Текст книги ""Фантастика 2024-54".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Ольга Болдырева

В понедельник, как и обещал, Вилли занялся насущными делами Васи Скачко. И даже самолично, для пущего эффекта, явился к нему в полуподвал, чтобы наглядно продемонстрировать процедуру спасения от потенциального банкротства. Само собой, Вилли не составило бы никакого труда произвести необходимое пожелание и из собственной квартиры. Хоть из уборной! Но многочисленные шрамы, оставленные на его шкуре дубиной Дружникова, научили-таки генералиссимуса, в конце концов, продавать свои услуги за должную цену и с соответствующим антуражем.

Итак, ровно в десять утра, Костя затормозил хозяйское авто у серого, каменного здания на 2-й Тверской-Ямской. А в пять минут одиннадцатого генералиссимус уже пил чай в крошечном, темном кабинетике Василия Терентьевича. Благодушный и улыбающийся.

– Что же, вы так и будете сидеть? – осмелился после пятнадцатиминутного молчания задать вопрос Скачко. – Я думал, вы что-то сделаете, или предложите, или у вас есть план.

– А я и делаю. Точнее, уже сделал. Теперь вот жду результата, – успокоил Василия генералиссимус.

– Долго ждать-то? – недоверчиво спросил Василий Терентьевич. Не то что бы присутствие Вилли его напрягало, но было в этой ситуации что-то от недоброго розыгрыша.

– Вообще-то, нисколько не надо. Сам не пойму, в чем дело… – озадаченно сказал ему Вилли, пристально оглядел окрестности, прилегающие к рабочему месту Скачко. – Василий, вы хоть телефон в сеть включили бы? А? … Не бойтесь, не бойтесь, не ищут вас кредиторы. То-то я думаю, чего так долго? И мобильный тоже. Вот так.

Скачко, недоверчиво кося взглядом, подключил к сети аппарат на столе. А мобильный не успел. Потому что городской телефон, обретя спасительные токи, немедленно зазвонил. Василий Терентьевич вздрогнул и нерешительно потянулся к трубке. На лице его явственно проступили одновременно сомнение и некое ожидание чуда.

– Берите, берите. Не майтесь, – подбодрил его Вилли.

Василий Терентьевич крепко зажмурил оба глаза и взял трубку… спустя пару минут забыв о генералиссимусе и о сомнениях. Он вел деловые переговоры и был весь в них. Когда же телефонный разговор завершился, Скачко еще некоторое, небольшое время сидел молча и неподвижно, словно переваривал кус не по зубам, после опомнился и тут же, спешно стал отчитываться перед Вилли.

– Это из ДК железнодорожников. Предлагают помещение. Говорят, слышали про мои неприятности и про пьесу тоже. Хотят только долю от прибыли. У них там что-то сорвалось и зал пустует. А ДК хороший, богатый. Главное, вперед платить не надо. Если на следующей неделе дать два спектакля подряд, то проценты я покрою. Дальше уже буду работать «в плюс», – и тут Василий Терентьевич сделал неожиданную вещь. С рабским видом нищего на паперти заглянул робко генералиссимусу в лицо и тихим голосом спросил:

– Прикажете согласиться? Или..?

– Конечно, соглашайтесь. Иначе, зачем же я здесь сижу? Да вы и согласились уже. Неужто запамятовали?

– Ну, это я формально. Как же можно без вашего разрешения? – Скачко делал изрядные успехи в умении правильно ориентироваться в ситуации. И с надеждой спросил:

– Как вы думаете, Вилли, то есть, Вилим Александрович, долю они захотят большую?

– Нет, не большую, – ответил генералиссимус и улыбнулся.

– Вы так думаете? – на всякий случай спросил Скачко.

– Нет, я так хочу! – поставил Вилли все точки над «и». – И потом, ваш дебют у железнодорожников – всего-то начало. Для наших общих целей это смехотворно мало. Вам предстоит обдумать другой мой проект, и в скором времени заняться им параллельно.

– Все что угодно, Вилим Александрович. Все, что угодно, – запищал от восторга Скачко, продолжая доказывать на деле свою сообразительность.

– Я же просил вас. Называете меня просто Вилли. А если вам так дорога субординация, то хотя бы – генерал. Вроде, как прозвище. Это подчеркнет наше единство, – пояснил Вилли, а Скачко живо и охотно закивал в ответ головой. – Так вот, проект. Вам следует расширить вашу продюсерскую деятельность. Взять на себя директорство над эстрадной судьбой нашего Рафы Совушкина. Надеюсь, нет нужды объяснять, что очень скоро на этом поприще не будет более удачливого исполнителя, чем ваш недавний знакомый?

– Да, да. Это было бы складно, – согласился обрадованный Василий Терентьевич.

– Только предупреждаю, за Рафой вам придется присматривать в оба глаза. Он, хоть и выразил изрядный энтузиазм, но тот еще фрукт. Чтоб не запил и не набедокурил. Как-нибудь постарайтесь его по возможности обтесать. Конечно, я вам помогу, чем смогу.

– Само собой, само собой, – ответил Скачко. Роль будущего воспитателя его, видимо, не особенно обескуражила. – Обязательно за ним присмотрю.

«Ага, а Рафа за тобой, – подумал про себя генералиссимус, – чтоб ты тоже не наделал глупостей!»

Закончив с Василием Терентьевичем, Вилли покинул его и направил колеса своей «Вольво» в иное, несколько предосудительное на первый взгляд место. А именно, в клинику ЦКБ, в психо-невралгическое отделение. Впрочем, Вилли имел там насущную нужду.

Спустя пару дней после его безрадостного визита на квартиру к Илоне Таримовой, дикая Маня сдержала слово и сообщила, что ее соседке плохо. Настолько, что пришлось вызвать врача, а тот предложил единственный вариант, отдававший дешевой благотворительностью. Поместить Илону в психушку на общественных началах, в виду отсутствия у больной денег и родственников, иначе за ее жизнь он ответственности не несет. Маня слова «психушка» до смерти испугалась и тотчас вспомнила про оставленный ей «инеженером» телефон. И позвонила. И ей ответили. Никуда и ни в коем случае госпожу Таримову не отдавать, участкового доктора послать подальше вместе с его общественными началами. Последнее Маня исполнила с особенным удовольствием.

Уже через несколько часов на квартиру прибыл и «инеженер» собственной персоной. Дал Мане денег и сказал спасибо. После умчал Илонку на машине в неизвестном направлении. Маню же попросил приглядеть за комнатой. Маня, само собой, согласилась, да и было бы за чем присматривать!

Вилли тем временем повез несчастную Илону прямиком в клинику. Предварительно позвонив Каркуше и потребовав от него категорическим тоном оформить персональную страховку на имя Таримовой Илоны Рустамовны. И дал сроку два часа. Каркуша ничего переспрашивать не стал, сказал, что сделает. Вилли в этом и не сомневался. Чем больше он потребует от Иванушки пустяковых услуг, особенно в части женского пола, тем спокойней будет чувствовать себя Дружников. Да Каркуша, видимо, имел на этот счет и прямые указания, потому что даже в разрешении сверху не нуждался. Коротко ответил, что да, мол, хорошо. Собственно, речь-то шла о нескольких тысячах долларов, Дружникову плюнуть и растереть. Конечно, потом Каркуша непременно начнет выяснять, кто, да что, да откуда, но Вилли это было «до позавчера». Может, он решил заняться благотворительной деятельностью, и кто ему запретит? В том, что Дружников помнит наизусть имена из Альбома Удачи, Вилли сильно сомневался. Тем более, покойный Матвеев утверждал, что Олег видел Альбом каких-то пару раз, и то его интересовало лишь его собственное будущее. Вилли же никогда Дружникову секретную тетрадь не предъявлял, только рассказывал. Конечно, со временем, Дружников может и догадаться, но придет ли это время, и когда оно придет, было на воде вилами писано.

Илона действительно оказалась в ужасном состоянии. То ли и впрямь сошла с ума, то ли нарочно захотела уморить себя голодом. Но больше трех суток она ничего не ела, а главное, отказывалась от воды. Вид ее был кошмарен. Однако, врачи в ЦКБ, привычные никому и никогда не выдавать своих мыслей и чувств, Илону приняли спокойно. Историю ее выслушали внимательно, но без изумления и скептического недоверия. Будто бы каждый день к ним привозили с «рублевских» дач умирающих от истощения и горя полоумных женщин. Илону быстро оформили, Каркуша сработал оперативно. Состояние ее определили, как тяжелое, а Вилли сказали, что прежде чем выявлять и лечить психическое расстройство, пациентку надо спасать от обезвоживания и общей, катастрофической, ослабленности организма. А там, вполне возможно, никакой психиатр и не понадобится. Так бывает в подобных случаях. Если хорошо кормить, обеспечить нужный покой и атмосферу, дать почувствовать заботу о себе.

С тем генералиссимус Илону и оставил на попечение врачей. Но не удержался. Очень уж жалко было. Пожелал ей скорейшего выздоровления. Хотя и зарекался раздавать авансы вперед. Но опять вовремя вспомнил про клетку с принципами. Хватит уже, насиделся. И чего только люди сами себе не напридумывают! Не давай денег в долг, ни в коем случае не проси прощения первым! Не верь теще! Не пей утром кофе! Никогда, никогда не подавай нищим, они все бездельники! Не пропускай на дороге вперед чужой автомобиль! Ни за что не имей дела с кавказцами, они все воры и негодяи! Не уступай жене! Никому не позволяй звонить с твоего мобильного! Не дружи с соседями! Да мало ли что еще. И это лишь безобидные принципы. Бывает и хуже. Да что говорить, самые насущные из десяти заповедей соблюдать трудновато, у Вилли пока не слишком получилось, как он ни старался. Так зачем усложнять себе жизнь. Ставить на одну доску Илону и Василия Терентьевича, Рафу и Грачевского он не собирался.

О том, что подарил Илоне одно счастливое стечение обстоятельств, Вилли не жалел. Отчего-то померещилось ему – госпожа Таримова человек хороший, и данное ей даром не пропадет. К тому же вознаграждение за его жалостливое участие последовало довольно скоро. Не далее, как сегодня утром, лечащий врач сообщил генералиссимусу, что его подопечная почти совсем пришла в себя и достаточно окрепла, чтобы принять посетителя. К тому же сама Илона захотела, наконец, познакомится с лицом, проявившем о ней такую необычную и дорогостоящую заботу.

В клинике Вилли указали нужную палату, лечащий врач вызвался его проводить. По дороге пытался дать несколько советов, как лучше держать себя с пациенткой, предложил и собственные услуги в качестве вестового, чтобы госпожа Таримова не растерялась и не испугалась мало знакомого ей человека. Услуги расторопного и хорошо вымуштрованного лекаря Вилли отверг в решительной, но очень вежливой форме, заверив, что женщины его не боятся ни в каком виде, и он вполне справится сам. Первое осмысленное свидание с Илоной было для него важным и определяющим, лишние посредники не могли принести здесь пользу.

Илона сидела в низеньком креслице перед малоформатным телевизором, тихая и умиротворенная, смотрела какой-то дневной, повторный сериал. Выглядела она по-прежнему, далеко не красавицей, но в целом довольно сносно. Лицо ее округлилось, глаза не казались глубоко запавшими. Нос, несколько потерявшийся в пополневших щеках, уже не наводил на ассоциации с бабой Ягой. Если бы не седые пряди в волосах, Илона могла бы показаться непосвященному человеку достаточно молодой женщиной. На ней были вполне приличные халатик и пижамка, руки она держала по-ученически сложенными на коленях. На звук открываемой двери Илона повернулась не сразу, но, когда оглянулась, то посмотрела заинтересованно. Впрочем, замедленность в ее действиях Вилли никак не приписывал влиянию психотропных или снотворных препаратов. Врач заверил его, что Илоне их не давали совсем, не вышло нужды. Сейчас и вовсе лечат исключительно ваннами, витаминами и собеседованиями у психолога. Заторможенность же наблюдается от расслабленности. Так случается довольно часто после критических стрессов и острых, длительных переживаний.

Вилли поздоровался, как и положено воспитанному гостю, поставил у тумбочки пакет с фруктами и журналами, и вдруг, вместо слов, попросту улыбнулся Илоне. Та, будто бы здороваясь в ответ, улыбнулась тоже. Вилли представился полным именем, спросил немного о здоровье, чтобы с чего-то начать разговор. Илона отвечала охотно, но иногда, нет-нет, бросала на него тревожный взгляд.

– Если вы беспокоитесь, о том, зачем я вам помогаю, и когда моя помощь закончится, то позвольте сразу разъяснить неопределенность, – поспешил погасить ее беспокойство Вилли в самом начале грядущих отношений. – Сперва отвечу на второй невысказанный вопрос. Моя помощь будет продолжаться до тех пор, пока вы согласны на нее, без временных ограничений. А что касается вопроса «почему?», то тут все намного сложнее. Дело в том, что вы мне нужны.

– Я? Зачем? – изумленно, но без боязни спросила Илона.

– Чтобы вернуть вам прежнюю жизнь в кино, – без обиняков ответил ей Вилли.

– Но почему мне? Кругом полным-полно молодых, здоровых и красивых, только помани. И усилий не надо никаких, – не поверила ему Илона, но и интерес проскользнул в ее словах.

– Мне нужны именно вы. И никто другой. Я не тайный поклонник и не извращенец с «эдиповым» комплексом, который ищет мамочку в любовнице. Мама моя, слава богу, жива – здорова, и мне ее одной вполне хватает. Иногда даже чересчур, – тут Вилли позволил себе легкую шутливость, чтобы немного разрядить обстановку. – Но мне необходима ваша помощь. А чтобы ее получить, мне надо вернуть вас назад во времени.

– Моя помощь? Да чем же Я могу помочь такому, как ВЫ? – спросила Илона со смехом, впрочем, не обидным, а только недоуменным.

– Очень, знаете ли, многим. Впрочем, этого вы как раз и не знаете. Рассказывать подробно здесь не место, не то я вполне могу довольно быстро оказаться вашим соседом по палате. Но если я дам вам слово, что не предложу вам никакого криминала, не втяну в недостойное предприятие, не предам и не обижу вас, согласитесь ли вы в будущем выслушать мое предложение?

– Я думаю, да. Я ведь вам должна. И у меня нет пока причин не верить вам на слово, – ответила Илона спокойно и вполне разумно. Что не могло не обрадовать генералиссимуса.

– Не беспокойтесь, у вас будет много возможностей вернуть мне долг сторицей. Так много, что вы еще станете моим ростовщиком. Пока же я хочу от вас устного позволения перевезти ваши вещи на новую квартиру, которую я для вас сниму. Незачем вам оставаться в этом гадюшнике с вашей Маней. Она, может и не самая плохая Маня на свете, но делать вам в ее компании более нечего. Так вы согласны?

– Согласна, конечно. Если вы не шутите, – немедленно и радостно согласилась Илона.

– Не шучу. Шутки я оставил на потом. А сейчас, если вы не против, мне бы хотелось немного больше узнать о вас самой. Поверьте, это важно. О чем очень не хотите, о том можете не рассказывать. Я имею в виду ваше настоящее прошлое, а не то, которое значится в анкетах, бухгалтерских ведомостях и донесениях участкового инспектора. Пожалуйста.

И она рассказала. Историю про подлинную Илону Таримову, которой никогда не было на экране, но которая всегда существовала в действительности.

Много лет назад в семье зажиточного директора Ташкентского ателье по ремонту теле и радио аппаратуры Рустама Сардоровича Таримова родилась дочь. Единственная и долгожданная. Первая девочка после четырех мальчишек, ее старших братьев. Большеглазая, смуглая, настоящая, восточная куколка. Мама Айша, когда в дом приходили гости или просто посторонние люди, то и дело протирала дочери личико подолом платья и шептала заклятия от сглаза. Еще бы, немало завистников найдется на такую красоту. Отец Рустам Сардорович дочерью был без меры горд. Да он и вообще человеком слыл гордым. Шеи не гнул даже перед вышестоящими. Впрочем, имел на то право. И сам с положением, (через его ателье шла вся подпольная торговля японской аппаратурой в Ташкенте), и родней не обижен. Тоже богатой и влиятельной. И не в одной только столице республики. А и в Самарканде двоюродный брат директорствует над большим гастрономом, и в Фергане родная сестра замужем за местным хлопковым королем. Род Таримовых считает свое происхождение чуть ли не от самого Тамерлана. Но Рустам Сардорович возвышался над остальными родственниками будто великая глыба утеса над озерной гладью. Властный и суровый хозяин в своем доме, он и в другие дома и кабинеты умел входить так, словно одним своим появлением осчастливливал хозяев. Голос он имел низкий и бархатный, внешность осанистую и массивную, ум светлый. Возражений не терпел ни от кого. Зато сыновья его вели себя чинно и послушно, в отличие от многих обалдуев из скоро разбогатевших на социалистических хлебах семей, со старшими были уважительны, отца же почитали не менее, чем пророка Магомета, а старший Элдар на момент рождения Илоны уже помогал в коммерческих делах по ателье.

Младшую и единственную дочь Рустам Сардорович боготворил. Даже позволил матери, в благодарность за труды, назвать ее не очень подходящим на его взгляд, но красивым именем. Илону отдали в школу с английским уклоном, водили на уроки хореографии, учили музыке. С музыки-то все и началось. У Илоны оказались способности, и отец милостиво разрешил ей после восьмилетки поступить в музыкальное училище по классу рояля. Рустам Сардорович не видел в том никакого вреда. Ну, чем плохо, что его красавица дочка, и без того завидная невеста, вдобавок будет бренчать на пианино и владеть всамделишным дипломом, который можно показать и при желании повесить в рамочке на стену. Да и потом, ведь не на авиаконструктора ее учить, в самом деле! Преподавательница ее, Надежда Арутюновна, наполовину армянка, наполовину еврейка, своей ученицей не могла нахвалиться. Ее собственная карьера не слишком задалась, оставив этой пожилой даме в виде последнего причала скромное место в Ташкентском музучилище, и Надежда Арутюновна всю душу вкладывала в новую свою протеже. Как считал Рустам Сардорович, именно восторженная преподавательница и сбила Илону с праведного пути. Внушив ей, наперекор родительской воле, поступать не в местную консерваторию, а замахнуться на институт имени Гнесиных в Москве. Когда Илона впервые изложила отцу свой план, Рустам Сардорович даже не стал ругаться. Намерение Илоны показалось ему таким же смешным и абсурдным, как ее желание в возрасте примерно пяти лет выучится на цирковую дрессировщицу. И Рустам Сардорович, отсмеявшись, коротко и просто сказал «нет». Затем предложил вместо пустых фантазий лучше подумать хорошенько о подарках, которые Илона хотела бы получить на свою свадьбу в будущем году. Поскольку его брат из Самарканда уже подыскал замечательного юношу из хорошей семьи, двоюродного племянника своей жены. Звали племянника Фархадом, отец его главенствовал над кооперативным рынком в старом городе. Учительнице же отец в душе посулил пренеприятный разговор. Но он ошибался, Надежда Арутюновна оказалась не так уж виновата. Дело было в самой Илоне. Будущее по шаблону своей матери ее совершенно не вдохновляло. Она довольно уже пожила под строгой и деспотичной пятой отца, и вовсе не хотела теперь подобной жизни под командой мужа, который, возможно, вовсе не будет любить ее столь же крепко. Илона желала самостоятельности и существования, далекого от кухни и кучи детей, зато полного творческих порывов и успехов. Она жаждала права на самоопределение и любой ценой. Оттого, совместно с Надеждой Арутюновной, она измыслила побег из вавилонского плена. Накопила карманных денег, собрала все свои золотые украшения, кстати сказать, немалой цены, затем в один прекрасный день, потихоньку стащив паспорт и вооружившись дипломом и характеристикой, дала деру. В Москву. Надежда Арутюновна, во всем ей сочувствовавшая и помогавшая, снабдила Илону адресом своих московских родственников и даже созвонилась с ними, прося об услуге. А сама осталась дожидаться страшной грозы от Таримова Рустама Сардоровича.

Но никакого грома и молний в ее сторону не последовало. Как только обесчещенный отец узнал о предательском бегстве своей дочери, то пришел в холодную, ничем неисцелимую ярость. И тут же публично отлучил неблагодарную, заявив перед родственниками и знакомыми, что у него отныне нет дочери, имени ее в своем доме он слышать не желает. Даже если умирающая Илона на коленях приползет к его двери, то никакие ее мольбы не заставят его эту дверь отпереть. Все, кто знал близко Рустама Сардоровича, поняли, что это не пустая угроза, а окончательное решение. Так Илона осталась на свете одна одинешенька. Путь домой был для нее отрезан навсегда. А в Москве ей поначалу не повезло. В «Гнесинку» она не поступила. Оставаться у чужих людей теперь было неудобно, деваться некуда. Она стояла возле стенда со списками и горько плакала. Так горько, что ее заметил проходивший мимо и очень спешивший гражданин. Не юный, но и не средних лет. Торопливо и на ходу он сунул Илоне в руку какую-то бумажку и крикнул, что если у него на пробах она будет плакать точно также, то роль ей обеспечена. Илона плакать перестала и посмотрела на оторванный впопыхах листок с каракулями. Там был номер телефона и адрес.

На пробах она от отчаяния и надежд плакала еще более горько, и торопливый гражданин ее взял. А после утвердил и худсовет. Так Илона попала в первую свою картину «Белое покрывало лжи» и познакомилась с ее режиссером Славой Папаниным, однофамильцем, не родственником. Актрисой она оказалась в нужную меру талантливой и сверх всякой меры трудолюбивой, зрителям нравилась, на экране смотрелась мечтательно-экзотично, особенно на крупных планах. И с той поры понеслось. Работа, потом актерский факультет ВГИКа, потом опять нескончаемая работа. Илона, правда, несмотря на свою потрясающую работоспособность, оказалась совсем не пробивной и даже застенчивой особой, временами не умеющей постоять за себя. Но эту функцию переложил на свои плечи Слава Папанин, за которого она к тому времени уже вышла замуж. И вот Илона пахала за двоих, а ее муж устраивал дела и напоказ молился на свою кормилицу жену. До такой степени, что не позволил ни одному из своих многочисленных романов на стороне коснуться ее «божественного» слуха. Все продолжалось в замкнутом круговороте до тех пор, пока не грянул девяносто первый год. Сначала в кино все полетело к черту, потом туда же отправилась и личная жизнь Илоны Таримовой. Через пару лет, убедившись, что просто так в кино теперь денег не заработать, а на Илону, постаревшую и вымотанную, спроса нет и не предвидится, Слава быстренько нашел себе подругу из числа новых русских дам, и затеял бракоразводный процесс с дележом имущества. Илона ничего в этом не понимала и понимать не хотела, она и без того была сражена наповал. Потому шикарная квартира улице маршала Жукова досталась бывшему мужу, а Илоне от щедрот Слава Папанин купил комнату в коммуналке. Так недавняя, а ныне закатившаяся и безработная звезда экрана попала к Мане на Лефортовский вал. Попрошайничать и раболепствовать в киношных коридорах ей не позволяла гордость, никакой другой профессии, кроме актерской, Илона не имела. А дальше…

– Спасибо, а дальше я знаю, – прервал ее рассказ Вилли. И немедленно взял взволнованную, готовую расплакаться женщину за руку. – Ну-ну, не надо. Все будет хорошо. Это-то я вам обещаю.