Текст книги ""Фантастика 2024-54".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Ольга Болдырева

Валька болел долго. Без малого месяц. Лежал он не в больнице, а дома, на Комсомольском проспекте. Над ним хлопотали мама и беспокойный Барсуков, подробностей Валька им не сообщил и другим запретил распространяться на эту тему. Произошла авария и довольно. От врачебной помощи Валька тоже отказался, еще по дороге в Каляев объяснив через силу Дружникову, что это бесполезно.

Дружников, когда был в Москве, навещал его ежедневно, то и дело звонила Аня, и дважды заходила, преодолев явную неблагожелательность со стороны Людмилы Ростиславовны. Зачастил к ложу страждущего и Зуля, ему Валька ничего пересказывать не стал, Матвеев и не имел в том нужды. Сразу дал понять, что знает, в чем дело, подробности он слышал, об остальном догадался сам. Вид у Матвеева был скорбный и сочувствующий, но для Вальки необременительный. Все же хорошо, что есть на свете человек, который ведает о твоих тайных делах, но лично не имеет к ним ровно никакого отношения. Кроме того, Матвеев как бы случайно обмолвился в разговоре, что Валька, на его взгляд, поступил единственно правильно. Но, уже выздоравливая, основные беседы Валька вел совсем не с ним, а с Дружниковым.

Тот чувствовал – Вальку гложет некий червь, ищущий выхода, и охотно помогал червю выбраться наружу. К тому же Дружникову было и любопытно и важно собрать как можно больше сокровенных знаний о своем дорогом и опасном друге.

Пока Валька мучительно долго приходил в себя, заседание совета директоров на заводе уже прошло. «Дом будущего» получил обещанные три места, но из-за Валькиного вынужденного отсутствия, в совет его избрать заочно не смогли. Так, кроме Дружникова, временно в правление вошли господа Каркуша и Квитницкий. Но Дружников клятвенно заверил Вальку, что весьма скоро он, как новый генеральный, Вальку введет в совет. Валька лишь отмахнулся, проворчав, что все это его волнует мало.

– Ну, не скажи. Пара мест в совете нам бы не помешала. И хорошо бы акций выкупить побольше, хотя бы блокирующий пакет. Вот поправишься, тогда займемся вместе, – определил свои будущие планы Дружников.

– Скорей бы, – вздохнул Валька, – в этот раз что-то особенно больно и тяжело.

– А раньше как было? – осторожно поинтересовался Дружников.

– Раньше? Тоже приходилось несладко. Да ведь стену-то я никогда еще так резко не проходил. Может, поэтому мне настолько плохо. Смешно, но раскаяния я почти не чувствую, хотя и должен.

– Брось, какое там раскаяние. Между прочим, спасибо, ты мне жизнь спас. И от Каркуши спасибо. Хотя он, само собой, не знает, кому обязан. Но, думаю, если б знал, то тоже бы благодарил.

Они немного помолчали. Потом Дружников сказал, уже о другом:

– Знаешь, это и в самом деле был метеорит. Все кругом считают, нам неслыханно повезло. Одни шанс из миллиарда. А мента-то ты за что угробил? Он, конечно, ссыкливый козел, но все же…

– Это не совсем я. Видишь ли, черный вихрь, он действует самостоятельно, хотя и в рамках. Я ведь уже рассказывал: он намеренно старается захватить и погубить как можно больше живого. Просто попросить обезвредить их я не мог. Стену возможно пройти только со смертоубийственными пожеланиями. И никаких полумер. А тот сержант? Я, знаешь ли, просил уничтожить «подонков с оружием». Не уточняя. Сам понимаешь, времени не было. Вот вихрь и исполнил все нарочно и буквально. У сержанта был пистолет…И все мы в чем-то подонки.

– Тогда понятно. Значит, если бы у нас было оружие…

– Если бы у Каркуши было оружие! – перебил его Валька. – Я же объяснял уже, что лично ты никаким вихрям не доступен. Ты можешь пострадать только в естественном ходе событий, но и тут тебя прикрывает твоя паутина удачи. И, насколько могу, я. Пока паутина не окрепнет совсем, а дальше ты все сможешь и без меня. Да ты и сам знаешь.

– Без тебя мне ничего не нужно, – на всякий случай патетично возразил Дружников. – Но вдруг бы вихрь уничтожил и тебя?

– Этого я точно знать не могу. Но, думаю, что нет. Видишь ли, ему это невыгодно. Лишь я могу выпустить его на волю. Так зачем рубить сук, на котором сидишь?

Они еще обсудили многое. Дружников описывал Вальке торжество в заводоуправлении Мухогорска по поводу выборов и его собственного назначения Генеральным директором ГОКа, кто приезжал, да что говорил. Рассказал, что мероприятие посетил и Вербицкий, но положение свое не афишировал, однако, с Беляевыми он каким-то образом связан и даже очень. Сам же Геннадий Петрович как тайный и основной пайщик одного из крупнейших сталелитейных заводов в области теперь, можно сказать, им сосед. И по-соседски же советует Дружникову и Вальке первым делом организовать выборы мэра Мухогорска, чтобы посадить в кресло городничего непременно своего конфидента. Он, Дружников, уже и человечка присмотрел. Некоего Извозчикова Аскольда Вадимовича, отставного подполковника армейского спецназа, народного героя не у дел, не особо мозговитого, но, к счастью, сильно пьющего. Правда, с выборами спешки нет, вот поправится Валька, только тогда, чтоб излишне не тратиться на подкуп и устранение конкурентов.

– Дел невпроворот. Мотаюсь, как стекляшка в калейдоскопе. От Мухогорска до Москвы и обратно. Кажется, кругом одни самолеты и аэровокзалы, а больше и нету ничего. Как у Райкина: сел, встал, Новый Год, – устало жаловался Вальке похудевший и еще более пострашневший от недосыпания Дружников. – Да ты лежи, лежи, я не в том смысле. И вообще, в следующую пятницу рано утречком мы с тобой улетаем в Милан, врач разрешил. Я уж и визы получил.

– Зачем это? – удивился Валька и сел в кровати.

– Зачем, зачем. Затем! Для поправки здоровья. Ты когда-нибудь на горных лыжах катался? Нет? Вот и я нет. От Милана на машине доедем до Кортина-д'Ампеццо, курорт такой в Альпах, там и отдохнем. Я с тобой, правда, лишь до понедельника побуду, и назад. А твой тур на две недели оплачен, хочешь, катайся, хочешь, так ходи. Смотри на горы, воздухом дыши.

– Да у меня и лыж-то нет. Ни горных, никаких. Старые, школьные, мама давно на свалку снесла, – посетовал с сожалением Валька.

– Дурья башка, там все напрокат дают. И лыжи, и ботинки. А не желаешь напрокат, так там и магазины есть. Не то, что в Москве. Захочешь, купишь лыжи, а захочешь – санки. Хоть вертолет. Европа-а, – заключил Дружников с протяжным уважением.

В Кортина и в самом деле поехали. Вальке было досадно только, что с ними нет Ани, но он и понимал, что лететь на пару дней для Валькиного устройства ей бессмысленно, а оставаться на две недели никак невозможно, пускай из лучших побуждений. Она ведь давно не его девушка.

В горах Вальке сразу понравилось. За границей до сих пор он ни разу не был. Даже на пресловутый Кипр не удосужился выбраться. И теперь предавался новым для себя впечатлениям. На Альпы Валька взирал с восторгом, на иностранцев с любопытством.

Лыжи и впрямь давали напрокат и какие угодно. Хоть самые престижные и дорогие марки. Зато пришлось прикупить очки, комбинезоны и куртки. Но и покупки были Вальке в удовольствие. До сих пор он, мало сознававший свое материальное благополучие, не очень-то и представлял насколько оно велико. А оказывается он, Валька, может купить, не задумываясь все, что угодно, даже на дорогостоящем, европейском курорте. И Вальке, как обычно, от собственного достатка стало стыдно. Но тут же он вспомнил, что они с Дружниковым почти достигли своей цели и вот-вот начнут благодетельствовать стране и населению хотя бы в возможностях Мухогорского завода, и Валька очень скоро отработает все, что сверх меры истратит на собственную персону.

Для начала Валька и Дружников решили попробовать себя на самых начальных, «зеленых» спусках. Но и на них было страшно, если и просто смотреть сверху. К тому же Дружников на горных лыжах «стоять» не умел совершенно. Да и Валька, катавшийся до того лишь на низеньких холмах северного Подмосковья, чувствовал себя неуверенно. Пришлось нанять инструктора. Улыбчивый, загорелый до черноты, патлатый француз Эжен часа два тренировал их на относительно ровных местах, прежде чем допустить к примитивным трассам, да и то под личным наблюдением.

Но и тут Валька и Дружников, неуклюже соскочив с подъемника, замешкались. Глядя на неестественно крутую горушку, нехорошим поворотом уходившую в бок, Дружников процедил сквозь зубы:

– Слушай, Валь, оно нам надо? У нас фирма, у нас люди. Может, ну его? Да и пойдем отсюда?

– Ты не бойся, – успокаивающе ответил ему Валька, хотя у него самого и растекался скверный холод внизу живота, – с тобой ничего не случится. Я же рядом. Потом, неудобно, что о нас Эжен подумает? Русские, а трусят.

– Ну, да. Со мной не случится. Это, конечно. А если с тобой случится? – недовольно проворчал Дружников, и понял, что слова его были зря.

Валька тут же сник, как сбитый из рогатки надувной шарик. Каверзная память немедленно расплескала перед ним картины Мухогорской метеоритной бойни, когда он, ополоумевший от ужаса, сбежал за стену и умолял там, страшно сказать, об убийстве пусть и скверных, но все же, живых людей. Конечно, «дедок» с внучками предопределили ему, Дружникову и Иванушке лютую смерть, и выбора у Вальки не было. Или, все-таки был? Внезапно ему вспомнились предсмертные слова папы Булавинова: «смотри, выбрать всегда можно и в другую сторону». Но в том, другом варианте, Вальке светили лишь погребальная яма и краткий некролог, а не лыжный курорт с личным инструктором. Покойные внучки тоже сделали свой выбор – стрелять в него. Дружников прав, прав и Зуля, все он сделал как надо и не в чем тут раскаиваться. Но вот ведь, он, Валька, стоит здесь, на альпийской горе и готов радоваться жизни, а два десятка человек, плевать, что виновных и плохих, радоваться не будут уже ничему и никогда. И не Зуля, не Каркуша, и не Дружников со всей их справедливостью, а он, Валька, их убил.

Валька, даже и захоти он сейчас, все равно не смог бы выехать на спуск. Он ничего не видел, глаза его заливали нервные, непрошенные слезы, лицо страдальчески и жалко, по-стариковски корчилось. Дружников увидел и, отбросив палки, неловко кинулся к нему. Оба они запутались в лыжных полозьях, в обнимку упали на утрамбованный, гладкий, как стекло, снег.

– Ты что? Что ты? Не надо, а, Валь? – с беспомощной растерянностью пытался утешить Дружников. Вальку он обнял в обхват, как меньшего брата, а тот не сопротивлялся, откинул голову Дружникову на плечо, и все равно плакал.

– Павел Миронович ведь предупреждал. А я позабыл, – непонятно для Дружникова сквозь слезы и короткие, со спазмом, всхлипы пожаловался Валька.

– Какой Павел Миронович? – испуганно спросил Дружников, подозревая его в помрачении рассудка.

– Анин папа. Знаешь, я вот только что подумал, что я и его сгубил. Тогда в больнице. Я рассказал ему о стене и обо всем остальном тоже рассказал. И Павел Миронович сразу как-то успокоился, ему было уже не страшно умирать. Он перестал бороться, понимаешь? Перестал бороться, потому что перестал бояться. И умер на следующий день, – все это Валька сказал отрывисто и быстро, но Дружников уловил смысл.

– Валь, но он бы умер все равно. Ведь так? Разве что, немного позже, – слабо возразил Дружников и, пытаясь развернуть Вальку к себе лицом, с силой дернулся. От рывка одна лыжа отстегнулась, он высвободил ногу, попробовал встать и поднять Вальку.

– Может быть, умер, а может быть, нет. Случаются порой на свете медицинские чудеса. Главное – не сдаваться, – Валька всхлипнул и стукнул головой Дружникову в грудь. Отчего оба снова упали на снег.

На помощь им пришел инструктор Эжен. Но не сразу, немного погодя. Честно говоря, Эжену не очень хотелось встревать в интимную сцену, разыгравшуюся на его глазах, и оттого он некоторое время выжидал. К тому же инструктор испытывал законное любопытство. Русских на лыжных курортах он встречал редко, да и то лишь в последние годы. До этого их в Альпах не было вовсе. Теперь же из-за рухнувшего железного занавеса стали возникать изредка небольшими группками очень богатые и очень дурно воспитанные бизнесмены из России, в основном в сопровождении захватывающего вида девиц. Подобную же славную «голубую» парочку из строгой нравами Страны Советов Эжен наблюдал впервые. И русские геи ему очень пришлись по душе. Эжен и сам был геем, хотя не считал нужным подчеркивать свою ориентацию нарочитым поведением или рядиться в псевдоженские одежды. Но эта парочка была даже слишком хороша. Не понимая смысла разыгравшейся перед ним сцены, Эжен все же почувствовал, что тронут и умилен, и догадался – слезы тут не от ревности. Когда инструктор еще в начале знакомства кинул первый взгляд на Дружникова, то с чисто личным интересом подумал: с этим обезьяноподобным детиной он не согласился бы иметь дело и за миллион франков. Но теперь, наблюдая, как рыжий громила по-матерински, с неподдельной тревогой утешает своего более хрупкого и нежного «друга», Эжен переменил свое мнение. Вот это страсть, да! Эжену так в жизни не повезло, и настоящей любви он не встретил. Инструктору одновременно стало завидно, но и тепло на сердце. Он воочию удостоился созерцать божье чудо, подлинное чувство, в котором молва и жизненный опыт отказывали таким как Эжен. А вот же, есть она, «голубая» мечта! И значит, есть надежда для Эжена найти свое счастье.

Когда же через два дня рыжему здоровяку пришла пора уезжать, он на жутком, ломаном английском обратился с просьбой к инструктору присмотреть за своим «другом», который, как понял Эжен, был не совсем здоров. И сунул в руки французу целых две тысячи долларов. Эжен пообещал и деньги взял, не только из корысти, а еще потому, что знал: нельзя становиться на пути у щедрости, идущей от любящего сердца. Оставшийся на его попечении молодой человек был Эжену симпатичен, хотя и не являл собой эталона мужской красы, но Эжен вел себя исключительно корректно. Тренировал русского на спусках, тот оказался способным и делал изрядные успехи, вечером сопровождал в бары и пару раз сводил на лучшую местную дискотеку. Ни в коем случае не приставал, только изредка позволял себе принятые в их кругу вольности, брал русского за руку и иногда ласково поглаживал по плечу. Конечно, Эжен не отказался бы и сам иметь такого «друга», милого, молодого и весьма состоятельного, но великая любовь дело святое, и не его, Эжена, право становиться у нее на пути.

Валька, само собой, о заблуждениях Эжена не догадывался. А «вольности» со стороны инструктора принимал как должное. Ну, просто иностранцы, наверное, французы в особенности, такие вот общительные люди и у них это принято, и тоже приветливо улыбался и дружески хлопал Эжена по плечу. Разговаривали между собой инструктор и его подопечный более жестами, чем словами, да и общий, доступный лингвистический запас у обоих был очень ограничен. Оттого Валька и его французский опекун оставались в счастливом неведении относительно собственных ложных выводов. Отдых в горах действительно пошел Вальке на пользу. Нравственных сомнений поездка не разрешила, но Валка смог о них позабыть, наслаждаясь увлекательным горнолыжным спортом и новизной обстановки. Заграница и француз-инструктор, и смешанная курортная публика, и итальянская кухня Вальке определенно нравились. Дружников постоянно звонил в отель, осведомлялся о Валькином самочувствии и настроении. И Валька честно рапортовал ему, что все хорошо.

Олег Дмитриевич опять стоял на перепутье, и опять из-за Вальки. Уже в горах он почуял неладное. Когда у «дорогого друга» случился нервный срыв и отчасти по его вине, он с тревогой осознал, что беспокойство за Вальку выходит за рамки обычной игры. Дружников сопереживал и сострадал тогда искренне и неподдельно. И это было плохо. Это было очень плохо. Потому, что означало: его притворные чувства переходят в реальное измерение. Валька наяву выходит ему мил и дорог, врастая в его собственное «я». Из этого с неизбежностью следовало, что, когда придет срок, Дружникову может не хватить сил убрать Вальку от себя. Тогда ему придется стать таким, как Валька, потому, что Валька конечно же не сможет и не захочет стать таким, как Дружников. А это значило отказ от всего. От власти, от огромных денег лично для себя, от непомерного тщеславия и тайных амбиций, от того, что было для Дружникова благом из благ. За этим он пришел в мир, и без этого он не уйдет. Тогда Дружников решил вырвать незаконное чувство с корнем, пока оно еще не проросло его насквозь. К тому же Дружников устал. Чрезмерное, многолетнее притворство требовало немалых сил, бесконечная игра в благородство уже утомила его, не изменив его природной сущности. И более всего Дружникова злили долги, за которые он не мог расплатиться. Он брал у Вальки, он зависел от него, а Валька даже этого не подозревал. «Дорогой друг» был чистосердечно убежден, что рядом с ним находится преданный товарищ и соратник в его бредовых идеях по улучшению мирового устройства и государственного совершенствования. А Дружникову наплевать на мировое устройство, оно и так ему подходит вполне, вот от мирового господства он бы не отказался. Но об этом и заикаться нельзя. И вообще, у каждого свой путь.

Поэтому Дружников постановил, что их с Валькой дорожки по возможности скорее должны разойтись. Хватит с него детских игр, он тоже имеет право жить так, как хочет. Как только окрепнет проклятая паутина. Дружников то и дело пробовал ее на прочность, пытался по пустякам желать сам, пока ничего не выходило. Но как только это произойдет, как только заработает его личный «вечный двигатель», он сбросит ярмо, которое сам же на себя и надел. Наверное, это произойдет уже скоро, ибо он, Дружников, выкачал из Вальки столько энергий удачи, что можно было открывать вторую Саяно-Шушенскую ГЭС. А пока друг загорает на альпийских курортах, он, Дружников, сделает себе некоторое послабление и тоже немного отдохнет на свой лад.

Сообщение настигло Вальку как внезапно обрушившаяся с гор снежная лавина. Глубокой ночью его поднял с постели звонок. Валька, еще только беря трубку, знал, что стряслось нечто скверное. Иначе, зачем бы кто-то стал его будить. Любые обычные новости терпели до утра, к тому же Валька отбывал послезавтра в Москву и обо всех интересных событиях узнал бы на месте. Значит, событие, из-за которого прозвучал звонок, не было интересным. Оно было плохим.

Звонил камердинер Тихон и звонил из квартиры Дружникова. Валькин номер он отыскал в бумагах хозяина, отрывисто и слегка шепелявя, оправдывался Тихон в трубку. Но дело не терпит отлагательств.

– Тиша, ты не части, говори медленнее, – успокаивающе сказал Валька в телефон. – Что случилось-то?

– Это, тово, Дмитрич в больнице. В ринимации, – коряво и с надрывом поведал ему Тихон.

– Что? Как? В него стреляли? – закричал первое, что пришло в голову Валька.

– Не-а, – тоскливо ответила трубка, и слышно было, как на том конце провода Тихон с силой втянул в себя соплю. – В аварии разбился. Несильно, только руку сломал. Да там чеченцы были.

– Где? Какие еще чеченцы? Да говори ты толком, не гунди! – прикрикнул на Тихона ошеломленный Валька.

– Дык, какие? Обныкновенные. На «мерседесе». Три штуки. Зуб выбили и сотрясение мозга Дмитричу сделали. Вы приехайте, а? Кто с ими разбираться здеся будет? Дмитрича нескоро выпустят, у него рука сломатая и еще рентген башки. Он думать из больницы не сможет.

– Постой, Тихон. Почему это Олег с сотрясением и в реанимации? Что с ним на самом деле, немедленно отвечай! – строго, с нажимом, приказал Валька.

– Да то не он. В ринимации. Он в палате, – осторожно ответил Тихон, и Валька понял, что камердинер чего-то не договаривает. Но бог с ним, главное, Олег жив и ничего страшнее сотрясения ему не грозит. А сотрясение и руку Валька поправит. Заживет как на собаке.

– Але? Але? – заныла у его уха трубка, возвращая Вальку в разговор. – Вилим Саныч, так вы ехаете? Вилим Саны-ыч?

– Еду. Конечно, еду. Завтрашним рейсом, кровь из носу! Ты, Тихон, скажи моему Косте, пусть встретит в порту. И не ной. Все будет в порядке, – пообещал ему Валька.

Хотя, что именно будет в порядке и в каком, он не знал, потому что из сумбурного, полуграмотного донесения камердинера Тихона ни фига не понял. Но то, что ему, Вальке, предстоит веселенькая ночка, было уже ясно и определено.

Костя, как и положено примерному личному водителю, дожидался Вальку у таможенного выхода зала прилета Шереметево-2. Мял в руках кашемировую кепку с ушами, нервно выглядывал хозяина в толпе пассажиров. Увидел шефа, подбежал, отобрал из рук багаж. Поздоровался, спросил о самочувствии, но в глаза отчего-то не смотрел.

Уже сидя в «Волге» и наблюдая грязный, бесснежный, ноябрьский пригородный пейзаж, Валька, наконец, обратил внимание на необычное поведение водителя. Костя, который никогда не держал рот закрытым, неважно, рулил он в хорошем настроении, или в плохом, в этот раз был неестественно молчалив. Из этого Валька сделал вывод: Костя что-то знает о событиях, заставивших его спешно вылететь в Москву раньше срока. По телефону ничего толкового выяснить не удалось. До Каркуши и Семена Адамовича дозвониться Валька не смог. Быковец же от комментариев на расстоянии уклонился. Заверил Вальку, что угрозы для жизни Дружникова нет никакой, однако, просил приехать насколько возможно быстрее.

Валька, в надежде прояснить тревожную ситуацию, решился расспросить Костю. Его водитель, хоть и балабол, но мышление имел адекватное и трезвое. К тому же, как и положено хорошему «персональщику», наверняка, был в курсе всех существующих на фирме новостей и сплетен. И Валька обратился к нему с вопросом:

– Костя, что у вас случилось без меня? Только если не знаешь точно, лучше не отвечай.

– Как же, не знаю. А кто, по-вашему, Быковца на ДТП возил? Я все знаю.

– Расскажи, пожалуйста, – вежливо и осторожно попросил Валька.

И Костя рассказал. Историю дикую и неправдоподобную.

В тот вечер, по словам Кости, Дружников взял свой БМВ и сам сел за руль. Водитель он был еще тот, а попросту говоря, аховый. Но с начальством не поспоришь. Около полуночи, направляясь из отеля «Олимпик-Пента», кажется, в клуб «Московский», не справился с управлением и на площади у Белорусского вокзала врезался в бок стартовавшего со светофора «мерседеса». Скорость была достаточно велика, обе машины пострадали довольно сильно. У БМВ смяло в кашу капот, вылетело от удара лобовое стекло. Подушки сработали, но правая, к несчастью, с некоторым опозданием.

– Разве с Олегом Дмитриевичем еще кто-то был? – заранее холодея, спросил Валька. И не в силах сдержаться, выкрикнул:

– Аня? Это Аня?.. То есть, Булавинова Анна Павловна, она ехала с ним?.. Я, видишь ли, дурак такой, ей не звонил. Боялся беспокоить, вдруг она не знает, – уже тише сказал Валька, видя, что Костя изо всех сил отрицательно мотает головой.

– Не она, – коротко ответил Костя и далее распространяться на эту тему не пожелал, стал рассказывать о другом:

– Там, в «мерине» трое «чехов» ехали. Ну, вы их знаете, народ горячий. Одного ихнего сильно от удара покалечило. В общем, накостыляли нашему Генеральному по первое число. Он и отрубился. А «чехи» в машину заглянули, ну и струхнули не на шутку. Кинулись в «скорую» звонить, думали труп.

– Чей труп? – спросил не своим голосом Валька.

– Да нет. Трупа не было. Это они так думали. Ну, скоро и гаишники подлетели, Тверская все же, сами понимаете. Олег Дмитрич немного очухался, дал ментам денег, те Быковца вызвали. Олега Дмитрича на Мичуринский проспект в «президентскую» клинику отправили, а «чехи» наезжать стали, они не простые какие-то. Быковец с ними до сих пор разбирается, да что-то без особого толка. У него выходов на вашу «крышу» нету, а Олег Дмитрич ему не помощник. Его так по репе приложили, что он, говорят, глаз открыть не может, лежит, стонет. Вот и вызвали вас.

– Ну, чеченцы не проблема. Чеченцы, это ладно, – сказал Валька как бы самому себе. Он уже понял, кому и как надо звонить. Лучше всего прямо Гене Вербицкому, – что со вторым… телом? Костя, раз уж сказал «а», говори и «б». Кто еще был с Олегом в машине?

– Да так, – замялся мал-мало Костя, но, видно, охота показать свою осведомленность взяла верх, – так, никто особенный. Вы группу «Барашки» знаете?

– Чего? Какие еще «Барашки»? – Валька ожидал, что угодно, но только не подобную нелепость. – Банковскую ассоциацию? Или финансовую пирамиду? Может, это промышленная группа? Название дурацкое. Первый раз слышу.

– Да какая там ассоциация! – непритворно рассмеялся Костя над вопиющей безграмотностью шефа. – Группа эстрадная. Шесть телок в белой, лаковой коже. И сиськи до пупа. Поют: «Милый мой, бог с тобой. Я приду, поцелую и уйду».

– А-а! Нет, не слыхал, – честно признался Валька.

– Ну, еще бы, – с удовлетворением отметил Костя и продолжил повествование далее:

– Вот, я и говорю. Есть у них такая то ли Лика, то ли Лина. Бревно бревном, но фигуристая. Она и ехала справа на сидении. Да подушка, зараза, с опозданием сработала. Мишка предупреждал, надо из Германии самим с завода гнать, мало ли что подсунут, только Олег Дмитрич уперся. Загорелось ему: скорей, скорей. Оно и вышло. «Барашка» эта теперь в реанимации загорает с переломом основания черепа. Выживет, нет ли, бог знает.

– Боже мой! Бедная девушка… А что она вообще в машине делала? Олег подвозил ее, что ли? – Валька вполне искренне не осознал все значение сюжета.

– Ну да, можно и так сказать. Возил он ее, возил, да и довозился, – подвел ехидное резюме Костя.

– В каком смысле? – спросил Валька, начиная понемногу прозревать истину, и словно вступил в ледяную прорубь.

– Господи, Вилим Саныч, известно в каком! Сами подумайте, зачем с телками по гостиницам разъезжают. С какими попроще, с теми можно и на заднем сидении, а с теми, что поавантажней, тут уж непременно в номера.

– Костя, ты не смеешь. В жизни случаются разные обстоятельства, – поспешил разуверить своего водителя Валька. Ему совсем не хотелось, чтобы о Дружникове допускались грязные и оскорбительные предположения. К тому же, не имея возможности закрывать глаза на вопиющие факты, оглушенный провокационным сообщением Валька тут же и нашел Дружникову слабое оправдание:

– Знаешь ли, на личном фронте у всех нас бывают огорчения. Олег мог повздорить с Анютой… то есть, с Анной Павловной. Ну и решил отомстить или наказать. Прокатился для вида с другой девушкой. Даже если допустить… что, конечно, полный абсурд… Но даже если допустить. Это с ним в первый раз и…

Валька не договорил свое лепетное объяснение, как вдруг Костя перебил его с нехорошим смешком:

– Ага, в первый! Держи карман шире! Эх, святой вы человек, Вилим Саныч! Вы лучше Мишку спросите. Сколько раз они с Тихоном баб на Беговую возили? По нескольку штук одним махом!

– Что ты, что ты! – замахал Валька руками на своего водителя. – Что ты, Костя? Каких еще баб? Никаких баб я там не встречал. Да и Раиса Архиповна. Как же при ней? Глупости ты говоришь.

