Текст книги ""Фантастика 2024-54".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Ольга Болдырева

– А ну вставай! Шут гороховый! – тяжелая, крестьянская рука вздернула Вальку вверх, заставила подняться на ноги. – Что ты мне? Ну, что ты мне? Пошел вон! Отсюда! Катись в свою панельную халупу и не смей рыпаться, пока Я не решу, как с тобой быть! Тихо сиди, понял, дерьма кусок!

Дружников бесцеремонно, не прибегая к услугам сбежавшихся на шум охранников, протащил Вальку за воротник пальто через холл к входной двери. Он был куда сильнее и массивнее Вальки, и мог справиться со своим дорогим другом, что называется, одной левой. Но Валька, озверевший уже совершенно от обиды и унижения, перестал вдруг жалко загребать ногами по скользящим плитам холла, и у самой двери извернулся, дал, что есть мочи, Дружникову в ухо. Дружников от неожиданности и сильной боли выпустил воротник своей жертвы. А Валька, недолго думая, стал развивать успех. Вцепился Дружникову в курчавые волосы, благо рост позволял это сделать, и с остервенением ударил его головой о стену раз, потом другой, до крови, потом третий. Пока Дружников, спасаясь, не двинул его ногой в коленную чашечку. Тут Валька не удержал равновесия, но, даже падая, шевелюру врага из рук не выпустил. Затем они оба покатились по полу в безобразнейшей, отчаянно грязной драке. Охранники наконец-то опомнились, бросились разнимать. Растащили, не без усилий, в разные стороны.

– Я тебе еще покажу! – грозил Валька, сдерживаемый с двух сторон дюжими молодцами в черных куртках. – Я с тобой теперь в одном поле какать не сяду! Завтра же забираю свою половину и выхожу из дела! И «Дом будущего» тоже забираю, это я его придумал!

– Какую половину? Мудак недокрученный! Да тебе и мусор из корзин в «Доме будущего» не принадлежит! Тебе в твоем поле даже подтереться нечем будет! Ты же нищий, как вытравленный глист! Половину, половину ему! – Дружников зашелся радостным, злорадным смехом. – Ты задрипанная ворона, мокрая курица! А сыр давно тю-тю! – потом приказал державшим Вальку ребятам из охраны:

– Вышвырнуть вон и не пускать. Чтоб я его больше никогда не видел!

– Пойдемте, Вилим Александрович, лучше сами, – сказал ему тихо один из ребят и мягко повел за плечо к выходу.

Валька послушно подчинился. Смысл сказанного Дружниковым доходил до него с трудом и все никак не мог дойти. Раздавленный, почти уничтоженный, он брел под конвоем к двери. И последнее, что он увидел в этом навеки оскверненном для него доме, была Аня. Она стояла сбоку, в глубине лестничного проема, под стрельчатой, резной аркой, едва обозначенная фигура в вялом, предрассветном сумраке. Но это без сомнения была она, Валька угадал бы ее присутствие и в полной темноте. Сколь давно Аня стояла так и что слышала, Валька не знал. Но она не вышла из-под арки и не заговорила, только протянула к нему руку, будто хотела его удержать, но не могла.

А потом Валька осознал себя на заднем сидении своей машины, и выглянул в окно. Мимо проносились разорванной полосой грязно-зеленые елки, какие-то разрытые канавы, и заборы, заборы, синие, коричневые, желтые. Он услышал слова водителя Кости, обращенные к нему и звучащие настойчиво одинаково: «Что случилось, Вилим Саныч? Что с вами случилось? Вилим Саныч?», и Валька вспомнил, и зашелся в праведном гневе. Наказать, непременно наказать предателя, гнусную мразь! Так же…, так же, как когда-то Рафаэля Совушкина! И немедленно! Чего бы это ни стоило. Валька пожелал и явилось.

