситуацию усатый, пожилой шофер передвижного автокрана. Он и затормозил у перекрестка, ближе всех к пересечению дорог. Крану, как и его хозяину, ничего грозить не могло, можно было лишь надеяться, что свихнувшийся «мерседес» благополучно пронесет мимо. Однако, не пронесло.

Машина с ополоумевшим водителем, вопящим колобком, и не на шутку струхнувшими пассажирами заднего сидения, летела прямо крану в бок. Громоздкую конструкцию уже поздно было разворачивать и отгонять прочь, ее водителю оставалось только молиться о чуде. Спустя еще секунду «мерседес» влетел между колесами правой стороны автокрана, крыша его ударилась о крепежную платформу, и в момент была сорвана прочь, несмотря на всю свою бронированность. Водитель Гриша и колобок в ужасе упали поперек сидений друг на друга, оба телохранителя инстинктивно нагнулись в последний момент, навалившись на Вербицкого и прижав головы к его коленям. Однако, отстегнуть стиснутого ремнями Геннадия Петровича и опустить его вниз они не успели, некстати и внезапно заело один из замков. Платформа ударила Вербицкого в лоб, в самую верхнюю его часть. Голову ему не оторвало, только свезло напрочь кожу под волосами. Но удар был настолько силен, что не выдержал опорный подголовник, и Вербицкого резко запрокинуло назад. К скрежету раздираемого металла добавился неприятный и громкий хруст.

Собравшиеся вокруг места катастрофы люди помогли выбраться из машины обоим охранникам, изрезанным и обсыпанных стеклом. Не дожидаясь спасателей, вытащили и водителя Гришу с колобком, сильно пораненных, но живых. Колобок стонал и держался рукой за левое плечо, которое он сломал, ударившись о рукоятку коробки передач. Шофер Гриша отделался ушибами и сильно кровоточащими порезами.

Последним вытащили, осторожно и бережно, Геннадия Петровича Вербицкого. Уложили на расстеленный второпях брезент, кто-то принес канистру воды. Охранники стали промывать его окровавленное лицо и оскальпированный лоб. Пытались привести в чувство, делали экстренное искусственное дыхание. Долго и безуспешно. Пока чей-то робкий голос позади не остановил их усилия.

– Погодите, братцы. Это бесполезно. У него, кажется, шея сломана.

Весть о трагической гибели Геннадия Петровича со скоростью, близкой к световой, достигла заинтересованных областных кругов. И докатилась до Дружникова, так и не позволив ему как следует выспаться. Дружников устало и как-то равнодушно выслушал телефонное сообщение, но особой радости не ощутил. Его желание оказалось исполненным с доскональной точностью, но то была Пиррова победа. Дружников досадовал. Вместо того, чтобы прийти в себя после грозившей ему смертельной опасности и обрести телесное и душевное равновесие, теперь надо вставать и куда-то двигаться, звонить, выражать соболезнования. Как будто новость не могла обождать несколько лишних часов, а потом уже сваливаться на его бедную голову. На ум ему минутной гостьей заглянула мысль, что вот он, Дружников, опять собственной волей только что угробил человека, но, не сумев пробудить безнадежно дрыхнувшую совесть, быстро ретировалась. Впрочем, Дружников был далек от сожалений. Он, между прочим, изначально вовсе не намеревался убивать Вербицкого. Потом уже поздно выходило отступать, да и некуда. Выбор был издевательски прост: или – или. А так, между прочим, Вербицкому и надо! А не надо было!.. Дальше Дружников ничего додумывать не стал, и без того все ясно.

Пока сонной мухой он ползал по номеру, с трудом приводя себя в порядок, к нему в ажиотажном состоянии ворвался Матвеев. Опять с глумливо-понятливым и одновременно трусливым выражением на лице. Дружников привычно обозлился при виде его многозначительной, противной рожи, но на сей раз скрывать свои настроения у Дружникова не было никаких человеческих сил. Его раздражение внезапно вылилось в скандальную форму, отчасти несправедливо гневную, отчасти по-детски обиженную:

– Ты, придурок! Ты почему мне не сказал? Смерти моей хотел? – подскочил он к Зуле, потрясая в воздухе крестьянским камнем-кулаком. – Отвечай, гад!

– Ты что? Ты что? – опешил Матвеев, с испуганным удивлением провожая взглядом дружниковский кулак, проносящийся у Зули под носом. – Чего я сделал-то? Ой, мамочки, да не тряси ты меня! Ничего не по-ани-има-ю-ю!

Дружников и впрямь ухватил Матвеева за лацканы пиджака, и в ярости стал зверски мотать его из стороны в сторону, как худого кутенка. Потом отшвырнул от себя в кресло у окна. Плюнул на пол, пожалел о потраченных зря усилиях. И так еле ноги держат, а тут еще… Матвеев раздавленной жабой растекся в глубоком кресле, раскинув руки и ноги, как недоделанный Буратино. И все повторял еле слышно, одними губами:

– Ты что? Ты что?