– А что? Мать она и есть мать, – вздохнул Костя и уже обиженно сказал:

– Не хотите – не верьте. Дело ваше. Хотя все кругом знают. Какой там Крым и дым, и Содом с этой, как ее, с Каморой, происходят. Олег Дмитрич, может, вас только и стесняется. В грязи, ему, должно, одному сподручней валяться.

– Ты сам-то видел? Ты-то при сем был? – выкрикнул в негодовании от чудовищного обвинения Валька.

– Не, я свечку не держал. Того не было, врать не стану. А только все это святая правда. Вот вам крест, – и Костя, на секунду оторвав правую руку от руля, перекрестил лоб.

– Ладно, я разберусь, в чем тут дело, и кто распространяет вредные и гнусные сплетни. Но ты Костя, сделай одолжение, не повторяй за другими того, о чем сам не имеешь понятия. Я тебя не часто прошу, – строго и сухо предупредил водителя Валька.

– Да что ж, оно нетрудно. И без меня распространится… Все, Вилим Саныч, приехали. Вот она, больница. Дальше вам уж пешком через проходную. А у меня пропуска на проезд нет. Вы паспорт покажите охране, на вас заказано.

Валька шел к палате Дружникова в сопровождении важной и молоденькой медицинской сестры, а в голове его царил полный сумбур. Нет, он, конечно, ни на миг не допустил, что все рассказанное водителем Костей происходило на самом деле. Но и та доля правды, которая, несомненно, содержалась в Костином рассказе, крепко прибила его. В мыслях мелькали лишь две короткие фразы: «Что же Аня?» и «Как же так?». Упорное Валькино нежелание вникать в семейную жизнь Дружникова и Анюты Булавиновой теперь принесло свои плоды. Валька ничего не знал. Ане вопросов он не задавал. Дружникову не задавал тем более. Да и что он мог спросить у Олега? Интимные подробности, чтобы сравнить с собой? Неделикатно, и некрасиво. Валька до сей поры чистосердечно полагал, что семейные обстоятельства его друзей пребывают в полном порядке: едва Олег обзаведется собственным жильем, что он и собирался сделать в ближайшем времени, следует ожидать торжественного бракосочетания его и Анюты. А теперь их тихая заводь в одночасье превратилась на Валькиных глазах в рокочущую Ниагару.

В палату к Дружникову его допустили сразу: шикарное помещение из двух комнат, оборудованное чудесами медицинской техники. У двери маялся, словно конь у забора, верный Муслим при полном обмундировании. По закону военного времени оружие ему возвратили, и Муслим нес охранную службу на всякий, непредвиденный случай. Увидев Вальку, Муслим неподдельно возрадовался, подскочил, протянул для приветствия жесткую длань. Валька руку принял, и ободряюще кивнул: мол, не тужи, гляди веселей и будь молодцом. Муслим в ответ распахнул перед ним дверь, предостерегающе приложил палец к губам, рекомендуя соблюсти тишину.

Дружников, оглушенный дозой обезболивающего, крепко спал, держа на груди загипсованную и подхваченную перевязью руку. Рядом, на кушетке, вполглаза дремала Раиса Архиповна. Ани не было ни в первой комнате, ни во второй. Но это ничего не значило. Время еще не позднее, около семи вечера. Может, скоро придет.

Раиса Архиповна, словно почувствовав присутствие Вальки, проснулась и села на кушетке, беззвучно зашевелила губами. Потом, делая руками знаки, поманила Вальку за собой в соседнюю комнату, прикрыла плотно дверь, чтобы невзначай не разбудить сына.

– Валечка, золотко ты наше, приехал! – сказала Раиса Архиповна шепотом, но достаточно громким, и обняла Вальку. – Видишь, беда какая. Ох, сыночек, сыночек! – и не удержалась, заплакала.

– Ну, что вы, что вы. Все будет хорошо. Я здесь, – успокоил ее Валька, – вот увидите, уже завтра ему станет куда лучше.

– Ох, деточка моя, не знаю уж, почему, но с тобой мне спокойней, – созналась Раиса Архиповна, и принялась пересказывать Вальке выученные почти наизусть подробности диагноза Дружникова.