Мир, представший перед ним, был одновременно ужасен и величественен. Ничего похожего на сияющую розовыми искрами паутину в нем не существовало. Перед ним простиралось невероятно огромное, пульсирующее нечто, полыхающее всеми оттенками кроваво-алого пламени. Паутина, вероятно, скрывалась где-то там, внутри, и добраться до нее не было никакой возможности. Валька попытался, но багряное зарево отбросило его прочь, непреодолимым щитом защищая и ограждая несказанное чудо – тот самый вечный двигатель удачи, сотканный из Валькиной любви для мерзавца Дружникова. Любая попытка пробиться к паутине была бессмысленна. Пройти Стража из пламени оказалось невозможно. И навеки, да пребудет так.

Дружников, сопровождая грозным, торжествующим взглядом изгнание бывшего дорогого друга прочь из своего дома, из своей жизни, и по возможности, из своей мысли, тоже увидел стоявшую в проеме Анюту. Это уже серьезно. Не хватало еще опасных вопросов и ненужных эмоций. И Дружников с усилием сосредоточился, надавил в необходимом месте внутри себя. С двигателем он еще не вполне освоился.

– Ну, что ты, что ты, малыш! Все это глупости. Ничего страшного не произошло. Небольшое недоразумение, – он подошел к Анюте, и нежно, насколько мог, обнял ее за талию. – Не стой здесь, простудишься. Я тебе все объясню. Потом. Ты же мне доверяешь? – и Дружников ласково, но твердо увел ее наверх.

С двигателем и в самом деле все вышло далеко не так просто, как он предполагал. Но главное, вышло. Этим для Дружникова было сказано и решено все. Все. Все произошло в одно мгновение. Не постепенно и не плавно по кривой, а внезапно, как безвременная смерть. Он и в действительности выпал из времени. Хотя дело было на переговорах, и Валька сидел рядом, а досужий депутат, с которым Дружников в этот момент вел беседу, посмотрел на него обеспокоено – уж не плохо ли внезапно сделалось его визави. Тогда Дружников, испугавшись разоблачения, собрался с силами, заставил себя держаться, как ни в чем не бывало. Что с ним случилось, он понял сразу и сразу увидел, но совладал с безумной, всепоглощающей радостью.

Вернувшись в офис «Дома будущего» заперся у себя, желая в одиночестве насладиться своим долгожданным, выстраданным приобретением, и заодно опробовать его в деле. Но тут выяснилось, что двигатель не работал просто так. Это совсем не было похоже на загадывание желаний золотой рыбке и на бороду Хоттабыча. Слов и мысленных повелений оказалось недостаточно. Пожелав нечто, Дружников сразу начинал ощущать в себе некие огромные движения, будто в нем обращались тектонические плиты земли. И удержать их в этом движении, придать нужные направления выходило непросто. От усилий бросало в жар и в дрожь. Потом желание осуществлялось, но плиты, когда скоро, когда нет, вновь сдвигались на свои плавучие места, и Дружникову приходилось трудиться сначала. Свои ограничения оказались наложенными и на него. Значит, силы придется беречь, значит, и у двигателя есть цена. Но Дружникова это обстоятельство как раз обрадовало. Бесплатному сыру он давно научился не доверять.

Вот только теперь, после выдворения Вальки, он испугался, что поступил необдуманно и немного самонадеянно – вспомнил предостережение Зули Матвеева. «А вдруг паутина исчезнет вместе с ее творцом?». Что, если его дорогой друг с горя полезет в петлю? Ах, он болван! Нужно было все-таки помягче обойтись с этим обормотом. Ну, ладно, он устроит Вальке относительно сладкую жизнь. Но что если, и это не выход? Что если дорогой друг знает и умеет нечто такое, о чем не догадывается Дружников и что может наверняка повредить двигателю? Ай-яй-яй! Как же это он не подумал-то? Но Дружников потому и был Дружниковым и никем иным, что обладал сверхъестественным умением соображать очень быстро в очень гадких ситуациях. Валька должен его опять полюбить, несмотря ни на что! Как? Да очень просто? Надо отдать двигателю приказ. Это будет стоить немалых сил? Пусть. Пожелание не продержится долго? Ерунда, он пожелает снова. Хоть каждый день. Каждый день он отныне станет начинать с одного и того же. С повеления Вальке обожать его, Дружникова.