Дружникову сделалось уже не столько противно, сколько смешно. Он достаточно спокойно спросил:

– А ты что? Играть со мной вздумал? Или шутки шутить? Я те-е пошучу! Отвечай, поганка этакая, знал ты или не знал?

– Да о чем знал-то? – захныкал Зуля, понимая, что стряслось нечто из ряда вон выходящее, и его обвиняют в причастности к нарочно состряпанной гадости. Только непонятно какой.

– О том, что вихрь Татьяны Николаевны захочет меня убить? – грозно спросил его Дружников.

– Ни боже мой! Не знал! Да и откуда? Сам подумай! – начал горячо оправдываться Матвеев. Н-да, вот это номер. Но он здесь не причем и, конечно, докажет это Дружникову.

– Может, и не знал, – вдруг примирительно согласился с ним Дружников. И без промедлений выдвинул новое, совсем уж абсурдное обвинение:

– Теперь, по твоей милости, Татьяна Николаевна и Катька до смерти с моей шеи не слезут. Возись с ними!

– Это еще почему? – заинтересованно спросил Матвеев.

– Потому! – ответил ему Дружников, и не смог удержаться, коротко рассказал о своем поединке с кровожадным торнадо.

– Чудеса-а! – только и смог сказать Матвеев. Затем помолчал немного, подумал и подвел итог:

– Но, в конце концов, все случилось даже лучше, чем ты надеялся. Теперь тебе везде зеленый свет. Путь, так сказать, расчищен.

– Тебя там не было, когда я его расчищал. А то я бы посмотрел! – огрызнулся, впрочем, уже беззлобно, Дружников. – И хватит рассиживаться! Давай, давай, поднимай свою ленивую задницу. Самые важные дела сейчас начнутся. Опять же, похороны, то, да се.

– Да я уж на ногах! – на глазах повеселел Матвеев. – Ты только скажи, что от меня требуется, я всегда готов.

– Ага, прямо пионер. Ты вот что… сейчас дуй к нашему петуху-губернатору и ни на шаг от него не отходи. Да он и сам теперь тебя не прогонит. И главное, слушай, что он отныне кукарекать станет. Ну, в общем, ты все понял.

Дальше все покатилось, как по накатанной дорожке. Матвеев, само собой, сделался со временем вторым лицом в областном управлении. Но первым был отнюдь не губернатор. Тот сидел очень тихо, и даже не пытался чирикать. Уже знал, что ему дают досидеть официальный срок до новых выборов, а там попросят вон. И никакой новой поддержки для себя губернатору найти не удалось. Прямо чертовщина какая-то. Все, словно сговорились, и теперь на стороне этого выскочки Дружникова. Чуть ли не облизывают его и захлебываются от восторга. Бедный Геннадий Петрович, как он помер, так житья совсем не стало. Этот проклятый гравий на дороге! Самое обидное, что расследование, кстати весьма квалифицированное и придирчивое, подтвердило, что был и вправду несчастный случай. Как же некстати! А после началась дьявольская свистопляска. Главное, с какой скоростью этот Дружников прибрал к рукам оставшееся от Вербицкого хозяйство! Понимай так, что и всю область. Кого запугал, кого купил. Справедливости ради надо сказать, что со вдовой Вербицкого, однако, Дружников поступил по совести, и даже более чем. Видно Бога побоялся! Как говорится, не обижай вдов и сирот, и тебе воздастся. Вот и воздалось. Эта курица, Татьяна Николаевна, оформила доверенность на управление и ведение всех дел от ее имени на кого, вы думаете? Правильно думаете! На имя Дружникова! А он ей – роскошную виллу где-то на Лазурном берегу. А дочери – немыслимые бриллианты в подарок, чтоб не так убивалась по отцу. Правда, ходили слухи, что к этой самой дочери вроде бы он неравнодушен. Так что, может здесь все неспроста. Но, как бы то ни было. А только область пора переименовывать в Дружниковскую губернию.

Зуля Матвеев, сытый и довольный, и на удивление трезвый, сидел, нет, теперь уже заседал в своем кабинете. Вот оно и свершилось. Предел его мечтаний. Валька усмирен и безопасен, ведет мирную жизнь насекомого в далекой Москве. Правда, говорят, стал попивать часто. Но, авось, не сопьется. Дружников шагает вдаль семимильными шагами, и скоро самому Зуле от него выйдет благодарность за преданную службу. Выборы уже не за горами. Зуля ясно дал понять, чего именно он просит для себя. И Дружников его понял. И даже пообещал, что все будет в порядке. Завтра он самолично прилетает в область, чтобы без обиняков провозгласить свою волю и назвать имя нового кандидата на губернаторский пост. Одновременно с ним прибудут и господа из президентской администрации. Тяжелая артиллерия поддержки, так сказать. Уже понятно, как Дружников скажет, так здесь и выберут. Единоличное правление – лучшая штука на свете. А кто не согласен, того придавит вечный двигатель, многая ему лета. Зуля уже готовил заранее речь о том, как он оправдает и поведет за собой к новым демократическим завоеваниям. На бумаге получалось неплохо.

