Текст книги ""Фантастика 2024-54".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Ольга Болдырева

Как следствие, семья Дурново подверглась частичному остракизму. Не то, чтобы… Но, все-таки. Шепотки, слушки, косые переглядывания, перемигивания. Оба родителя пристойного среднего роста, старшая дочка вообще акселератка, как-то положено нынешним скороспелым деткам. Спрашивается, откуда? Или еще ехиднее, от кого? А если все же от законного мужа, то нет ли у одного из супругов тайного порока? Скрытого алкоголизма, например? На людях-то пьют в меру, по праздникам и в получку, как все. Но в каждой избушке свои погремушки, что происходит за дверями квартиры, когда те закрыты? От любопытных соседей отбою не было. Сочувственно слушали и кивали, деланным сопереживанием вызывая простодушную Таисью Филипповну на откровенность, правда, без сенсационных разоблачений – в основном жалобы на судьбу-злодейку, на какой-то якобы цыганский сглаз (ходила с животом и на беду не подала цыганенку-нищему), на недоучек-врачей (неужто, нет лекарства? а еще передовая медицина называется, других-то лечат, каким-то гормоном роста, не иначе, по блату). Маленький Алеша поневоле был центром всей этой непрекращающейся возни и шумихи. Не мудрено, чем еще развлекаться провинциальному рабочему человеку? Что ему, передовицы «Правды» обсуждать, что ли, в кругу друзей и семьи? Кроме местного заводского клуба и местных же сплетен, всегда однообразных, вращающихся по однажды и навсегда заданному кругу, ничего и нет. В смысле необходимой духовной пищи. А хочется. Алеша Дурново был потому темой бесконечной, никогда не надоедавшей, всегда осязаемо пребывавшей в наличии, чуть ли не гордостью квартала – а вот у нас что есть! – редкостной белой вороной у всех на виду.

На первый взгляд, это не могло не ударить рикошетом по детской психике. Как ни крути, ребенок отсталый в развитии, пусть только физическом, с умственным, по счастью, – дай бог каждому. В детском саду еще, куда ни шло, а школьные годы начались с тягостных насмешек и даже побоев украдкой со стороны первоклашек-однокашников. Убежать от них у Алеши даже в самые критические моменты не получалось, да и не могло получиться: короткие толстые ножки, смешная косолапость, далеко не уйти. Зато весьма скоро он научился драться, и основательно. К чести его, уже тогда безупречной, должно признать – Алеша Дурново никогда не бил врага ниже пояса, хотя естественно бы для его роста было целить именно в этот район. Кулаками и ногами остервенело лупил в живот, по коленкам и под коленки, метко и болезненно, он сатанел в драке, потому его довольно быстро зауважали и оставили в относительном покое. Насмешки, пожалуйста, он готов был сносить, но рукоприкладство – шалишь. Правда, и насмешки он догадливо вскоре обратил в свою пользу, Алеша, как многие дети-инвалиды с полноценным интеллектом, обладал изрядной сообразительностью и повышенным инстинктивным чутьем. Он вскоре понял, что самая слабая его сторона может обратиться в самую сильную, если правильно взяться за дело. Алеша взялся правильно. Он добровольно сотворил из себя шута. Острого на язык, язвительного на сравнения, обличительно-праведного, бесстрашно-непочтительного. А главное, шутки его действительно были ураганно смешны. Настолько, что прощали ему даже учителя, и притом без скидки на его очевидное уродство.

Но десятилетку закончить ему не позволили. Была в то время такая практика. Отчасти и вынужденная: советская школа – учреждение бесплатное, тем не менее, средства у государства не безразмерные. К тому же, острая нехватка рабочего класса, а чиновной, кое-как дипломированной интеллигенции, напротив, избыток. Потому поступали стыдливо и напрямик, особенно с едва успевающими троечниками, которые самонадеянно желали остаться на полный образовательный курс: отказать в дальнейшем обучении никому не имели права, но вызывали родителей к директору и там объявляли. Нам вы здесь не нужны. Или переводитесь в иное место, или – вот вам документы на руки, отличная характеристика, если решите – порекомендуем хорошее ПТУ. Бывало папы-мамы шли в отказ, что случалось сравнительно редко, тогда открытым текстом оглашали приговор: в нашей школе жизни все равно не будет, не дадим, так стоит ли мыкаться еще два года, ради чего? С «неудами» в приличный техникум или институт все одно не возьмут, а так к восемнадцати годам уже специальность и верный кусок хлеба. Многие даже благодарили за добрый совет. Он и в действительности зачастую был добрым. Хотя и не в случае Алеши Дурново. Жаль, очень жаль, толковый парнишка. Толстая директриса чуть-чуть платочком промокнула виртуозно накрашенный, черненный глаз. Вздохнула. Только и вы нас поймите. С нас же спросят. Дальше пошла набившая и наевшая оскомину присказка про белого бычка: впустую потраченные два года – а как же, сыночка вашего даже в пресловутое ПТУ не возьмут. Даже с отличным аттестатом, нам не жалко, но что толку? Даже учеником на завод, чтобы поступить в ШРМ (вечерняя школа рабочей молодежи, если кто не знает). Не мы это придумали, ничего не поделаешь. С другой стороны, вам же не в армию. А куда? Ну, я не знаю. Куда-нибудь. Восьмиклассное свидетельство об окончании, две четверочки всего, желаю удачи. Адью!

Для Алеши это не явилось нежданным, коварным ударом, в отличие от расстроенных родителей он давно уже собрал нужные сведения и слухи, потому прекрасно представлял, что ждет его впереди. Ничего хорошего. Про себя и в идеале он мечтал сделаться знаменитым историком, знаменитым писателем – толкователем прошлого, знаменитым исследователем и знатоком музейных архивов, мечта, весьма странная для подростка. Заметьте, подростка из обычной, ничем не примечательной семьи, где с серьезной книгой не дружил никто; из периодических изданий, так разве, журнал «Здоровье» или «Советский экран», и то, взаймы у соседки-библиотекарши, самим дефицитную подписку было не достать. Эта-то соседка, Нина Фоминична, и привечала мальчика. В доме и даже в целом квартале ее в некотором смысле почитали за юродивую. Одинокая, несуразно одетая, городская сумасшедшая – вечные длинные в пол юбки, самопально пошитые из разноцветных ромбов и квадратов, на неприлично коротко остриженной голове подобие индийской чалмы – накрученный криво-косо невероятно древний, штопанный павловопосадский платок. К тому же, как раз Нина Фоминична была женщина тихо и регулярно пьющая, без закуски и без компании. Скромный ее бюджет абсолютно не позволял излишеств. Как они с Алешей нашли друг друга? Ничего удивительного. У Нины Фоминичны была потребность в общении хоть с кем-нибудь, лишь бы живое существо. У мальчика-карлика – непреодолимая страсть к чтению, без разбора, годилось любое печатное слово, и потому нуждался он в руководителе. Пьянчужка-библиотекарша давала ему на дом книги под честное слово без всякого абонемента, и надо признать, ни одну из них Алеша не зажал и не потерял, сколь бы привлекательны и любимы они не были. И все же, почему история? Почему не путешествия, не приключения, не фантастические мироописания? Алеша не знал и сам. К тому же, не все подряд исторические периоды были ему интересны. Его занимала особенно литература восемнадцатого века, а уж от изложения событий французской революции он вообще никак не мог оторваться – Манфред и Тьер стали его богами. Выпросив у Нины Фоминичны под клятвенную присягу самоучитель французского языка, на полный табельный год (в школе талдычили скучный английский, его Алеша постиг уже к концу пятого класса, чем изумил немало учительницу), мальчик засел за грамматику и произношение. И вот тут уж, к своему собственному изумлению, прошерстил пособие от корки до корки за считанные недели, никакой год ему не понадобился. Потому что, ему казалось, он и так все это знал. Может, слышал и видел во сне. Может, у него сверхспособности к обучению языкам. Вот и английский дался легко, хотя и не так, но это ведь был первый иностранный диалект, дальше больше. Однако дальше и больше дело не пошло. На испанском и немецком, которые вроде бы априори тоже узнавал, Алеша завяз, приуныл и заленился. Видно, сверхспособности на том кончились. Зато по-французски он готов был лопотать в любое время дня и ночи, охотнее, чем на родном русском, ему временами становилось и досадно, что приходится коверкать речь, переходя на общепринятое, центрально-российское произношение. Впрочем, его французские успехи оставались занятным казусом, и только. Родители сочувствовали ему, мама плакала, плакала сестра, сокрушенно оглаживал лихие кавалеристские усы отец. Что они могли поделать? Одно единственное – изо всех сердечных сил любить своего сыночка, недоростка, недомерка, умничку, лапочку, золотко, и сетовать, как несправедлива к нему жизнь.

Алеше пришлось устраиваться дальше по собственному разумению. В его случае, выбор был невелик. Точнее сказать, такового вообще не было. Театр лилипутов «Магеллан», – причем выходил здесь кругосветный мореплаватель, оставалось загадкой квадратуры круга, – все же приличное, хотя и маловразумительное название, скрывавшее за своей вывеской полухамское, натурально эксплуататорское отношение хапуг-администраторов, счетоводов-чинуш, надзирающих худсоветов и различных культкомиссий. Скучно рассказывать. Разве отдельные детали, характеризующие исключительно самого юного Алексея Олеговича Дурново. Во-первых, он взял себе новое, сценическое имя-псевдоним, отныне и навек превратившее его в Ореста Бельведерова, по молочной молодости лет – героя-любовника на первых ролях. У него оказался несравненный талант к лицедейству. И к постановочно-драматургическому творчеству: наиболее удачные фарсы и скетчи принадлежали именно его перу, я сам удостоился прочесть один, сохранившийся одноактный водевиль «Вагоновожатый Мясоедов», прелестная вещица, знаете ли, о том, как…, прошу прощения, я уклонился в сторону несущественного. Итак, свои пьесы Орест Бельведеров писал, режиссировал, костюмировал, дирижировал собственноручно. Для театра он обернулся редкой находкой. Душа любой честной компании, чуждый естественной актерской зависти – завидовали в основном ему и не только собратья-лилипуты, вдобавок ко всему неудержимый дамский угодник. Весь без исключений «Магеллан» по сей день, наверное, помнит его ослепительную дуэль на тренировочных рапирах со вторым трагиком Казимиром Успенским, едва не стоившую последнему отрезанного уха. И ладно, если бы Орест спорил только из-за женщин своего круга! Он готов был добиваться расположения всякой понравившейся ему дамы или девицы, невзирая на препятствия в росте и возрасте. Насколько успешно, его устные мемуарные воспоминания скромно умалчивали, но надо полагать, что не всегда старания героя-любовника Бельведерова заканчивались неудачей. Возможно, более откровенны на сей счет оказались бы мемуары письменные: Орест, как бы ни был он занят, каждую неделю сочинял пространные послания близким, причем отдельно отцу, матери и даже сестре Валентине. И получал с такой же регулярностью в ответ ахи, охи, когда восхищенные, когда сочувственные – родные старательно копили на антресолях связки афиш с новым именем сына, выведенным гигантскими цветными буквами, гордились им неимоверно, хотя и не совали заслуженные лавры Алеши под нос злопыхателям, дабы не сглазить везение завистливым карканьем.

В пришедшейся ему весьма по сердцу калейдоскопной, кочевой театральной атмосфере, возможно, Орест Бельведеров и задержался бы до конца дней своих, завел бы семью, детишек, наладил бы перелетный, гастрольный быт. Возможно, вполне. Что так бы оно и вышло. Если бы не одно обстоятельство. Точнее, один жанровый портрет. Не сам даже портрет – оригинал его висел, как и положено, в Королевском музее Брюсселя, – но весьма подробная, масштабная и качественная репродукция оного. «Смерть Марата», Жак-Луи Давид. Как до сей поры довольно распространенный этот агитационный штамп, входивший в излюбленный традиционный набор разнообразных уездных музеев истории и революции, не попался Оресту на глаза, трудно было объяснить. Но, верите ли, всяко разно случается. Я лично знавал одного достойного, очень занятого человека, с партбилетом между прочим, который понятия не имел, как выглядел, пусть и приблизительно, Карл Маркс. Вот так получилось: телевизионное кино о первом материалисте-коммунисте он не смотрел, а мимо памятников и монументальных барельефов проносило его как-то равнодушно, безмысленно, безассоциативно. И почему-то, как следствие, он полагал, будто бы автор «Капитала» внешностью своей очень сильно походил на актера Марка Бернеса в роли командарма Котовского (которого, надо заметить, одесский любимец никогда ни в одной киноленте не играл). Бред? Бред. Не поверил бы, если бы сам не был знаком. Потому, человеческое внимание произвольно-избирательно, если само не подозревает, что именно оно ищет.

Орест Бельведеров как раз не подозревал, что именно он искал. Свою страсть к определенному историческому периоду и французскому языку он вообще никак не объяснял. Подумаешь! Кого-то тянет собирать спичечные коробки, кого-то – пустые сигаретные пачки, кто-то жить не может без старообрядческих антикварных икон, кто-то – без груды радиотехнических деталей, которые при помощи верной паяльной лампы превращает в новаторское изобретение. К тому же, Орест был несколько безразличен к изобразительному классическому искусству, напротив, обожал абстракционистов, дадаистов, и вообще неформалов крайнего толка, пристрастие ему сходило с рук, ну что взять с неполноценного, да еще из театра лилипутов?

Но вот, на очередных гастролях в приличном городе Новосибирске он увидал! прямо в кабинете главного бухгалтера филармонии, куда явился утрясти кое-какие дополнительные расходы. Ему зачастую поручали и это – Орест при случае мог разнуздано поскандалить, или, напротив, умильно подлизаться, состроив глазки, если бухгалтерша была женского пола, впрочем, чаще всего именно так и получалось. Герой-любовник на первых ролях, восходящая звезда и надежда театра «Магеллан», искрометный Орест Бельведеров посмотрел на репродукцию знаменитого полотна Давида, и забыл, зачем пришел. Зато сразу вспомнил. Он пересказывал мне не раз этот самый миг, поворотный и безвозвратный. Все произошло словно в единую секунду. Он вспомнил свою, чужую жизнь. От сознательного детства в Нёвшателе до жестокой, насильственной смерти в Париже, в серной, уже начавшей остывать лечебной ванне. До смерти, которую принесла ему красивая женщина со строгим, лживым лицом, и которую он, даже умирая, не смог возненавидеть. Шарлота Корде. Он вспомнил лестное прозвище «Друг народа», он вспомнил бегство в Лондон, газету, которую издавал, друзей, которым был предан, велеречивого Дантона, жестокосердого Максимилиана, юного Сен-Жюста, прикованного к креслу-каталке безупречного Кутона, он вспомнил проскрипционные списки, и как голосовал за казнь короля, и снова проскрипционные списки, теперь уже против Жиронды, и многое, многое другое. Он вспомнил последние свои слова «Ко мне, моя подруга!», как и ту, к которой были они обращены. И еще он точно узнал, что это все же не он. То есть, это все было в нем, но это воспоминание не был он сам. С ним будто бы заговорил изнутри другой человек, на французском, несколько устаревшем языке, о событиях, произошедших давным-давно. Сначала Орест не на шутку испугался, потом прислушался и как-то интуитивно угадал: с ним заговорил его собственный далекий предок. По какой причине и почему именно с ним? Это было малозначительно, главное, Орест расценил случившееся, как великую для себя честь. А честью он всегда умел дорожить.

Орест Бельведеров не покинул театр, его актерская деятельность нимало не мешала, ставшему основным, смыслу его преобразившейся жизни. Он принялся забрасывать подробными, описательными, детальными письмами ведущих ученых-историков, пристально изучавших нужный ему биографический вопрос. Он вносил поправки, исправлял неточности и ошибки, указывал на мотивы поступков, малопонятных непосвященным, ему было это легко – ведь он считал того, второго, говорившего изнутри, их очевидцем и непосредственным соучастником. Зачем? То ли оттого, что не смог благоразумно промолчать, то ли некий долг обязывал и связывал его. Долг перед тем, кто не мог уже рассказать сам о себе, и потому постоять сам за себя и доброе свое имя.

Сначала послания его вызвали в ученом мире пренебрежительные насмешки, какой-то начинающий мальчишка дилетант вздумал поучать, и кого? Маститую профессуру, заслуженных академиков, его потуги на всезнайство расценили как анекдотический прецедент, разве годный в кулуарах для развлечения, мол, сыскался на нашу голову фантаст-самоучка. У Бельведерова все же хватило здравого ума не сообщать, откуда у него взялись адресованные ученому обществу сведения. Пока один из молодых да ранних кандидатов-учеников – провинциал, страстно желавший закрепиться в столице, – однажды, на шару, а вдруг повезет! не взял, да и не проверил. Кое-какие фактики, из детства и отрочества. Пришлось запросить, с нудной волокитой, швейцарских и французских коллег, там были немало удивлены, откуда наводка, но покопались тщательно и нашли, юношеский тайничок с полуистлевшей тетрадочкой, затем подтвердили, затаив нехорошее подозрение. Прямо-таки шпионский третий кирпич под седьмой осиной! Каким образом советский историк узнал с дотошной точностью, не только где, но и что искать? Жан-Поль Марат, личность, казалось бы, изученная вдоль и поперек. Но вот, надо же! Оставалось лишь доказать, что остатки дневничка действительно принадлежали неукротимому «Другу народа». Чего сделать, однако, за малой сохранностью раритета, швейцарским, а равно французским коллегам не удалось.

Заграничная, полуофициальная переписка и открытие, связанное с ней, вовсе не попали на суд академиков и даже ретивому провинциалу не слишком пошли на пользу. Что естественно для позднебрежневской эпохи, – только-только с Олимпиадой отбоярились от мирового сообщества, – бумаги легли на стол, к кому следует. Подробностей не знаю, да и Орест их не знал, тех, кому следует, было на площади Дзержинского аж целых два особняка. Из «Магеллана», что ожидаемо, Ореста забрали. С неясной для самих забиральцев целью. Чего нужно спрашивать, никто толком не понимал. В чем обвинять, и обвинять ли вообще, тем более. Выяснили одно, после кропотливой и въедливой агентурно-разыскательной работы, даже зарубежную резидентуру припахали. Да, действительно, Дурново Алексей Олегович прямой, хоть и внебрачный потомок от матери-англичанки, великого Марата. Генетической экспертизы тогда не было, да и чем бы она помогла? Тело легендарного революционера еще во времена Директории было вышвырнуто золотой молодежью из Пантеона на помойку. Но следы, цеплявшиеся в веренице минувших веков стройным порядком один за другой, привели-таки к последнему русскому наследнику. Через английскую гувернантку в богатой чиновной, петербургской семье Дурново, через неравный брак, через расстрельный вихрь семнадцатого года, через обнищание и упадок до самого люмпенского дна последнего из служилых дворян, через забвение имени и славного рода – к старшему лейтенанту в отставке, нимало не подозревавшему о своих настоящих фамильных корнях, и уж от него обратно к самому Жану-Полю, обратившемуся в его карликового сына. Что это было? Мистическое прозрение, реинкарнация и переселение душ? Ничуть. По утверждению самого носителя чужой личности. Это была память, доскональная память о предке. Генетическая, психофизиологическая, метафизическая или еще какого научно объяснимого рода, неизвестно. Возможно, что столь гигантская личность, в момент своей насильственной, предательской гибели, неизвестным доселе способом смогла записаться, закрепиться, задержаться в биологическом коде ближайшего живого своего потомка, словно бы грозовой разряд ударил в одинокий громоотвод. Если душа есть разновидность поля, а некоторые поля, как известно, распространяются со скоростью света, то расстояние не преграда, размышлял я про себя, главное – это соответствие плюса и минуса, тождества материи, или родственный отбор. Вот и энергетическая субстанция Марата, редчайший, маловозможный по вероятности случай, не отлетела, не переродилась, но затаилась и укрепилась в самом надежном месте, в недрах молекулярного естества его сына, и вырвалась, наконец, спустя несколько столетий, наружу. Марат воскрес, восстал, возопил в праправнуке седьмого своего колена Алексее Олеговиче Дурново, «прима-бис» театра лилипутов, по-настоящему большом человеке.

После ряда разнообразных, одно неправдоподобней другого, предположений, не приведших ни к чему, решавшие его дальнейшую участь люди закономерно задались вопросом? Что делать дальше? В смысле, с Орестом Бельведеровым, а не с его прапрадедом, другом французского народа. С последним делать ничего не надо было, потому что, юридически его уже не существовало на свете. А фактически? Это не принималось во внимание. Однако нельзя же было допустить, чтобы среди ученых и просто интересующихся людей праздно шатался человек, утверждающий, – мало того, точно воспроизводящий, – себя в качестве второго, воскресшего через двести лет, Жана-Поля Марата. К «достоевским бесам» историческую ценность и научную экспериментальную перспективу! Не положено такое, и все. Героя-любовника Бельведерова сослали… догадайтесь, куда? Ну, да. В стационар № 3,14… в периоде. В нашу многотерпеливую богадельню. Орест Бельведеров не слишком протестовал, ощущая себя как бы новоиспеченным «секретным королевским арестантом» конца двадцатого века, упрямым кавалером де Лозеном или опальным сюринтендантом Фуке, романтической персоной нон-грата, которую надлежит заключить с почетной стражей в замок Пиньероль. Он лишь попросил о послаблении и одолжении. Каждую неделю продолжать посылать письма к родным, хотя бы и через московское цензурное ведомство. И с позволения последнего сообщать о себе, что выполняет важное государственное задание, о чем будет в подтверждение печать того самого тайноканцелярского заведения, кое призвало его это задание на деле осуществлять. Высшие вершители его печальной судьбы нехотя согласились, в целях поощрения, так сказать. Собственно, не было поводов в просьбе отказать. После чего препроводили, довольно категорично, в Бурьяновск. С диагнозом «раздвоение личности на почве травматического психоза» (опять и еще раз —???), с пометкой «содержать лояльно», на случай, если в Бельведерове и впрямь возникнет экстренная научно-познавательная необходимость.

Мао сразу же отнесся к нему с участием. Невооруженным глазом было видно, что совершенно нормальный психически человек, разве карликового размера. Главный немедленно поверил и в его историю, вовсе не показавшуюся ему фантастической, он даже утверждал: подобные случаи раньше бывали и есть описания в клинике, что же умники не удосужились проверить? Правда, случаи те не столь яркие и очевидные, а уж чтобы знание иностранных языков! Но тем любопытнее могло бы получиться исследование. Отчего же не захотели? Игнорамусы и сапоги, что тут скажешь?

А то и скажешь. Внешний, человеческий мир стал беднее на одного потрясающего комедианта и уникума, а мы… мы, можно сказать, что обогатились. Для нашего стационара это было счастливое приобретение, если вообще уместно здесь подобное выражение. С другой стороны, почему бы и не уместно? Где живут любящие сердца, там живет счастье, как небо и луна, одинаково принадлежащее всем. Орест Бельведеров, принявший в заточении имя N-ского карлика, маленькое солнце нашего скорбного дома, которое отныне и навсегда угасло на моих глазах, и предок твой, несгибаемый «Друг народа» Марат, с которым вы одно, да будет вам обоим кладбищенская, бурьяновская земля пухом! Не самое плохое место для упокоения, и я надеюсь, не самые плохие у нас, в Бурьяновске, люди, чтобы хранить о вас память. На этом я и закончу свою нению в вашу честь.

* * *

Проводив до церковных врат отца Паисия с семейством – сам батюшка, сгорбленный, неуверенно семенящий, нес на вытянутых руках обернутое все той же зеленой шалью тело, нес, словно бы реликвию, которая должна была спасти, – в общем, исполнив эту заботу, мы выступили в поход. Глафиру полагалось доставить к матери, и там, на месте решить, что следует делать дальше.

В доме Марковых – добротная постройка в два кирпича, счастливо сохранявшаяся хозяевами еще с советского времени, – мы застали, ни много, ни мало, целое сборище. Супруги Марковы, моя Лида, не пойми откуда взявшаяся Ульяниха (и ведь прознала!), также посланная с донесением Верочка, и вместе с ней – увязавшийся следом «Кудря». Я вручил ребенка. Не без некоторого внутреннего трепета. Ну, что вам описать? Примерьте на себя, и представите картину целиком без моей помощи. И те, кто уже обзавелся собственными детьми, и те, кто пока нет, все равно, каждому есть, кого терять. Гридни и вовсе заалели в смущении от объятий и похвалы, жались теснее друг к дружке: да мы-то что, мы так, помогли, спасибо, конечно, только ничего вы нам не должны. Лабудур демонстрировал изувеченную, но непобежденную биту, его рекламную трепотню впервые в жизни слушали с уважением – я не стал скрывать, напротив, объявил торжественно: Глафиру отбил у отморозков именно санитар Ешечкин. Меня самого расцеловали много-много раз, Лида расцеловала, может, уже как свою собственность? Я не смел надеяться. Плакали тоже много, особенно Верочка и Тоня Маркова, когда узнали, что военный трибун Бельведеров погиб. С честью и при исполнении долга, как сказать-то еще? Сиреневая ангора перешла ко мне, думается, по праву, я обольщался: мне обязательно следует надеть ее на голову, но было страшно жарко, и я посчитал – ничего, пока в доме, можно заткнуть за пояс, как личное оружие командира.

Затем состоялось короткое совещание. В доме Марковых с грехом пополам все же оборону держать было можно. С двух сторон соседские огороды и забор, позади некрутой овражек – Лабудур сразу же предложил забросать вероятного противника, если сунется с тылу, массировано бутылками с зажигательной смесью, наша же высота! На этот раз никто не рассмеялся. Молотобоец Марков разве уточнил внушительно, никакой-такой смеси у него нет и в помине, но пара канистр с бензином имеется, еще есть технический спирт, так что «зажигалок» наделать вполне хватит, жаль пустых бутылок маловато – кузнец был к несчастью мужчиной основательным и малопьющим. Пока судили-рядили, за окном явственно послышалось тарахтение мотора, с приближением все более звонкое. Лида, как-то мгновенно сделавшись серого цвета, охнула, прижала к себе и без того хныкавшую Глафиру – запуганная девочка только-только стала обращать внимание на окружающих, и как следствие, требовала внимания самым верным детским способом: жалобным плачем. Я улыбнулся, насколько мог успокаивающе: не страшно, это свои. Или, по крайней мере, не чужие. За сто верст бы узнал этот фыркающий, ухающий звук, ни с чем бы не спутал скоростные пыхтящие потуги заслуженного старейшины «отечественного автопрома», как модно говорить, пропыленного армейского «козла», принадлежавшего фабричному директору Бубенцу. А спустя минуты две и сам Илья Спиридонович уже входил в дверь. Да не один. Вместе с ним на пороге дома Марковых возникла удрученная фигура лейтенанта Пешеходникова. Он-то и начал первым речь:

– Не высидеть вам здесь. Нипочем, – и печально вздохнул, что называется, во всю ширь, участковый Пешеходников был не по летам тучен, будто бы его нарочно с детства откармливали на убой. – Обзор плохой, и простору маловато. А ну, как разом попрут?

– И что вы предлагаете? – спросил я больше у Бубенца, чем у представителя милицейской власти. Спросил именно я, по праву обладателя командной ангоры, мое первенство в боевой стратегии не оспорил никто из присутствующих. Но ответил мне опять Пешеходников.

– Вот, Илья Спиридонович зовет к нему. Там дом в два этажа, кругом пустошь, место открытое. Отстреливаться в самый раз.

– И чем же мы будет отстреливаться, товарищ участковый? Вы не подскажете? Может, помидорами или картошкой? Ну, да, последнюю еще не выкопали, – зачем-то съязвил я.

– Так я с вами, – скромно ответил тучный лейтенант. – У меня есть в кобуре. Еще АКСУ в машине. Продержаться можно.

– Продержаться до чего? – искренне не понял я. До десанта спецназа «Витязь» что ли?

– До рассвета продержаться, – простодушно сообщил мне Пешеходников.

– Околесица какая-то. До рассвета, положим, продержимся, а потом что? – хотя ерепенился я зря, у Марковых в доме шансов было еще меньше, просторный особняк Бубенца подходил на роль Брестской крепости не в пример лучше. Опять же, стальные роль-ставни на окнах, полезное новшество, и бронированная входная дверь, пускай, кустарного производства, однако, от грабителей дважды выручала, ведь Бубенец заводскую кассу хранил для верности не где-нибудь, но в собственном чулане.

– Потом, что бог даст. Будет утро, будет пища, – это сказал уже Илья Спиридонович. Он перехватил мой недоуменный взгляд: недоуменный в его персональный адрес. – Если затеяли гонять чертей, так давайте вместе. Я тоже Бурьяновец, – произнес он раздельно и отчетливо-горделиво. – Всех не перевешают! – продекларировал с пафосом Бубенец неизвестно к чему. И добавил спешно, будто застеснявшись, что справедливо уличат его в излишнем оптимизме: – Меня жена к вам послала, а ей Ульяниха донесла.

Я быстро стал считать в уме: один автомат в машине, один ТТ в кобуре, «зажигалок» понаделать десятка два, главное, перейти в рукопашную, а там уже кто кого одолеет, на нашей стороне сверхоружие ближнего боя – братья Гридни, да и молотобоец Марков не подкачает. Только бы защитить Глафиру, защитить Лиду, защитить Верочку, Тоню, Ульяниху, всех женщин, всех детей… стоп, стоп, стоп. Каких женщин? Каких детей? Ополоумел я, что ли? Или в пылу победного отступления позабыл? Кому теперь нужна Глафира, и тем более ее мать? Про остальных я не говорю. Пошлют, может, пару громил, взять нахрапом, а не выйдет, озимый севооборот с ними! Для отражения вероятного противника вполне достанет Бубенца и нескольких мужчин в помощь. Основные военные действия развернутся не здесь. Ох, не здесь! И развернутся они с минуты на минуту, подсказывало мне скверное и всегда пророческое предчувствие беды. Размечтался я о Гриднях, как же! Федю-Костю давно следовало вернуть в стационар, ведь невозможно же без них. Открыть тоннельную переправу на выходе невозможно! Я чуть было не подвел Петра Ивановича, а ведь дал слово. Дал слово, что близнецы возвратятся вовремя, и время это – до начала штурма, считанное хорошо, если на часы. Пришлось изложить вслух все, что я передумал про себя, пока Бубенец пытался разделить присутствующих на два отряда: первому предлагалось погрузиться в его армейский «козел», второй должен был следовать позади пешим ходом. Я надел сиреневую ангору, будто то была офицерская фуражка, после чего отменил отправку и погрузку. Объяснил. Отдал распоряжение.