На следующее утро Валька очнулся с головной болью. С чего бы? Ах, да. Он, кажется, страшно и сверх всякой меры напился вчера. Валька смутно помнил, что весь прошедший день он бесцельно и суматошно катался по городу на машине, что его вежливо, но непреклонно отказались впустить в офис «Дома будущего» вахтенные охранники, и что из каждого окна на этот инцидент глазели напуганные сотрудники фирмы. В конце концов, он добрался к вечеру до своей квартиры, где и надрался до чертиков в обществе водителя Кости. Нет, Костя вроде бы не пил. Вроде бы он просто сидел и слушал, что в пьяном бреду нес Валька. Но, кажется, Валька ничего ему не выдал. Нет, конечно, не выдал, лишь в общих словах долго жалобился на обиду и несправедливость.

Но как же болит голова! На кухне, в аптечке есть аспирин, а в холодильнике, наверняка, осталась водка. Только туда еще надо дойти. И кто это так настойчиво трезвонит в дверь? Или Вальке это кажется, а звенит просто-напросто у него в ушах. Он прислушался к себе. Нет, все-таки, в дверь. Нужно бы пойти и открыть, узнать, кого и за каким делом принесла нелегкая. Но разве по силам ему этот поход? Весьма сомнительно. Хотя в дверь звонили и звонили, с удручающей настойчивостью. Ладно уж. Так и быть. Валька поднялся на ноги, кое-как, придерживая рукой стенку, поплелся открывать.

На пороге, к своему великому удивлению, Валька узрел Иванушку Каркушу. Иванушка маячил видением на грязном, придверном резиновом коврике, смущенно переминаясь с ноги на ногу, глаз на Вальку не поднимал, кусал губы, неловко перекладывал из одной руки в другую массивный, немного потрепанный портфель. Валька поглядел недолго на его жалкую фигуру, потом ему это надоело, да и стоять было тяжко. И Валька коротко велел:

– Заходите, раз пришли. Вы сами по себе, или послали?

– Здравствуйте, Вилим Александрович! – неожиданно и с запозданием поприветствовал его Каркуша. – Я по поручению. Я не хотел. К вам рвался ехать Кошкин. Но Олег Дмитриевич ему запретили, изволили послать меня. Очень неприятно, знаете ли. Однако, с другой стороны, для вас лучше иметь дело со мной. Так что, меня это обстоятельство в некоторой мере оправдывает.

– Бросьте, Каркуша! Вы человек подневольный и совершенно не причем. И вправду, лучше уж вы. Кошкину я бы морду набил, или чего еще похуже. Если вас это успокоит, – Валька произнес свою краткую речь, и от усилий его голове стало совсем худо. – Вы проходите в кухню. А я уж за вами. Я, извиняюсь, должен выпить. Водки или аспирина. Что попадется. Лучше водки. Иначе воспринимать ваши тексты и послания буду абсолютно не в состоянии.

Вальке, конечно, попалась водка. Правда, аспирин он и не попытался отыскать. Каркуша тоже не отказался составить компанию. От нервов, и для придания бодрости в его нелегком миссионерстве. А выпив, Каркуша сразу перешел к делу.

– Вы главное поймите, Вилим Александрович. Я только передаточная инстанция. И лишь в некотором роде надзирающая.

– Да не смущайтесь, Каркуша. Говорите, как есть, после выпьем еще. Говорите, а то не налью! – шутливо пригрозил ему Валька. Странно, но ему и в самом деле вдруг стало весело. И одновременно безразлично.

Каркуша это уловил, и, приободрившись, приступил к изложению данных ему инструкций:

– Вилим Александрович, как вы поняли, на службе вам появляться более не надобно. Бумаги с просьбой об увольнении «по собственному» я принес с собой. Вы их подпишите. С Олегом Дмитриевичем искать встреч не стоит. Он не примет вас ни при каких обстоятельствах. И на телефонные звонки, кстати, тоже не ответит – вы как бы для него умерли. Уж не знаю почему, и откровенно говоря, не желаю выяснять. Я не бездушный негодяй, но у меня двое детей.

– Я все понимаю, Каркуша. И дети – это важно. Мне вы все равно помочь не в состоянии. Так что, продолжайте, не стесняйтесь, – успокоил его Валька.

– Спасибо. Так вот. С одной стороны, вы умерли. А с другой… С другой вас приказано обеспечить. Водитель и машина по-прежнему за вами. Естественно, фирма оплачивает и то, и другое. Более того, если ваше авто испортится или устареет, вам его заменят на равноценную модель. Между прочим, ваш Костя, кажется, рад, что остается при вас. Так же, на вашу кредитную карточку каждый месяц будет перечисляться денежная сумма. Первоначально обозначенная в десять тысяч долларов. Ее можно обсуждать. Если вы сочтете такое содержание недостаточным, то я уполномочен увеличить, в разумных, естественно, пределах, – тут Каркуша вопросительно посмотрел на Вальку.

– Что же, весьма неплохое содержание, – усмехнулся Валька, особенно подчеркнув последнее слово, – весьма и весьма достойное. Но не переживайте, если мне не хватит, я вам, конечно, сообщу.

– Хорошо, что вы понимаете. Вы, действительно, отныне будете иметь дело исключительно со мной. Более ни у кого нет права вступать с вами в какого-либо рода контакты. А денежный вопрос, я думаю, можно пока закрыть.

– Какие еще встанут требования ко мне в уплату за содержание? Выкладывайте, не стесняйтесь.

– Да, собственно, более никаких. Никаких особенных. Единственно, мой поручитель очень рассчитывает на ваше благоразумие. Что вы не будете ему вредить, распространять о нем слухи, помогать его конкурентам и врагам. И главное, не попадаться ему на глаза. Это Олег Дмитриевич подчеркнул отдельно. В остальном вы совершенно свободны. Конечно, самое удобное – вы просто будете жить тихо, в свое удовольствие, если это слово здесь уместно. Но и заниматься чем-либо по интересам вам отнюдь не возбраняется. Если что, если возникнут проблемы или вопросы, вы должны связаться со мной. Ваша безопасность также гарантируется моим доверителем.

– И на том спасибо. Что же, Каркуша. Свою миссию вы выполнили. Хорошо ли, плохо ли, ну уж, как смогли. А теперь давайте выпьем. Вы заслужили, – Валька наполнил стаканы. Каркуша даже не подумал отказаться.

Вальке вдруг сделалось на сердце если и не хорошо, то, во всяком случае, спокойно и как-то даже сочувственно. Он неожиданно и вдруг пожалел Дружникова. Вчерашняя сцена с ее сегодняшним продолжением словно прояснила нечто в его голове. Дружников, действительно, бедный. Гениальный, отчаянный и несчастный человек. Не выдержавший рухнувшего на него испытания властью и огромным богатством. Что же, искушение святого Антония оказалось святому Антонию не по плечу. Бывает. Но имеет ли Валька право осуждать? Искупление перед человечеством – это его долг и кара, а Дружников не обязан. Он не устраивал экологических катастроф и никого не убивал. Валька заставил его жить своей болью и вот, в итоге, вырастил из человека монстра. Так ему и надо. А у Дружникова есть оправдание. И он, конечно, бедный. Ненависть сама собой улетучилась из Валькиного сердца. Он почувствовал, что по-прежнему, отчасти любит своего бывшего дорогого друга. Что касается всего остального, Мухогорского комбината, самого «Дома будущего» и прочих предприятий, то тут, как говорится, ничего нельзя сделать. Это более не в его власти. Вот только, как же Аня? Неужели ему запрещено видеться и с ней?

«Дорогой друг» Олег Дмитриевич Дружников с усилием перевел дух. Он лежал в огромной, мраморной ванне, закинув голову на резиновую подушечку. Сердце стучало в груди сильней обычного, немного тяжело было вдыхать наполненный морскими ароматами воздух. Но плита сдвинулась. Значит, повеление, адресованное им Вальке, снова прошло по назначению. Однако, инерция возврата оказалась слишком велика. Да, только-только хватит до завтра. Потом все сначала. Но как же тяжело. Он и не думал, что будет так тяжело. За недолгое время сосуществования с двигателем Дружников все же заметил, что чем сильнее сопротивление субъекта его повелительным желаниям, тем труднее удерживать внутренние плиты в надлежащем положении. А в Валькином случае сопротивление весьма значительно. Но, может, со временем, станет легче. Может, со временем, Валькина ненависть к нему ослабнет, или накопительные силы любви возьмут свое. Пока же его каждодневная, утренняя борьба с «дорогим другом» стоила ему немалых трудов, и змеей душила горло.

А ведь у него еще куча замыслов и дел. И проблем, между прочим, тоже. На все никак его одного не хватит. Стало быть, двигателю необходимо поручать самые главные, самые жизненно важные моменты. В остальном Дружникову придется полагаться на одного себя. Но это-то он делал и раньше. Пока же у двигателя только две постоянные работы – Валька и Аня. Но Аня как раз не требует от него много сил. Лишь изредка, когда проявляет ненужный интерес к Валькиной судьбе, или наоборот, никакого интереса ни к чему не проявляет. Такое в последнее время стало случаться все чаще. Словно заводная игрушка, которая, если не накрутить пружину, не сдвинется с места. Нравилось ли Дружникову это ее новое качество, трудно было сказать. С одной стороны, живая Анюта радовала его куда больше, но с другой, так надежней и безопасней. Надо лишь время от времени заводить часы.

Более всего мучил его неразрешимый и открытый вопрос с Геной Вербицким. Тот в последнее время сделался попросту непредсказуемо тревожным оппонентом. И все из-за Вальки. Вернее, из-за его отсутствия. Вербицкому невозможно было доступными методами объяснить тотальное отстранение его «крестника» от жирного, финансово-промышленного пирога, тем более, что сам этот пирог выпекался Вербицким именно для Вальки. И лишь попутно, постольку-поскольку, для Дружникова. Пока еще, в течение последних недель удавалось забивать Вербицкому баки, ссылаясь на Валькино нервное истощение и переутомление, что вызвало его отбытие в длительный отпуск. Не сегодня, так завтра Вербицкий допросит Вальку самолично, и неизвестно, что ответит ему «дорогой друг». Хорошо, если его не покинет благоразумие, и он подтвердит версию Дружникова. Но даже если подтвердит. Бесконечно в отпуске Валька никак не сможет пребывать. Это значит – рано или поздно, придется сообщить Геннадию Петровичу, что Валька удалился от дел. И тогда Вербицкий, более никак не заинтересованный в Дружникове, попросту кинет последнего на произвол судьбы и перекроет кислород. Конечно, есть двигатель, но в случае с Вербицким он вряд ли поможет. И вообще, зачем Дружникову брать на себя лишние, нешуточные усилия, чтобы удерживать в повиновении человека, который, по существу, низачем ему не нужен, скорее, вреден, и опять же, тревожно непредсказуем. Как ручной тормоз в самолете. Не будь Вербицкого с его косвенной удачей, переданной через Татьяну Николаевну, то он, Дружников, преспокойно посадил бы в области своего губернатора, со временем осторожно переделил бы собственность. И заимел бы мощный наступательный плацдарм, откуда планировал штурмовать Москву. Да и Москвы Дружникову в его грандиозных планах было уже мало. Конечно, на Мухогорске свет клином не сошелся, заставить работать свою удачу Дружников мог в любом месте. Но жаль было потраченного времени, нервов и сил. А начинать все сначала – не значит ли это повторить пройденный путь и спасовать перед трудностями? Ну, нет, он, Дружников, никогда не отступал. Не отступит и на сей раз. Дружников принял решение и на следующий же день вылетел в Каляев.

Первым делом он повидался с Зулей. Вызвал Матвеева к себе в гостиницу, долго допрашивал.

– Неужели тебе, за столько-то времени, не удалось состряпать хоть мало-мальски сносную оппозицию? Чем ты вообще тут занимаешься? – не выдержав путаных оправданий Зули, в конце концов наорал на него Дружников.

– Чем приказано, тем и занимаюсь, – обозлено огрызнулся в ответ Зуля. – Сам бы попробовал. Говорил я тебе, что против Вербицкого идти бесполезно. Так нет, ты попер, как танк на подводную лодку. И с тем же успехом. Оппозицию ему подавай! Я и есть оппозиция, единственная и неповторимая! Как вошь на лысине. И скоро меня за выкрутасы потравят керосином. Я тут уже всем надоел, насточертел и опостылел. А что я слышу от тебя, вместо «спасибо»?

Дружников немного приутих. Вовсе не оттого, что посочувствовал Зуле. Между ним и Матвеевым, всякий раз, как дело доходило до взаимных упреков и обвинений, незримой тенью вставал тот самый автомобиль, взятый Муслимом напрокат по велению Дружникова, и подозрительно отсутствовавший в день гибели Порошевича. Где и как его старая «шестерка» развлекалась в ту ночь и в то утро, Матвеев, конечно, не допытывался. Да и зачем? Считать он умел, и мог сложить один да один. И синий призрак прочно повязал его и Дружникова в единую упряжку. Надо ли говорить, что сам Дружников от такой связи был далеко не в восторге.

– Между прочим, Вербицкий завтра прилетает из Москвы, – тоскливым голосом оповестил Матвеев. – Есть сведения, что в этот раз он намерен всерьез взять нас за горло. Мы его заели. Гена, видимо, хочет окончательно прихлопнуть назойливую муху. То есть меня. А с тебя довольно станет и Мухогорска с кабельным заводом. Вербицкий не дурак, понимает, к чему мы тянем руки. Вот и желает крепко дать по этим самым рукам.

– Ну, это мы еще посмотрим, кто и кому что даст, – с угрюмой угрозой ответил ему Дружников. И тут же, молниеносно озаренный, спросил:

– Слушай, друг мой ситный, как ты думаешь, может один вихрь удачи одолеть другой?

– В каком смысле? Если уничтожить паутину, то нет. Ты же знаешь, Валька это проверял – при столкновении они рассеиваются, и ничего не происходит.

– Это верно. Но Валька проверял только на собственных пожеланиях. А вот как будет с вечным двигателем, никто же не знает? Во мне удача действует и ощущается совсем иначе, чем если бы ее насылал Валька, – Дружников сказал и вопросительно посмотрел на Зулю.

– Не понимаю, что ты хочешь сделать?

– Да очень просто. Я, например, пожелаю нечто, что будет противоположно интересам Татьяны Николаевны, то есть во вред ее мужу. Ее вихрь должен блокировать мой собственный. Так? Так. А если не так? Если я продавлю его своей удачей? Я ведь начну не просто желать, но и направлять свои усилия. Что если двигатель окажется мощней? Что если он заставит отступить удачу Татьяны Николаевны? Ведь наш Вербицкий прикрыт лишь краем чужой силы. А у меня огромный собственный резерв.

– Ну, я наперед не скажу. Вдруг, что и выйдет, – Матвеев задумался, словно просчитывал ситуацию в уме. – Только это тебе не беспомощного Вальку на привязи держать. Черт его знает, ты ведь этого никогда не делал. И Валька не делал. Но может получиться. Попробуй. В конце концов, чем ты рискуешь? Одним разочарованием больше.

– Наверное, ничем. Но если делать, то делать быстро. До того, как Вербицкий явит свою волю завтра у губернатора.

– А в случае удачи, кого ты метишь в губернаторское кресло? – опасливо затаив дыхание, спросил Матвеев. Вопрос был задан как бы невзначай. Но для Зули имел невыразимо громадное значение. Должен же Дружников когда-нибудь расплатиться с ним за все страхи и услуги, в конце-то концов?

Дружников вопрос понял правильно. И внутренне съежился от отвращения. Неужто этот хмырь и вправду полагает, что получит из его рук такую баснословную награду? Идиот. Едва с Вербицким будет покончено, Матвеева тут же с глаз долой. Лишний свидетель и отработанный шлак. К тому же лично ему противный тип. На него даже не стоит тратить сил двигателя, чтобы держать под контролем. И без того будет сидеть тихо и помалкивать, из голого животного страха. Но Дружников, разумеется, и виду не подал о том, какие мысли одолевали его. Зуле он ответил вполне миролюбиво:

– Посмотрим, до этого еще далеко. – Но, увидев, как отвисла в разочаровании челюсть Матвеева, поспешил добавить сахару:

– Ты не думай, я не против. Только на кой ляд тебе здешняя дыра? То ли дело Москва. Со мной тебе будет куда веселей.

– Мне бы здесь, – настойчиво повторил Матвеев.

– Что, от начальства подальше, к кухне поближе? Или ты меня боишься? – насмешливо спросил Дружников. И попал в десятку.

– Боюсь, – честно сказал Матвеев. – Вокруг тебя всегда ураган. А я человек слабый. Мне бы, где поспокойней. Да и тебе выгода. Стану сидеть себе тихо и послушно, козлам бороды чесать. А в твоей команде я подкидыш. Квитницкий меня не выносит. Кадановский глядит сверху вниз, того и гляди, спроворит какую-нибудь пакость. Забыл, червь, кому обязан. Да что говорить!

– Говорить, действительно, пока рано. Но ты не грусти. Я тебя не забуду. Свое получишь, – утешил его Дружников, одновременно потешаясь над двусмысленностью собственных обещаний. – Ты вот что скажи. Когда прилетает Вербицкий?

– Рано утром. Не своим, рейсовым самолетом. Потому будет по расписанию.

– Тогда хватит трепаться. Мне надо как следует отдохнуть. Ты иди себе, – не очень вежливо выставил Дружников своего верного консультанта.

Отдых ему действительно был необходим. Завтрашним утром ему предстояла борьба с неведомым, и Бог знает, сколько она отнимет у него сил. Двигать желания и без того непростая работенка, против вражеского вихря и вовсе, наверное, адов труд. Еще неизвестно, случится ли сей труд успешен. Игра вслепую. Потому надо выспаться как следует и начать сражение на свежую голову. Вальке придется на сей раз обождать. Расходовать на него энергию выйдет неосмотрительным. Им Дружников займется потом, когда его поединок с вихрем Татьяны Николавны так или иначе завершится. А сейчас спать, и еще раз, спать.

В то же время Валька сидел в глубоком кресле в загородном доме у Вербицких, мирно пил чай, услужливо поднесенный ему нарядной горничной Татьяны Николаевны. Зачем он приехал сюда, в Жуковку, Валька не знал и сам. Просто в последние дни он инстинктивно искал тепла и покоя среди оставшихся с ним близких людей. Маму и Барсукова тревожить своими бедами он не хотел, вот и прибрел в дом к Татьяне Николаевне. Вербицкие, однако, сразу почувствовали неладное и пристали к нему с расспросами. Но Валька упорно отказывался выдавать себя. На все поползновения вытащить на свет приключившееся с ним несчастье он отвечал одно и то же: болен, устал, все надоело. Потом и вовсе ушел в тишину. Пока Геннадий Петрович, пресекая повисшее молчание, не разразился категоричной тирадой:

– Вот что, малыш. Дурака валяй в ином месте. Не хочешь говорить, не говори. Я сам все выясню. И далеко мне ходить не надо. Догадываюсь уже, кто тебе портит кровь. Не-ет, первое впечатление, оно самое верное. Ведь знал же тогда, что с этим твоим сельским скорпионом добра не выйдет. Но, ничего. Еще все поправимо. И что у вас в Мухогорске за балаган происходит? «Зэки» какие-то, ОМОН. Не может твой дружок по-людски. Тем хуже. Придется доходчиво объяснить. Завтра лечу в область, говорят, он там сейчас ошивается. Хорошо, что искать не придется. То-то я ему яйца на уши накручу.

– Не дай-то бог, Геннадий Петрович! – Валька в момент очнулся от сонного оцепенения. – Не трогайте вы его. От греха. Он сейчас опасен. Пусть идет как идет.

– Ну, нет! Напугал! Против Гены Вербицкого у него прямая кишка тонка. Обделается! Ты за меня не бойся. Хотя за беспокойство спасибо. Ты хороший парнишка, но и младенец совсем.

Валька не стал более спорить. Чем черт не шутит, может все к лучшему. Может Гене удастся образумить его дорогого друга. И тот еще вернется к нему. И все станет как прежде.