Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

– Что ж ты им там наплел? – изумленно спросила Наташа. Слава, конечно, сказал ей, что все условия будут обеспечены, но такого размаха она не ожидала. Он же хитро улыбнулся.

– Наплел? Да так, ерунду всякую. Главное, что я им по определенной порции гринов пообещал скормить, а остальное их как-то, знаешь, мало волнует – специально подбирал.

– Ты молодчина! – заметила Наташа с искренним восторгом.

– А то! Ну, пошли что ли? Давай – я беру холст, а ты – все остальное. Унесешь?

Наташа кивнула, судорожно сглотнув. Слава обнял ее и слегка дернул за распущенные волосы.

– Не трусь, братва, прорвемся! – он приподнял ее голову за подбородок и внимательно вгляделся в лицо. – Наташ, ты все же подумай. Если ты не уверена… еще есть время. Ничего страшного. Можно все свернуть, я пойму – любой бы тут тебя понял.

Наташа слабо улыбнулась.

– Это моя дорога, Славка. Ничего.

– Бедная девочка, – вдруг сказал он ласково. – Не бойся. Я все время буду рядом. Все время.

– Пошли отсюда! – буркнула Наташа смущенно. – Еще пять минут, и я не смогу уйти. Забирай холст, а я пока в ванную зайду.

Пока они спускались по лестнице, пока шли по улице, Наташа не переставала взволнованно повторять ему то, о чем они уже говорили много раз:

– Ты должен все время наблюдать за мной! Тебе нельзя никуда уходить. Следи за мной – чтобы ничего не случилось, и чтобы никто, слышишь?! – никто не отрывал меня от работы. Сам же ты можешь помешать мне только в самом крайнем случае. Я должна работать без перерыва. Только смотри: произойти может все, что угодно. Самые невероятные вещи. Смотри, Слава, у меня вся надежда теперь только на тебя. Пообещай, что никуда не уйдешь.

– Да никуда я не уйду, – с досадой сказал Слава, осторожно неся холст. – Я все прекрасно понял. Я буду здесь, сколько потребуется… В крайнем случае, да? Я никуда не денусь, не волнуйся. Можешь спокойно работать. Знать бы мне только, какой случай считать крайним.

Они медленно шли мимо развесистых платанов с густыми кронами, уже тронутыми желтизной, и первые опавшие листья уже лежали на траве, а это значило, что лето закончилось. Слава не преувеличил – и тут, и там, по всей длине дороги были сняты внушительные пласты асфальта, а стволы платанов обтянуты веревками с красными лоскутами. Дорогу окружили, словно матерого волка, и Наташе даже казалось, что она слышит беззвучное рычание, в котором были ненависть и страх. Ее правую руку на мгновение словно опалило огнем, потом в нее вонзились тысячи ледяных иголочек, и она затряслась в предвкушении момента, когда ее пальцы обхватят кисть.

– Пошли быстрей! – сказала она резко. В ее голосе был азарт охотника, увидевшего знатную добычу. – Быстрей!

– Мы идем быстро, – ответил Слава, не повернув головы. Наташа досадливо скривила губы и перешагнула через поваленный фонарный столб, лежавший поперек дороги. Тотчас же она увидела и покосившийся платан, вывернутый у основания ствола пласт земли и беспомощно торчащие корни. Неподалеку, на безопасном расстоянии от дороги, на траве сидел неряшливо одетый человек и курил. Проходя мимо, Слава кивнул ему, и тот кивнул в ответ. Наташа отвернулась и снова начала смотреть на дорогу.

Ты меня ждала, так я пришла к тебе, и теперь мы посмотрим, кто сильнее… Ты мне ответишь за все… Ты и не знаешь, как это прекрасно… музыка цвета… я сыграю тебе похоронный марш… ты ведь привыкла играть его другим, а теперь я сыграю тебе похоронный марш… сейчас… сейчас…

На ристалище вызываются благородные рыцари…

– Мы пришли! – громко сказал Слава у нее над ухом. Вздрогнув, Наташа оторвала взгляд от дороги за веревочной оградой и посмотрела на мольберт, стоявший на расстоянии нескольких метров от дороги в тени двух небольших акаций. Фонарных столбов в опасной близости не было, сами же деревья были тщательно подперты железными стержнями. Неподалеку стояло несколько человек в оранжевых жилетах, глядя на Наташу и Славу с праздным любопыством.

– Мольберт слишком далеко, – буркнула Наташа недовольно. – Я могу что-нибудь упустить.

– Ближе нельзя. Я не знаю, конечно, этой дороги так, как ты, но даже я это чувствую. Ты же сама выбрала это место!

– Ну, хорошо, – Наташа подошла к мольберту и критически его осмотрела, потом перевела взгляд на дорогу и удовлетворенно кивнула. Рядом раздался громкий угрожающий треск, что-то негромко застонало, и Слава крикнул:

– Осторожно! Отойди!

Наташа не отошла, а лишь чуть повернула голову, с усмешкой наблюдая, как один из огромных платанов, росших вдоль дороги, медленно, словно во сне, клонится вперед, роняя листья, и как уходят в землю крепкие железные подпорки, поддерживавшие ствол, словно на них уверенно давила чья-то огромная рука. Наклонившись под углом сорок пять градусов к земле, дерево застыло, зловеще нависнув над тротуаром, точно занесенный над плахой топор палача. Кто-то сзади изумленно присвистнул.

– Сам не увидел – не поверил бы, – шепнул Слава рядом. – Ничего, тут не достанет.

– Солнце хорошее, – ответила Наташа, равнодушно отвернувшись от платана. Все вокруг казалось ей пустяком, чем-то далеким и ненужным. Дорога – вот что главное, остальное не имеет значения. Страх исчез, поглощенный злостью и желанием схватки, желанием вновь ощутить это замечательное, сладкое чувство творчества, чувство власти. Дорога. Слово разрослось, заполнив собой все ее лексическое поле. Дорога. Дорога. Больше ничего. – Давай все расставим, приготовим. Я хочу начать как можно скорее. Это все ерунда, баловство. До платанов она достает, потому что корни под ней, до столбов достает, а дальше не дотянется. Только смотри, чтоб никто на дорогу не вылез. Давай же, помоги, ну!

Слава внимательно, удивленно и как-то горько посмотрел на нее, на ее дрожащую, как у алкоголика, руку, на застывшее холодное лицо и ничего не сказал. Но позже, когда Наташа уже оценивающе смотрела на холст, установленный на мольберте, уже выбирала первую кисть, он крепко сжал ее руку и произнес негромко:

– Наташка, только не теряйся. Работать работай, но не теряйся. Если я увижу… я…

– Не вздумай! – перебила его Наташа. – Только в крайнем случае. Теперь отходи!

– Ты не понимаешь…

– Отходи! Немедленно!

Слава шумно выдохнул и отступил назад, и Наташа тут же забыла о нем. Она стояла неподалеку от того места, где дорога соединялась с трассой – она просматривалась почти до самого поворота, она вся лежала перед ней – беззащитная, обтянутая веревкой, лишенная крови – машин с людьми. Они были один на один, они теперь были на равных.

Наташин взгляд метнулся вдоль дороги, накрыл ее, раздробился, рассеялся и пошел внутрь, в темноту, в ничто, заметался там, словно в дремучем лесу, выискивая, выхватывая, вытаскивая… Глаза ожгло ледяным огнем, потом по лицу расползлось омертвение, а в зрачки словно бы вставили по холодному стержню, проникающему до самого мозга, и из мозга жгуче-холодящая нить побежала вниз – через шею, по плечу, сквозь правую руку и в кончики пальцев. Пальцы и кисть в них запульсировали как одно целое, как продолжение ее сердца, а взгляд тем временем все глубже и глубже вгрызался в дорогу, подбираясь к настоящей дороге, неумолимо разбирая ее на составляющие, и что-то потекло в мозг через глаза, наполняя его жуткими и сладкими видениями. Наташа дернулась, чуть вскрикнув, – ее пронзили и боль, и наслаждение одновременно, а потом она вдруг ощутила я превращаюсь ощутила меня много что становится тысячью людей, тысячью ненавистей, тысячью слабостей, тысячью вожделений, она смеялась тысячью ртами и любила тысячью сердцами, тысячью глазами она смотрела на тысячи обнаженных тел, она разрослась до размеров Вселенной, и ее глаза стали черными дырами, в которые… я растворяюсь…

Не растворись в своих картинах. я растворяюсь…

Не смей! Не смей! Уходи! Умри!

…она выскочила из машины, и «тойота» врезалась в нее, и она видела, как она врезается в нее… она врезалась в нее… сколько боли… сколько… Это ты послала машину, ты ее послала, я убью тебя…

В поле ее зрения появился Слава – испуганный растерянный, и Наташе захотелось закричать ему: «Останови меня! Останови!» – но она только шевельнула губами. Ее рука метнулась к холсту, собираясь вписать в пустоту первый мазок, и тотчас Наташа почувствовала, что ее втягивает куда-то – то ли внутрь дороги, то ли внутрь собственного мозга, и это было так приятно, так приятно, и так приятна кисть в пальцах… кнут надсмотрщика… нож… цепь для рабов…

– Я ухожу, – шепнула она из последних сил, а потом забыла, что такое язык слов – вместо слов были цвета, цвета… только лишь цвета…

– Что? – переспросил Слава, наклоняясь к ней.

А потом кисть прикоснулась к холсту, и Слава исчез, и исчезли платаны, и небо, и свет – исчезло все, и она перестала существовать.

* * *

Вокруг была тьма. Вокруг была пустота, наполненная беспросветно густым черным ничем. Черный цвет – всепоглощающий, всепроникающий – он был миром и воздухом, он был чувствами и телом, он был мыслями и воспоминаниями, и сама она была черным и осознавала себя черным, она шевелила пальцами и оглядывалась, и движения тоже были черным цветом, и единственным иным здесь был холод – черный холод, и вкус его на губах, и в черных звуках был минор…

Потом вдруг плеснулся ослепительный белый, втянув в себя весь черный цвет, и она попыталась закрыть глаза, но он проник и под веки, захватил все. У белого не было ни вкуса, ни звука, ни температуры, он был еще большим ничем, но в то же время в нем ощущалась жизнь, ощущалась упругость, ощущалось что-то, что рвалось наружу, что составляло его, что было сжато им. А потом Вселенная взорвалась, и на мгновение человеку показалось, что он вовсе перестал существовать, поглощенный этим взрывом цветов. Все захлестнул ярко-изумрудный, принеся с собой тепло, его сменил синий, принеся с собой прохладу, и желтый, принеся с собой огонь… цвета были всем миром, и человек дышал карминным, голубым, оранжевым, и мажор тепла сменял минор холода, яростно, весело кружилась цветовая мистерия, и человек барахтался посередине, пытаясь найти свое имя, пытаясь вспомнить, зачем он и кто он, но память была цветом, и крик был цветом, и боль была цветом… А потом все раздробилось, смешалось, слилось и…

Меня зовут Наталья Петровна Чистова, и я существую, чтобы…

Наташа открыла глаза, тяжело дыша. Перед глазами все еще мелькали яркие всполохи, но мир ощущений, звуков и цветов уже обрел свою привычную разграниченность и четкость. Вокруг была тишина и грязно-серый цвет пасмурного дня.

Наташа растерянно осмотрелась. Она стояла на начале дороги, широкой и упругой, точно чья-то плоть, по-прежнему одетая в свой жемчужный сарафан, но исчезла гипсовая повязка с руки, и Наташа могла шевелить ею свободно, словно рука никогда и не была сломана. Широкая дорога круто уходила вниз и терялась где-то далеко в грязно-сером. Не было ни неба, ни земли, ни деревьев, ни людей – только дорога и блеклый свет вокруг.

Наташа подняла руки и посмотрела на свои растопыренные пальцы, потом прижала их к щекам и тут же отдернула – ощущение было странным и пугающим – она чувствовала свою кожу, но та словно совершенно утратила какую-либо температуру. Кроме того, девушке показалось, что она дотронулась до себя не снаружи, а изнутри, точно была заперта в самой себе, и та, в которой она была заключена, забыла о ней, выполняя что-то, очень важное, и остановка была равносильна не просто смерти, а вселенской катастрофе.

– Что это? – прошептала она и сделала несколько шагов вперед. Дорога ощутимо прогнулась под ногами, а потом вдруг толкнулась, как будто что-то живое отчаянно рванулось наружу. Вскрикнув, Наташа отпрыгнула назад, но бежать было некуда – и по бокам, и сзади дорога обрывалась грязно-серой бездонной пустотой.

Посередине дороги вспух небольшой бугор, потом втянулся и снова поднялся над поверхностью, из округлого стал продолговатым, снова выровнялся, а потом из дороги, словно из густой бурлящей грязи, вылезли шевелящиеся человеческие пальцы. За ними показались руки, потом темноволосая голова. Человек медленно рос из дороги, словно какое-то жуткое растение, и когда он поднялся над ней в полный рост, сделал шаг вперед, с едва слышным чавканьем оторвав ноги в старинных башмаках от подрагивающей поверхности, и его желтовато-смуглое лицо, обрамленное черной бородкой, повернулось к Наташе, она прижала ладонь к губам, поймав уже готовый вырваться наружу крик ужаса.

– Вот и завершилась цепь рождений и лет, – произнес человек и скрестил руки на груди. Его голос был мягок, дружелюбен и беспредельно приятен. – Рад встретиться наконец с тобой, милая моя Наташенька, весьма рад. Ты не представишь, с каким нетерпением ожидал я сего момента.

– Господи! – прошептала Наташа, опуская руку. – Не может быть! Андрей Неволин?!

Художник слегка поклонился, прижав ладонь к черному бархату камзола, и его длинные, до плеч, темные волосы колыхнулись.

– Пожалуй к нам, ангел мой, и ничего не бойся. Здесь ты дома. Гостеприимство – священная добродетель, редкая в дни твои, но здесь никто тебе не угрожает.

– Странно слышать от тебя о добродетели, – произнесла Наташа, внимательно разглядывая его лицо – то самое, которое она когда-то нарисовала, только глаза Неволина сейчас не были черными штрихами – они были живыми и ласковыми, но от этого казались еще страшнее. – Ты убил людей… Ты хотел убить меня.

Андрей Неволин улыбнулся и протянул к ней руку.

– Лишь с единственною целью – насладиться твоим обществом – иначе сие было невозможно. Но теперь ты здесь. Подойди ко мне, не бойся.

– Я не боюсь, – прошептала она и шагнула ему навстречу. – Бояться следует тебе. Поэтому ты хотел от меня избавиться. Поэтому ты убил моих друзей.

Говори с ним, пока идет работа. Говори со всеми ними. Но будь собой. Оставайся в себе.

Наташа протянула руку, и художник попытался взять ее, но в тот момент, когда их ладони почти соприкоснулись, появилась некая тонкая преграда, и как их пальцы не пытались обхватить друг друга, ничего не вышло. На мгновение лицо Неволина исказилось в злобной гримасе, но она тут же исчезла, уступив место абсолютному дружелюбию.

– Избавиться от тебя? – его рука медленно опустилась. – Зачем? Мы одна кровь, ты – моя далекая внучка, ты нужна мне. Мы сходны и в мыслях, и в движениях души, ты обладаешь тем же, что и я – нельзя допустить, чтобы это бесследно исчезло в твоем бедном духом мире.

Наташа подошла к нему вплотную, и рука художника снова поднялась, протянулась над ее плечом, пытаясь обнять, и снова у него ничего не вышло. Усмехнувшись, она миновала его и медленно пошла по дороге, чувствуя, что художник идет следом. Ей стоило большого труда не воспринимать его, как живого человека – это была лишь часть Неволина, другая же, которая любила Анну, которая написала то наставление для потомков, никогда не была в этом месте. Она только обладала его памятью. Наташа шла, внимательно глядя на дорогу и в то же время думая об оставшейся где-то реальности – думая отчаянно, стараясь сохранить ясность мыслей и не соскользнуть в безумие, которое было ей здесь уготовано.

– Ты не можешь прикоснуться ко мне, – негромко сказала она, продолжая идти, – не можешь обнять меня, не можешь забрать меня, потому что я еще жива. И ты не сможешь выгнать меня отсюда, пока я этого не захочу.

Спиной она почувствовала невидимую улыбку художника, темную и сладкую.

– Ты умна, милая, недаром ты моей крови. Ты отменно подготовилась. Нет повозок, и не дотянуться до людей. Твое тело не разрушить – пока. Но я не против твоей работы.

Наташа остановилась и резко повернулась к нему.

– Почему это?!

– Я предложу тебе выбор, и ты решишь правильно, но следует пояснить…

– Часть целого не может что-то пояснить! – перебила она его и отвернулась. – Говоря «ты» я обращаюсь не к тебе, а к целому!

Я должна увидеть всех, но я сойду с ума, если увижу всех. Но иначе ничего не выйдет, ничего…

Она крепко зажмурилась, чувствуя, как дорога задрожала, заколебалась под ее ногами, и раздались сырые, чавкающие звуки, словно кто-то огромный месил ногами жидкую грязь. А потом ее окутала какофония криков, стонов, проклятий и низких рыкающих звуков, которые издавало множество вырастающих из дороги существ, и она закричала вместе с ними, переживая неисчислимое количество ощущений одновременно – боль, страх, безумная страсть, власть, унижение, жестокость и безмерный эгоизм разрывали ее разум на части, втаптывали его в себя, поглощали, сливались с ним. На мгновение перед ней яркой вспышкой мелькнуло ослепительно голубое небо, раскачивающиеся ветви многолетних платанов, чья-то знакомая рука с кистью, стремительно летающая над холстом, уже утратившим свою пустоту, мелькнули чьи-то лица, а потом все это исчезло, и Наташа с трудом открыла глаза.

Я вижу их, мы видим их, только держись, держись…

Вокруг нее стояли люди, множество людей, мужчины, женщины, дети, и все смотрели на нее со страхом и ненавистью. Некоторые были в одежде – в современной, в старинной – пышные юбки, джинсы, деловые костюмы, полуфраки, короткие обтягивающие платья, нищенские лохмотья, веера и электронные часы. Многие были совершенно обнажены. Внешность одних приближалась к совершенной красоте, у других она отталкивала своим невыразимым уродством. Страшные существа – сплав людей, животных и насекомых. Гротескно увеличенные части тел. Пудреные косицы, парики, пышные волосы с химической завивкой, гладкие короткие стрижки, бакенбарды, густые бороды, чисто выбритые подбородки. Сотни рук и уродливых конечностей тянулись к ней со всех сторон, но схватить не могли и комкали воздух в бессильной ярости.

– Дорога, – прошептала Наташа и повернулась к Неволину, который стоял неподалеку и смотрел на нее с досадой.

Дорога. То, что составило ее основу, и улов в течение многих лет.

– Она видит нас! – отчаянно вдруг закричал кто-то в толпе. – О, Художник, останови же ее! Не давай ей смотреть на нас!

Растолкав волнующуюся толпу, Андрей Неволин подошел к Наташе и осторожно обнял воздух вокруг ее плеч.

– Замолчите! – громко и властно приказал он, и вокруг мгновенно воцарилась мертвая тишина. – Милое дитя, я понимаю, что ты, как человек, не можешь быть совершенно довольна обладаемым и стремишься к увеличению, ты хочешь повелевать всем. Но лучше оставить узел завязанным. К чему разрушать наше бытие? Нам хорошо здесь, где нет соразмерностей, нет боли, нет беспрестанного томления, как в твоем мире, и ты можешь стать нашей частью, понять, как это прекрасно. А так… ты убиваешь их – снова убиваешь.

– Ты же только что сказал, что не против моей работы, – произнесла Наташа, пытаясь не поддаваться обволакивающему туману слов. Неволин согласно кивнул.

– Это верно. Есть два пути…

Его слова перебил низкий протяжный вой. Один из мужчин с неправдоподобно огромным животом вдруг взмыл в воздух, отчаянно размахивая руками, и исчез в грязно-серой пустоте.

– Пока ты говоришь с ней, Художник, она забирает нас! – закричал пронзительный испуганный женский голос. – Нужно остановить ее! Как нам убить ее?! Давайте дотянемся до тех людей! Пусть они убьют ее!

– Невозможно, – сказал кто-то рядом.

– Так ты здесь главный? – Наташа на мгновение взглянула в лицо Неволину, а потом снова перевела взгляд на существ вокруг, и они ежились и отворачивались от этого взгляда. – А я-то, глупая, думала, что ты жертва! Ну конечно же! Ты никогда не был жертвой! Анна писала, что ты пытался нарисовать себя. И у тебя это получилось, да?! Ты вписал в картину себя, из-за этого все и случилось. А если теперь сюда попаду еще и я, то…

Она мотнула головой, не в силах закончить. Андрей Неволин издал раздраженное восклицание и шагнул назад, потом повелевающе махнул рукой кому-то, кого Наташа не могла видеть, и толпа расступилась, пропуская призванных.

– Не только я ждал тебя, – сказал художник с сочувственной улыбкой.

Люди один за другим выходили на освободившееся место и останавливались, упирая в нее тяжелые взгляды, уже потерявшие всякое сходство с человеческими. Лактионов. Невысокий бородатый человек, которого Наташа тысячу раз видела на фотографиях и считала своим отцом. Бледный призрак с бескровными губами… и увидев его, Наташа в ужасе отступила назад. Она могла ожидать, что здесь окажутся Игорь Иннокентьевич и Петр Чистов, хоть они и не погибли в авариях, а, можно сказать, умерли естественной смертью – на самом деле ведь она ничего не знает об их смерти. Но как сюда могло попасть это… это не могло быть Надей – она умерла в больнице, далеко отсюда. Неужели они смогли забрать ее часть?!.. Наташа закрыла глаза руками, не в силах смотреть на такое знакомое и в то же время такое чужое лицо, но

Смотри на них! Не смей не смотреть! тут же убрала руки.

– Натали, ты сегодня выглядишь просто шикарно, – произнес глухой растянутый голос, и Лактионов улыбнулся ей одной из своих насмешливо-обольстительных улыбок. – Ты помнишь, как нам было хорошо вместе? Как бы я хотел, чтобы это повторилось! Неужели ты убьешь меня?! Меня ведь уже убили из-за тебя, помнишь?! Ты хочешь, чтобы это повторилось?!

Я – не кусок мяса.

Это не Лактионов!

– Внученька, милая… Не нужно.

Это не человек! Это не Петр Чистов, не отец (дед)!

– Наташа.

Услышав Надин голос, она взвыла и вцепилась скрюченными пальцами себе в волосы.

Нади не может здесь быть!

Только не смотреть на нее!

– Перестань рисовать, Наташа. Пожалуйста. Ты убьешь нас. Всех убьешь. И меня. Ты хочешь убить меня еще раз?! Но я же извинилась, неужели ты никак не можешь простить меня?

– Я тебя не убивала! – закричала Наташа, отворачиваясь от бледного лица. – Не убивала!

– Ты не желала ничего замечать.

Посмотри на нее. Посмотри. Посмотри на них всех, иначе все кончится.

Наташа взглянула на Неволина, увидела на его лице торжество и поняла, что там, снаружи, работа над картиной сейчас будет прервана.

– Но ее не может быть здесь! – воскликнула она. – Ее нет здесь! Неужели ты думаешь, что меня так легко провести?! Я все равно сильнее!

Нади не может здесь быть!

Наташа повернулась и уставилась в искаженное страданием лицо призрака. Она смотрела внимательно и долго, и ее собственное лицо постепенно разглаживалось. А потом показала на Надю пальцем.

– Я вижу тебя, – сказала она с усмешкой. – Вижу.

Знакомые черты задрожали, словно поверхность воды под ветерком, расплылись, огрубели и превратились в мужские. Спрятавшееся под внешностью ее подруги существо страшно закричало, взмыло в воздух, точно кто-то с силой подбросил его снизу, и исчезло. В толпе раздался вопль ужаса.

– Твари! – сказала Наташа сквозь зубы. Знакомая торжествующая злость переполнила ее, погребая под собой все прочие переживания. Ее взгляд переметнулся на высокую полуобнаженную женщину, прекрасную и лицом и телом, но с длинными и извивающимися, словно змеи, пальцами рук. Женщина взвизгнула, заслонилась вскинутыми руками и бросилась в волнующуюся толпу, но Наташин взгляд преследовал ее, не отпуская, вбирая в себя, и вскоре женщина с громким криком унеслась ввысь, напрасно протягивая к оставшимся свои змеевидные пальцы.

– Вам некуда бежать! – засмеявшись, Наташа взглянула на Андрея Неволина, но тут же перевела взгляд на существо, стоявшее с ним рядом, – художника следовало оставить напоследок – он был другим, он был не просто келы – он был даром, которым обладал сам Неволин, и она запрет его последним, сделав замкСм. – Куда вам бежать. У вас же нет пространства, нет времени – время и пространство здесь – вы сами! Вы можете сталкивать машины, вы можете останавливать сердца – так остановите же меня! Ну?! Жалкие ничтожные твари! Вы же никто – вы лишь отходы после ампутации! Ну же! Ну!

Злость захлестнула ее целиком, и Наташа начала растворяться в ней, с торжеством приветствуя это. Все чаще и все громче звучали крики, и уже не по одному, а по несколько существ взмывало в грязно-серую пустоту и исчезало, и с каждым разом она чувствовала себя все выше и все могущественнее. А потом она услышала смех.

– Дитя мое, ты еще так молода! – Андрей Неволин стоял прямо напротив нее и смотрел с усмешкой. – Так молода! Ну, что же ты? Продолжай, прошу тебя. Смотри на меня.

Но Наташа отвернулась, пытаясь прийти в себя и разобраться в охватившей ее тревоге. Что-то произошло. Пока она там рисовала, а здесь смотрела, что-то произошло.

Что-то произошло со мной? С картиной?

Она напряглась, и блеклый свет вокруг дороги сгустился, слегка потемнел, и вдруг сквозь него, как в густом тумане, проступили смутные очертания больших развесистых деревьев. За криками и проклятиями существ Дороги тонким комариным писком послышался разговор:

– …тому курсанту мускулатуру ставил, а так был доходяга первый…

– … глянь, стьюденты чешут…какие дойки вон у…

– … их в…

Туман начал истончаться, редеть, звуки голосов росли, по дороге пополз привычный асфальтовый цвет, зазмеились трещины, появились свежие ямы вскрытого полотна, и вокруг платанов протянулись знакомые веревки с красными тряпочками. Наташа увидела кучку людей, стоявших в десятке метров от дороги, возившуюся неподалеку ребятню и двух женщин, увидела Славу, который сидел на траве и курил, отрешенно глядя перед собой, увидела молодежную компанию, которая молчаливо шла по тротуару в его сторону, и увидела… саму себя – почти все закрывал мольберт, но бешено мелькала рука с кистью, и ветерок развевал подол жемчужного сарафана. Никто не обращал внимания на дорогу.

Наташа закричала – ей показалось, что ее разрывает пополам. Она ощущала не боль, а нечто более ужасное – словно что-то копошилось в ней, пытаясь выбраться наружу. Она поднесла к глазам свои руки – те словно пошли рябью, кончики пальцев начали удлиняться, распухать. Секунда – и от запястья ее левой руки вдруг отделилось другое, с повернутыми к ее ладони растопыренными дрожащими пальцами.

– Слава!!! – закричала она.

Но никто ее не услышал, никто не повернул головы, и Слава точно так же продолжал курить, поглядывая в сторону той Наташи.

– Работай, милая, – шепнул бархатный голос Неволина. – Работай.

Он все еще стоял перед ней, и стояли вокруг существа Дороги, и больше никто из них не исчезал. Заполнив собой все дорожное полотно, они стояли и смотрели на Наташу, на людей, но их никто не видел.

– Что ты делаешь?!

Новая рука медленно росла, отделяясь от ее руки, дергалась, бешено хватая воздух скрюченными бледными пальцами. Наташа схватила ее и тотчас с отвращением выпустила – чужая рука была холодной, и кожа шевелилась, точно под ней ползали мириады насекомых. Боли не было – лишь чувство гадливости и странного ощущения, что из нее что-то высасывают, что-то забирают, рвутся на свет… и отчего-то злость и ненависть утихали, уступая место удивительному чувству покоя и блаженного равнодушия.

– Остановись! – крикнула Наташа, поняв, что происходит. – Прекрати!

Она рисовала себя.

– Не противься, – шепнул Андрей Неволин, подошел к ней вплотную и протянул руку, и третья, чужая рука вывернула ладонь, жадно потянувшись к нему. – Выпусти ее и перенеси. Равновесие уже нарушено. Выпусти ее и взгляни на нее. Она прекрасна, но она не нужна тебе. Ты чувствуешь, какой покой, какое удовольствие в освобождении от всех дурных наклонностей души твоей.

На мгновение перед глазами Наташи все замелькало, а потом ей показалось, что она смотрит в зеркало, видит свой сарафан, свое лицо, свои волосы… Она моргнула и поняла, что это не зеркальное отражение. Девушка, стоявшая перед ней почти лицом к лицу, была очень похожа на нее, но в то же время и не была ею. Уже не была. Наташа всегда считала себя симпатичной, но не более того. Та же, кто стояла перед ней, светилась красотой – угрюмой, мрачной красотой, под поверхностью темных глаз, словно под тонким льдом, клубились ненависть и всепоглощающая жажда власти, сама же Наташа чувствовала, что тонет в покое, равнодушии и удивительном чувстве освобождения от какого-то тяжелого, мучительного груза.

– Нет, – застонала она. – Я не могу.

– Смотри на нее! – приказал Неволин. – Смотри!

Ноги девушки воспарили над землей, но она еще не могла никуда улететь – ее крепко держала единственная на двоих с Наташей правая рука, словно у сиамских близнецов. Она закричала, корчась и гримасничая, и бешено задергалась, пытаясь вытащить из Наташиной руки свою собственную, и Наташа сжала зубы, прилагая отчаянные усилия, чтобы удержать ее.

Хотя мне не так уж этого и хочется.

Она повернула голову, надеясь, что привычный дворовый пейзаж поможет ей, и увидела, что Слава уже не сидит на траве, а стоит возле той Наташи и разговаривает с одним из рабочих, держа в руке сигарету, а сзади… Сзади подходила та самая компания, которую она видела недавно, – трое парней, две девушки. В руке одного из парней была полупустая бутылка пива, девушка повыше держала увесистый булыжник, другая снимала крышку с маленького цветного баллончика – то ли дезодорант, то ли духи. Еще один парень прикуривал от дешевой прозрачной зажигалки – как-то нехотя, словно курить ему совершенно не хотелось, и он делал это только для вида. Руки третьего парня были пусты. Сосредоточенная, молчаливая компания – удивительно молчаливая. И их лица…

– Господи, – прошептала Наташа, на мгновение забыв о той, что рвалась из нее в картину. – Каким образом?..

Лица идущих… пустые улыбки… взгляды словно обращенные внутрь… и никто не видит, как меняются очертания тел… что-то исчезает, что-то добавляется… Это же идут келет!.. а где же люди?! Как это возможно?! – там, в реальности?!

– Они перешли дорогу, – пробормотала Наташа, обращаясь к самой себе. – Где-то недоглядели, и они перешли дорогу… прошли среди вас, и вы… договорились с их келет – ведь они есть у каждого… люди – те же картины… Но ведь такого не было раньше! Вот, значит, что такое нарушение равновесия… Одна картина не закончена, но другая теперь разорвана, и всякий… Славка! Славка, оглянись! Славка, оглянись же!!! – но Слава равнодушно выбросил окурок и зажег новую сигарету. Сейчас он неотрывно смотрел на дорогу, рабочие разговаривали, и никто не обращал внимания на подходивших к Славе людей.

Она напряглась, удерживая вторую Наташу, и та отчаянно закричала, затрепыхалась, словно большая злобная птица, и Неволин тоже закричал, и в его крике был черный цвет и был холод.

– Не останавливайся, не смей останавливаться! Остановись, и этот человек умрет! Все те люди умрут! И ты умрешь! – он протянул руки к бешено извивавшемуся над дорогой существу, пытавшемуся высвободить руку и улететь прочь, перенестись в картину. – А ты – борись! Подумай, что ждет тебя – какая власть! Ты же творец, ты бог – все будут твоими, ты получишь их всех, ты сможешь купаться в их повиновении! Только так ты жить сможешь, только так! Мы будем свободны, мы наполним собою все пространства, и время станет нами повсюду!