На следующий день Дружников прибыл. Новенький, двенадцатиместный «Фалькон» приземлился на полосе сверкающей, разноцветной птицей. На обоих его бортах сияли традиционным золотом огромные буквы «ОДД», оформленные в виде изящной, переплетающейся монограммы. Дружников спустился по трапу, ступил на красную, ковровую дорожку, прошел к ожидающей его машине. У дверцы преданно стоял Матвеев, улыбался во все тридцать два зуба. Дружников обменялся с Зулей рукопожатием, затем велел не разводить мерлихлюндию, а поскорее лезть в салон. Стоять на сквозном, осеннем ветру летного поля ему было неудобственно.

Вместе с Дружниковым прилетели Каркуша и убогий камердинер Тихон, это, конечно, не считая полувзвода охраны. Жаль, для триумфа Авессалома Матвеева свидетелей выйдет маловато. Но Зуля надеялся, что из Мухогорска еще подтянутся Квитницкий с задавалой Кадановкой. Все же, почитай с сегодняшнего дня, Зуля не абы кто, а всамделишный кандидат в губернаторы.

Дружников в гостиницу заезжать не пожелал, приказал везти себя прямо в выборный комитет. Матвеев так даже обрадовался. И правильно, и нечего тянуть.

В предвыборном штабе, под который временно отдали часть бывшего офиса фирмы «Уралтрубопрокат», некогда принадлежавшей покойному Вербицкому, табуном толпился народ. Правда, народ толпился мелкий: репортеры местных газет, какие-то телевизионщики, и просто второразрядные клерки. Крупный калибр давно и надежно был укрыт за мощными дверями зала заседаний, куда, под присмотром охраны направились Дружников с Зулей и Иванушкой. Следом, неотступно, как дворовой пес, привязанный к едущей телеге за веревочку, семенил на полусогнутых камердинер Тихон, на всякий случай, прикрываясь мощной спиной своего хозяина. «Он-то тут зачем?» – подивился про себя Матвеев, но долго на этой мысли не задержался. Сейчас Зуле было совсем не до Тихона.

В зале уже сидели за столами, расставленными в виде прямоугольника, ровным счетом восемнадцать человек. Местные воротилы бизнеса и политики, несколько наблюдателей из Москвы. Среди них Матвеев обнаружил и Квитницкого. Приехал также Раев, директор кабельного завода, которого Дружников, несмотря на блестящие рекомендации и уже достигнутые успехи, держал в строгости. Остальных Зуля почти всех более или менее знал. Вон, с левого краю сидит Жора Антонов, хороший мужик, с простонародной хитрецой, его прочат в вице-губернаторы. Что же, Зуля не против, работать с Жорой будет одно удовольствие. А там, на противоположном конце стола, восседает представитель сталелитейного концерна «Южноуралсталь» некий господин Нефедов, препротивный тип, вечно старающийся заглотить кус шире горла. Но и он, однако, тоже в последнее время просто, можно сказать, влюблен в Дружникова и его проекты. Иначе, как гением эпохи новорожденного капитализма, он Олега Дмитриевича и не называет. Еще бы, целую неделю усилий двигателя на него ухлопали!

Правда, сборище это предварительное, и не вполне официальное. Но здесь были именно те кулисы большой политики, за которыми и происходили истинные движения. После уже начнется предвыборная агитация и пиаровские штучки, речи и походы к избирателю, конечным итогом чего и будет губернаторское кресло.

Дружников, что неудивительно, уселся во главе собрания. По левую руку он усадил Матвеева, – одесную, как это ни поразительно, поместил камердинера Тихона. А уж дальше сел и Каркуша. Впрочем, такое странная расстановка за столом нисколько Зулю не удивила. Дружников и вообще-то с закидонами, мало ли что на него сегодня накатило. Может, решил поиздеваться над высоким собранием, вот и усадил Тихона на почетное место. Все равно проглотят. Заодно опять же показать, кто здесь хозяин.

Вступительное и очень краткое слово сказал Жора Антонов. На тему, как здорово, что все мы здесь сегодня собрались. Потом Антонов как бы символично передал слово Дружникову, что мол, честь назвать имя первого кандидата и так далее. Будто бы возникнут кандидаты вторые и третьи! Дружников для своей речи вставать не пожелал, начал прямо с места, не замечая лежащих перед ним бумаг. Лишь по-волчьи обвел присутствующих взглядом своих жутко выкаченных глазищ. И, умеряя свой ревущий бас до приемлемых пределов, произнес:

– Ну, что. После долгих совещаний и обсуждений – («во врет и не краснеет!» – подумалось Матвееву) – мы решили так. На пост губернатора будем выдвигать самую достойную кандидатуру. Нашего уважаемого Тихона Власьевича Приходько.

Матвеев сначала подумал, что ослышался. Какое имя только что назвал Дружников? Он что, не в своем уме или белены объелся? Зуля перевел растерянный взор на Олега, но тот не соизволил посмотреть в его сторону. Зато на Матвеева глядел Каркуша, очень выразительно и сочувственно. Не может быть! Зуля дернулся было открыть рот, но Иванушка предупредительно покачал головой: мол, даже не вздумай. Тем временем Дружников продолжал: