Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

– Наташа, – она прикоснулась ладонью к его руке, и пальцы Игоря Иннокентьевича быстро и сильно сжались вокруг нее и тотчас исчезли. Пожатие отчего-то напомнило ей акульи повадки – быстро укусила – быстро отскочила.

– Очень приятно, – Лактионов улыбнулся, на этот раз не разжимая губ. – Красивое имя для красивой девушки. Итак, Натали, как вы смотрите на то, чтобы со мной отобедать или просто выпить чего-нибудь освежающего – в вашем горячем городе это просто необходимо, – он приподнял одну бровь, и Наташа уныло подумала, что ее попросту откровенно кадрят. Тем не менее, ей хотелось побольше узнать о Неволине, а уж держать Игоря Иннокентьевича на расстоянии она сумеет. Кстати…

– Вобще-то, вы знаете, я здесь не одна, – произнесла Наташа, – я жду подругу.

– Подругу? – Игорь Иннокентьевич огляделся. – Где же она? Она здесь работает? Конечно, берите с собой и подругу. Она…

Тут он осекся, но Наташа без труда угадала несказанное слово «…симпатичная?»

– Нет, она корреспондент на городском телевидении и сейчас разговаривает с директором.

– О, так здесь телевидение! – оживился Лактионов. – Это очень удачно. Извините, я сейчас подойду. Подождите меня здесь, не уходите, хорошо? Я сейчас подойду.

Он торопливо вышел из зала, а Наташа вернулась к созерцанию картин, удивительных творений Неволина. Ее особенно поражало то, что изображенное на них казалось живым – не выдуманным монстром, как в фильмах ужасов или на страшных картинках – там сразу видна искусственность. Изображенное казалось таким же живым, как и обычные люди, оно казалось тем, что существовало в этом мире, что не было выдумано; оно имело плоть и имело силу; оно смотрело с картин и видело ее. Иногда Наташе казалось, что человек вот-вот выйдет из картины – протянет руки и разорвет ту тонкую преграду, которая отделяет его от мира. Как можно было так нарисовать? Словно глаза Неволина поймали неких существ, через мозг провели их в руку, а рука заточила их в холст. Глаза, мозг, рука – вот какой тропой они сюда пришли.

Наташа бродила среди картин, забыв обо всем – о Наде, о новом знакомце, даже о дороге. Бродила, определяя образы, вглядываясь в лица. Глаза, мозг, рука… Хорошо. Очень хорошо.

* * *

– Значит, ваши поездки по стране носят исключительно бескорыстный просветительский характер? – рисуя в блокноте какие-то закорючки, Надя посмотрела на Лактионова поверх солнечных очков откровенно недоверчивым взглядом. Он улыбнулся и щедрой рукой хозяина обновил бокалы с шампанским.

– Верится с трудом, правда?

Отпивая шампанское, Наташа, как и раньше во время интервью, свидетелем которого она была, машинально подумала, что Игорь Иннокентьевич слишком уж выпячивает свое бескорыстие.

– Откровенно говоря, совсем не верится, – заметила Надя и захлопнула свой толстый блокнот. – Бескорыстия не существует, как и жизни на Марсе.

– Как журналист, вы обязаны знать все, в том числе и то, что отсутствие жизни на Марсе еще не доказано, – произнес Игорь Иннокентьевич с тонкой усмешкой. – Что же касается бескорыстия – вы еще слишком молоды и очень уж строго смотрите на людей. Дела в моем художественном салоне идут прекрасно, у меня великолепная галерея и я нахожу своим мастерам хороших покупателей за границей. Я, как видите, никак не могу пожаловаться на бедность. Раз в год мы вывозим одну из подборок на выставки – всегда в разные города. Я еще раз повторюсь – нужно, чтобы хорошие художники были известны у себя на родине, а не только за границей.

– Сейчас довольно трудно определить, где чья родина, – хмуро заметила Наташа, и это замечание вызвало у Игоря Иннокентьевича сожалеющую улыбку. Он подцепил на вилку кусочек отбивной и сказал:

– Что ж, как говорили в одном хорошем фильме, здесь собрались люди скептические, а посему вернемся к трапезе.

Хоть Наташе и хотелось поскорее узнать все, что нужно, и попасть домой, где дел было невпроворот, ее не пришлось уговаривать, благо трапеза того стоила – тонкие ломтики хорошо зажаренного картофеля, непривычно большая отбивная по-итальянски, запеченная с грибами и майонезом, салат из креветок в вазочке на длинной ножке, жюльен с грибами, холодное шампанское и еще ожидалась двойная порция мороженого. Старательно и с наслаждением жуя, Наташа чувствовала угрызения совести от того, что кормится за чужой счет, но угрызения эти заглушались веселым ликованием желудка. Сидевшая же напротив Надя, судя по ее виду, явно чувствовала себя как рыба в воде и нисколько не смущалась, без труда совмещая еду, курение, питье, разговоры и изучение окружающего мира. Иногда она одаряла Наташу легкой загадочной улыбкой, которая появилась у нее с тех пор, как она узнала о ее знакомстве с Лактионовым. Когда же Наташа после повторного предложения «отобедать» замялась, собираясь отказаться, Надя тихо сказала ей: «Не валяй дурака! Наслаждайся. Никто тебя никуда силком не потащит». И она наслаждалась, как могла.

Они уютно расположились в одном из маленьких открытых ресторанчиков у моря, которыми припляжная зона просто кишела. Лактионов привез их сюда на собственной серебристой «омеге», и, покачиваясь на мягком сидении, Наташа ощутила откровенную и вполне естественную зависть – конечно, это не троллейбусы и не мужнина «копейка», которая уже на последнем издыхании. И сейчас, разрезая отбивную на кусочки, она не переставала думать, что зря согласилась – тем острее завтра будет ощущаться троллейбусное убожество и еда, приготовленная из «чего-нибудь», и муж, который последний раз дарил цветы, наверное, на свадьбу, а сейчас и возле нее, и возле Нади лежит по великолепнейшей темно-красной розе. Ей дали отхлебнуть чужой жизни, и теперь она долго будет чувствовать жажду. Конечно, другое дело, что ничего не бывает просто так, за все рано или поздно приходится расплачиваться.

– Отличный вид, – сказал Лактионов, разглядывая неспокойную поверхность моря, искрящуюся под полуденным солнцем. – Так когда сюжет выйдет, Наденька?

– В воскресенье. Не волнуйтесь, все будет как надо. Я его так вплету, что никто ни сном, ни духом.

Лактионов удовлетворенно кивнул, и из его рук в руки Нади перекочевало несколько купюр. Она сложила их пополам и улыбнулась.

– А теперь тем более. Когда деньги платят непосредственно мне, все всегда бывает на уровне. А то шеф, знаете ли, не делится – все деньги у него идут на развитие телецентра. А телецентр этот живет у него в квартире и носит имя Нина Сергеевна.

– Отсюда следует, что я выбрал правильный путь, – Игорь Иннокентьевич повернулся к Наташе. – А вы, Натали? Не в пример своей очаровательной подруге вы на редкость молчаливы. Знаете, я не согласен с утверждением, что молчание украшает женщину – молчаливые женщины меня всегда настораживали. Расскажите что-нибудь о себе. Давно вы замужем?

– Пять лет, – Наташа задумчиво посмотрела на свое обручальное кольцо, с некоторых пор утратившее свой священный смысл, превратившись лишь в некий документ, который следует хранить, пока не выйдет срок. Лактионов, очевидно, сделал из выражения ее лица какие-то выводы, по-скольку тут же сменил тему:

– Значит вы художник? Какие темы предпочитаете, какое направление? Вы что-нибудь заканчивали или самоучка?

– О, она великолепный художник! – неожиданно вмешалась Надя. – У нее такая своеобразная манера… потрясающие картины! Вы обязательно должны их увидеть! Я ей всегда говорила…

– Перестань! – сердито прервала ее Наташа, болтая ложечкой в жюльене. – Не слушайте ее. Она говорит это из дружеских побуждений.

– Нет, отчего же, – возразил Лактионов, – я совсем не прочь посмотреть. Молодые художники мне всегда интересны. Знаете, среди плевел иногда удается находить отменные пшеничные зерна. Я бы мог вам помочь.

Наташа вздрогнула, почувствовав, как под столом его ладонь скользнула по ее ноге, уверенно проползла по колену, словно большое назойливое насекомое, и уютно улеглась на бедре. Замаслившиеся глаза Лактионова смотрели недвусмысленно, но на лице было непонятное выражение. Она быстро глянула на Надю, но та, отвернувшись, смотрела на море.

Первым побуждением было схватить что-нибудь со стола (бутылку шампанского, а может тарелку с едой – так и надеть всю на морду) и запустить в Лактионова, вторым – с гордым видом сказать какую-нибудь гадость, устроить скандал… Ничего себе, как откровенно пристают служители искусства!

Игорь Иннокентьевич облокотился одной рукой о стол и как бы чуть сполз под него, и холодное влажное насекомое на ее ноге поползло выше. Наташа резко дернула ногой, сбрасывая его, ударилась коленкой о стол, стол подпрыгнул, бокал Лактионова опрокинулся и шампанское весело выплеснулось ему на шорты. Надя резко повернулась и спросила с веселым удивлением:

– Ты что скачешь? Укусили что ли?! – она засмеялась.

– Ой, простите! Я нечаянно, – выговорила Наташа, с трудом сдерживая смех и пытаясь придать голосу виноватый оттенок. – Игорь Иннокентьевич, ради бога извините!

Ей было как-то по-детски интересно, как поведет себя Лактионов: посмеется вместе со всеми или попросту встанет и уйдет, и расплачивайтесь, девушки, чем хотите… Но Игорь Иннокентьевич остановился на первом варианте (а-ха-ха, какие мы неловкие, шампанское на вас так действует? больше не наливать, пора переходить на чистые фруктовые соки), и в его смехе отчетливо звучали принужденность, легкое недоумение и раздражение.

– Значит, вы все дела ведете из Питера? – неожиданно осведомилась Надя. Лактионов кивнул.

– Да, разумеется. Я там уже прочно обосновался. Так как же, – он снова повернулся к Наташе, – насчет ваших картин? Я бы с удовольствием посмотрел. Может, у вас с собой что-нибудь есть? Вы знаете, мой знакомый художник всегда носит с собой блокнот и карандаш и рисует при всяком удобном случае…

– Нет, с собой у меня ничего нет! – резко перебила его Наташа. – Все мои картины дома.

– Так может, как-нибудь я к вам загляну? Муж не будет возражать? Я пробуду здесь еще две недели. Понимаете, не мне это нужно, я предлагаю вам это из чистой к вам симпатии. Это в ваших же интересах. Может, удастся найти вам хорошего покупателя.

Глядя краем глаза на Надю, Наташа заметила, как в расслабленно-сытых зрачках подруги вдруг блеснул огонек, как у хищника, почуявшего запах добычи, и покачала головой.

– Я не могу вам так сразу сказать. Понимаете, кроме Нади эти картины еще никто не видел. Они для меня нечто очень личное, понимаете?

– Ну конечно, – снисходительно ответил Лактионов, порылся в барсетке и извлек несколько визиток. – Вот, держите на всякий случай. И вот еще, – он достал ручку и быстро написал что-то на одной из визиток. Наташа наклонилась ближе:

– Что это?

– Мой электронный адрес. На всякий случай. Мало ли что может случиться, напишете письмецо.

Надя удивленно приподняла брови, и Наташа без труда поняла, о чем та думает – с чего это Лактионову так щедро снабжать их своими данными? Она положила в рот кусочек отбивной, тщательно прожевала (мясо! мясо!) и спросила:

– А у Неволина много работ?

– О! – Игорь Иннокентьевич моментально забыл о залитых шампанским шортах. – Я же обещал вам рассказать о Неволине. Да, у него было много работ, но до нас дошло меньше трети, и большую часть этой трети вы видели сегодня. К сожалению, очень много картин было уничтожено, когда художника начали преследовать, часть работ сгорела во время московских пожаров 1812 года…

– А вы не боитесь возить такую дорогую коллекцию? – быстро спросила Надя и тщательно поправила темные очки, точно опасалась, что Лактионов может что-то прочитать в ее взгляде. Игорь Иннокентьевич усмехнулся.

– Дорогую? Нет, Наденька, в нашей стране работы Неволина ничего не стоят. Вы сможете разве что продать их за червонец какому-нибудь туристу.

– Но возраст…

– Возраст отнюдь не всегда означает ценность.

– Но за границей они наверняка чего-то стоят, – не унималась Надя. – А в музее я не видела ни одного охранника.

Наташа, не сдержавшись, фыркнула – ей показалось совершенно невероятным, что кому-то может прийти в голову ограбить их старый музей.

– Наденька, могу вас успокоить, то, что вы не видели в музее охраны, еще ничего не значит. Смею вас заверить, коллекция надежно охраняется, – Лактионов как-то странно улыбнулся.

– Понятно, – судя по тону, Надя явно сделала для себя какой-то определенный вывод. – Значит, я так понимаю, Неволин творил в восемнадцатом веке.

– Совершенно верно. Бурное время. Век, сменивший девять царей и три эпохи. Религия тогда все еще имела сильное влияние, но Россия уже перестала быть дремучим медвежьим углом, активно развивались наука, искусство, уже жил великий Ломоносов, совершались замечательные географические открытия и две великие Камчатские экспедиции под начальством Витуса Беринга… впрочем, девочки, не буду утомлять вас историческими подробностями.

При этих словах Наташа почувствовала некоторую обиду – как будто они неспособны были понять эти самые исторические подробности. Она допила свое шампанское, чувствуя в голове легкое приятное кружение

– Да, Андрей Неволин жил в замечательное время. Кстати, Неволин – это не настоящая его фамилия, равно как и имя – настоящие до нас не дошли. Семилетним мальчиком его усыновила дворянская семья Неволиных – история этого усыновления достаточно интересна. В 1755 году уже немолодой морской офицер, лейтенант Михаил Неволин вошел в состав экспедиции по обследованию Чукотского полуострова. Тогда Россия уже поднималась после темных времен Анны Иоановны, флот возрождался, проводилось множество исследовательских кампаний. К тому времени Беринг уже совершил вторую великую Камчатскую экспедицию, и на Камчатке был основан порт и город Петропавловск.

Чукотка в те времена, как, впрочем, и сейчас, была диким краем, даже отголоски цивилизации не слышались там, население занималось преимущественно охотой, оленеводством, рыболовством и резьбой по кости. Вы представляете себе, что такое Чукотка, да? – снег, тундра, холодные моря подо льдом… волки, тюлени… Основной транспорт – собачьи упряжки и олени. Оставив корабль, часть экспедиции воспользовалась именно им.

Думаю, не нужно вам говорить, что Север – коварный край, там нельзя расслабляться, и чуть зазеваешься – пропал. Я не знаю, что было в точности, но… короче говоря, однажды в пургу Неволин банально заблудился, отстав от своих товарищей. Он искал дорогу, пока не выбился из сил, и тут… в общем, что-то там у него с сердцем случилось, хотя человек он был здоровый, ну, не знаю… в общем, лежит он в снегу – а тут ночь, холод и волки…

– Волки? – эхом отозвалась Наташа, которая внимательно слушала, положив подбородок на переплетенные пальцы.

– Да уж, положение хуже некуда. И вот, представьте, полумрак, бледный свет луны и яркие волчьи глаза и клыки будь здоров, а Неволин не может даже рукой пошевелить – и от холода, и от слабости. И уже теряя сознание, слышит чей-то крик, жуткое рычание и отчаянный визг.

Пришел в себя уже в лагере, среди своих, и когда спросил, как он сюда попал, ему показали на маленького чукотского мальчишку, который сидел у одного из костров и пил чай. Вот мы и познакомились с будущим художником.

– Как?! – изумилась Наташа. – Значит, Неволин был чукчей?!

– Не совсем. Сложно сказать, кем он был. В его жилах текла и чукотская кровь, и, возможно, юкагирская, и кровь какого-то заезжего европеоида. Во всяком случае, судя по двум сохранившимся автопортретам, у него была достаточно своеобразная внешность и, как это часто бывает у метисов, очень удачная.

– Значит, Неволин в благодарность усыновил мальчишку? Щедро, – заметила Надя. – Он был сирота, я так понимаю?

– Да. О его прежней жизни ничего не известно, мне во всяком случае.

В общем, Неволин после окончания экспедиции подал в отставку по состоянию здоровья и увез мальчишку в свое имение под Москвой. Других детей у Неволина не было, поэтому Андрей стал единственным наследником. Он вырос, получил хорошее образование. К тому времени Неволин унаследовал достаточно приличное состояние двоюродного брата и хотел, чтобы Андрей, так же как и он, стал морским офицером, но Андрей, начавший рисовать в довольно раннем возрасте, уже твердо определил свою дорогу. Он некоторое время учился у уже известного тогда художника Левицкого, потом с помощью своего таланта и отцовских денег, ему удалось поступить в Императорскую Академию Художеств в Петербурге, что в те времена, при его положении и тамошней бюрократической обстановке, можно было назвать отчаянным успехом. И теперь уже никто бы, глядя на Андрея, не подумал бы, что он когда-то мог быть чукотским волчонком, никогда не слышавшим о России, не знакомым с элементарными научными знаниями и питавшимся сырой олениной.

До тридцати лет жизнь Неволина текла относительно спокойно. Он был хорошим художником. Конечно, не таким, как, например Рокотов или Лосенко, но достаточно неплохим портретистом-реалистом. Его услугами пользовались при дворе Екатерины II, он был знаком с такими известными людьми как Федот Шубин и Николай Львов, встречался с Этьенном Фальконе.

В тридцать же лет манера работ Неволина резко изменилась. Можно сказать, что в его творчестве наступил переломный момент. И теперь его картины стали такими, какими вы их видели. Это, конечно, был уже не реализм, а что-то вроде синтеза символизма и сюрреализма (это в то время!), с прежней же манерой он распрощался навсегда. В этот же период он женился на дочери своего друга, состоятельного дворянина, Анне Медведевой, чей портрет, Наташа, вы так ловко расшифровали. Вот только о том, действительно ли она страдала от такой болезни, мне неизвестно, впрочем, оно и понятно – подобные вещи скрываются тщательно.

Итак, начиная с 1778 года карьера Неволина как художника стремительно рушится. Он перестает получать заказы от знатных семей. Его перестают принимать. С ним обращаются как с сумасшедшим. Друзья уговаривают его вернуться к прежней манере, но Неволин, как одержимый, продолжает рисовать и рисовать. Нельзя сказать, что он был непопулярен, – как вы могли заметить, его картины обладают поистине магнетической силой. Богобоязненная знать призывает уничтожать «срамоту» и «происки дьявола», которыми являются Неволинские картины. Начинаются гонения. В принципе, я думаю, больше всего они тряслись из-за то-го, что в тех чудовищах и «происках дьявола» действительно без труда узнавали себя

Самое интересное во всем – это слухи и сплетни, которыми обросли работы художника. Говорили, что они приносят несчастья, что нарисованное Неволиным зло выходит из картин и творит бедствия, что картины Неволина – живые. Конечно, все это глупая болтовня, но как раз в этот период, когда картины начали уничтожать, – по Петербургу и Москве прокатилась волна странных преступлений – странных потому, что их совершали люди с высоким положением в обществе, уважаемые, религиозные – совершали с немыслимой жестокостью. Это были совершенно разные люди, но одно было у них общим – все они позировали Неволину для его картин. И как только кто-то сложил два и два, вы представляете, что началось?

Подразумевая, что Лактионов задал вопрос, Наташа сказала:

– Его убили? Арестовали?

– Нет, но он потерял все – доброе имя, славу, состояние, друзей – все, кроме семьи. Его отлучили от церкви и в 1785 году выслали в Крым, где он получил маленькое земельное владение. Сейчас, если я не ошибаюсь, на его месте стоит ваш городок. Неволин уехал вместе с женой и двумя дочерьми и жил здесь до 1794 года.

Лактионов замолчал, задумчиво посмотрел на часы и неожиданно шлепнул ладонями о стол.

– Девочки, вы так на меня действуете, что все из головы вылетело! А между прочим, у меня важная встреча. Так что…

– Ну, вы хоть рассказ закончите, – перебила его Наташа и, судя по его взгляду, сделала это довольно резковато, хотя вовсе этого не хотела.

– А дальше рассказывать-то собственно нечего. В 1794 году Неволин погиб – сгорел вместе со своей мастерской. Был страшный пожар. В принципе, летом для Крыма пожары – обычное дело (Наташа и Надя дружно кивнули с видом знатоков), но это случилось зимой. Вокруг трагедии бродило множество самых невероятных слухов, и все они были связаны с картинами Неволина. Мол, картины ожили и убили его – ведь к тому моменту в мастерской уже накопилось много картин, часть из них ему удалось увезти из Петербурга, что весьма прискорбно.

– Почему?

– Потому что они сгорели вместе с ним, разумеется. И…да, чего только народ не болтал об этом! Все же лично я склонен думать, что Неволина убили, – возможно, кто-нибудь из оскорбленных натур или родственников погибших. Но истинная причина смерти этого замечательного художника вряд ли станет известной. Боюсь, это одна из тех тайн, которые уходят вместе с веками навсегда. Нам остались только картины. Печальная нелегкая судьба, лишний раз подтверждающая слова весьма мною уважаемого Сомерсета Моэма: «Человек не то, чем он хочет быть, но то, чем он не может не быть».

– А его семья – что с ней стало, – спросила Надя, по-прежнему поглядывая на Лактионова с каким-то странным огоньком в глазах, разгоравшимся по мере его рассказа.

– Одна из дочерей тоже погибла при пожаре – она, видите ли, тоже рисовала, и отец часто брал ее с собой в мастерскую, а вот что стало с Анной и второй дочерью – неизвестно. Думаю, они уехали из этих мест – ведь люди долго помнят подобные вещи, а человеческий язык – нечто страшное.

Наташа кивнула, снова вспомнив протянутые с картины к зрителю руки, тонкие красивые пальцы, стройную фигуру, лицо в туманной дымке, за далекой двухвековой пылью. Что она видела? Кем был ее муж? Что с ними случилось? Рассказанная Лактионовым история глубоко погрузила ее в воды грусти, но жаль ей было почему-то не Неволина, а его жену – может, потому, что она сама была женщиной? А Неволин… Наташа подумала о картинах в музее. Антология порока. Смесь любви и ненависти. Любви к работе и ненависти к тому, что изображаешь. Как это возможно, как это совмещалось? Влияло ли на Неволина то, что он постоянно погружался в темные бездны чужих душ, чужого зла?

– Ладно, девочки, пойдемте, я вас отвезу, – сказал Лактионов. – Или вы собираетесь еще посидеть?

– Да, мы хотели поговорить, так что, простите, Игорь Иннокентьевич, придется вам в гордом одиночестве, – Надя игриво улыбалась, и Наташа прямо-таки слышала, как под этим зазывно-обещающим изгибом губ она издевательски хохочет. – Ничего? Когда две женщины встречаются… ну, вы понимаете.

– Ну, конечно, конечно. Ох, Надюша, – спохватился Лактионов, – телефончик-то.

Надя продиктовала ему рабочий и домашний телефоны (домашний?! Лактионов взят на прицел), Игорь Иннокентьевич записал и посмотрел на Наташу, явно ожидая, как нечто само собой разумеющееся, ее номера. Помявшись под насмешливым взглядом подруги, Наташа все же телефон сообщила, предупредив, что звонить можно только с одиннадцати вечера, и голос Лактионова сразу же стал сочувствующим (бедная девочка, так долго работаете, магазин, понимаю – ужасно, старые пропойцы, ночь, а не страшно? может вас встретить завтра?) Потом он подозвал официантку с легким вишневым намеком на платье и попросил посчитать, добавив в заказ еще одну бутылку шампанского (такое приятное знакомство, ну, болтайте, девочки, а завтра мы встречаемся, не забудьте, чмок-чмок – и тонко звенит прощальный поцелуй бокалов). И все – нет Лактионова – ушел, и, мягко шурша шинами, укатила серебристая «омега».

– Ух-х! – Надя поставила бокал на стол и закурила, хмурясь и гоняя вилочкой по блюдцу блестящие оливки.

– Ну, слава богу, он ушел, – Наташа печально смотрела на свою пустую тарелку. Посидим немного и пойдем, да? У меня еще дома…

Надя сделала решительный протестующий жест.

– Ни за что на свете! Ты когда последний раз в ресторанах-то была?!

– Ну, откровенно говоря, я вообще в них никогда не была. И не хотелось бы бывать… таким способом.

– Да ладно тебе! Отдыхай, расслабляйся – лето, солнце, молодость – все ведь не вечно, особенно последнее. А Пашка не узнает – думаешь, ему вообще есть до этого дело? Перестань! Тебя же никто не тащит к этому Лактионову в постель. А захочешь – что ж такого? Мужик он – так, ничего себе. Может, и вправду тебе поможет, если ты дело удачно повернешь.

– Надя! – возмущенно воскликнула Наташа.

– А что Надя?! Ты хочешь провести всю жизнь, продавая водку, лепя пшенные котлеты на ужин, дожидаясь мужа по ночам и рисуя картины, которых никто никогда не увидит?! Ты этого хочешь?! Сама ты не вылезешь наверх. Подумай. У тебя есть его телефоны. Только будь с ним поосторожней. Он хищник – это сразу видно. Думаю, он находит хороших художников и скупает их по дешевке на много лет вперед. Думаю, у него все хорошо поставлено. Кстати, о несчастном художнике Неволине. Тебе известно, что в запасниках нашего музея находятся две его картины?

– Откуда ты знаешь?!

– Я не раскрываю профессиональных тайн. И вот что я тебе скажу, Натуля, – когда Лактионов укатит в свой Питер, то возможно картины эти из запасников – фьюить! – исчезнут! Словно их там никогда не было!

– Да ладно, – сказала Наташа недоверчиво и потянулась за своим пакетом, который лежал на соседнем стуле. – И вообще – хватит об этом. Мы же собирались

… как это ты сказала… когда две женщины встречаются…

– Еще как! – отозвалась Надя, снова пересчитывая деньги, которые вручил ей Лактионов. Она махнула в воздухе одной из бумажек. – Твой Неволин не то рисовал. Вот – главный порок всего человечества! Зеленые, синие, цветные шуршащие пороки.

– Ты теперь Неволина надолго запомнишь! – насмешливо заметила Наташа. – Думаю, ты уже прикидываешь – не стояла ли его мастерская как раз напротив моего дома.

Надя развернула деньги веером и задумчиво посмотрела на них.

– Знаешь, если б это шампанское не было так хорошо, я бы, пожалуй, вылила его тебе на голову. Ты что же, думаешь, я уже совсем свихнулась на этой дороге?

– Напротив, я думаю, ты в здравом уме, – отозвалась Наташа, – поэтому и спрашиваю. Зато вот у меня, кажется, крыша уже едет.

За неторопливым распитием бутылки шампанского она рассказала подруге обо всем, что произошло за последние дни – и о деде, и о Дике, и о Виктории Семеновне, и о картинах. Внимательно выслушав все, Надя сказала:

– Цепь случайностей подразумевает закономерность, хотя, убей бог, не знаю, с какой стороны тут подойти. Все выглядит до безобразия обычно, правда? Особенно старушка с собачкой. Но, ты знаешь… – она достала свою любимую записную книжку и начала быстро ее листать, – за все то время, что существует официальная статистика, на этой дороге все несчастные случаи были связаны только с транспортом. Лошади, машины… Я специально узнавала, после того как ты из-за своего фонаря всполошилась. Но это только официальная статистика, понимаешь? Вот и о фонаре, кстати, ни в каких документах не напишут, что он чуть не зашиб одного излишне любопытного художника.

– Мне эта дорога не нравится! – заявила Наташа с несчастным видом. – Звучит по-дурацки, но она мне не нравится. Как тебе объяснить, а? Ты про нее начала говорить из-за статистики, а мне она сама по себе не нравится. Смотрю я на нее, и у меня иногда просто все внутри сводит.

– А чего ж раньше не сводило? – спросила подруга слегка насмешливо.

– Срок.

– Чего?!

– Словно какой-то срок подошел. Так странно. Все в моей жизни меняется. И дорога, и картины, и Пашка…

– А что Пашка? – неожиданно насторожилась Надя. Ее рука с сигаретой дрогнула, и столбик пепла упал на блестящую черную поверхность стола.

– Мы друг от друга совсем отошли. Как-то жили, жили, и все. Может, я просто не замечала этого раньше? Как чужие люди, словно и не было ничего никогда. Не знаю, сколько я еще протяну, но, мне кажется, недолго. Все. Абзац.

– Значит, мы с твоим дедом все-таки добились своего?

– Да, радуйся. Но, ты знаешь, я, считай, потеряла мужа, но зато теперь у меня есть нечто другое.

– Что же?

Наташа достала из пакета несколько рисунков – бумажные листы и тонкий прямоугольник – крышка от старого посылочного ящика, на которой она работала масляными красками. Надя усмехнулась и произнесла, передразнивая фразы, недавно сказанные Наташей Лактионову:

– Нет, у меня с собой ничего нет. Эти картины для меня нечто очень личное, понимаете?!

– Я не хочу, чтобы этот Игорь Иннокентьевич увидел мои работы. Он мне не нравится.

– О, господи! – буркнула подруга и взяла рисунки. – Нравится, не нравится… разница какая? Завянут что ли твои произведения, если он на них посмотрит?!

Она начала рассматривать рисунки. Она смотрела долго, Наташе даже показалось, что слишком долго. Неожиданно она поймала себя на том, что покусывает губы и волнуется, словно на экзамене. Сейчас Надя поднимет голову и с печальным сочувствующим вздохом скажет, что, к сожалению, ошиблась в ней и посоветует делать карьеру в алкогольном ларьке. Она попыталась закурить, но так стиснула сигарету в пальцах, что сломала ее и с раздражением бросила в пепельницу.

Наконец Надя подняла голову и посмотрела на нее так, словно увидела впервые.

– Кто тебя надоумил рисовать такое?

Сердце у Наташи упало.

– Неужели так плохо?

– Плохо?! Черт! Это настолько здорово… я даже не могу подобрать слово. Это самые настоящие произведения искусства. Только… у меня от твоих картин мурашки по коже. Господи. Они какие-то… чересчур живые у тебя, что ли. И первое впечатление жутковатое. И что у тебя все люди на них какие-то… что, нормальных натур не было или ты их так изобразила. Вот эта, например, – она показала пальцем на женщину с пейзажной зарисовки, которую Наташа сделала с Вершины Мира, – по-моему, отъявленная стерва – наша бухгалтерша рядом с ней просто мать Тереза! А этот мужик… что это у него с глазами? Художественная вольность? Сюрреализм? Будто только что замочил человек двадцать. Твой знакомый?

– Нет, просто образ, – отозвалась Наташа, искоса глянув на портрет человека с глазницами, заполненными темными штрихами. – В голове все время возникают разные образы. Но, ты знаешь, когда я рисую просто из головы или по памяти, получается не то. Нет живости. Рисунки словно какие-то искусственные, как куклы. Мне нужно обязательно рисовать с натуры.

«Глаз, мозг, рука» – вспомнилась ей выведенная в музее формула Неволинского мастерства, и она улыбнулась, не зная чему.

– Ну, так или иначе, тебе следует показать их Лактионову, – заявила Надя, держа рисунки так, словно боялась, что Наташа вырвет их у нее и убежит. – Пойми, я не льщу тебе по старой дружбе, это действительно стоящие вещи. Хоть я и ничего не понимаю в изобразительном искусстве…

– Вот именно!

– …но я представляю мнение обывателя. Ты думаешь, картины скупают исключительно крутые знатоки? Я только не могу понять – почему ты их от меня так долго прятала. Давно ты их нарисовала?