Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

– Я уже сутки живу в холоде, так что это как раз роли не сыграет.

Максим нахмурился, молча подождал, пока она сложит свою одежду на кресло, и принялся ее осматривать, недоуменно качая головой.

– Спасибо за то, что приехал. Но лучше все-таки было обойтись телефонным разговором. Ты ведь уже понял, насколько все… плохо?

– Более чем. Весь Волжанск на ушах стоит – кое-кто здорово тебя обыскался и кое-кто немаленький. Господи боже, Витка, во что вы влезли?!

– Если б я знала!

– А ведь врешь, – отметил Венжин и отвесил ей дружеский шлепок. – Одевайся! Все это очень забавно. Понимаю, что слово не к месту, но это действительно очень забавно. Конечно, говорят, что у страха глаза велики, но все же, я не сомневаюсь, что все произошло именно так, как ты рассказала, да и мужика этого ты мне описала достаточно точно. Значит, в приступе ярости он тебя бил, да? Так вот, самое страшное, что у тебя сейчас есть, – это замечательная простуда. Тебе бы, по-хорошему, как следует отоспаться в тепле, но времени нет, придется ехать как есть. Конечно, я тебе сейчас кой-чего вколю и с собой нагружу…

– А как же…

– Помолчи! – Венжин досадливо поморщился и потянул к себе упаковку с какими-то лекарствами. – Что касается твоих страшных побоев, то через пару дней от них и следа не останется, они уже бледнеют. Да, красиво тебе побили, очень интересно, умело. В приступе ярости такого не сделаешь.

Вита, натягивавшая брюки, застыла, глядя на Максима недоуменно и возмущенно, словно тот вдруг предал ее и переметнулся на сторону противника.

– Да ты что, Макс?! У меня же котлета вместо лица.

– С твоим лицом все в порядке, – терпеливо сказал Максим. – Погоди, свитер не надевай. Синяки – да, есть, нос чуть распух, губа изнутри чуть содрана, пара царапин – вот и все. И ни один зуб нисколько не шатается. Вита, человек его комплекции и силы с одного удара тебе бы зубов пять выбил и челюсть сломал, если б захотел… а носик твой лежал бы у тебя вот здесь, – он легко дотронулся указательным пальцем до одной из щек Виты. – Нет, человек работал без эмоций. И работал умело. Бил так, чтобы больно было и страшно… то ли для тебя, то ли для окружающих… много крови, много песен… но чтобы ничего не повредить. Показуха это.

– Но зачем? – Вита вздрогнула, когда ей в руку вонзилась игла. – Это же бессмысленно.

– Тебе виднее, – Максим улыбнулся криво и совсем невесело, осторожно вводя лекарство. – Ты-то должна знать. И что случилось с вашими и с… Женькой, ты, наверное, тоже знаешь.

– Ох, Макс, лучше не спрашивай, – Вита вытерла глаза. – Этого лучше не знать.

– Не надо вот этого, – сказал Максим с ощутимым холодом. – Я не сопливый пацан, свои и чужие возможности соразмерять умею. И не тебе решать, что мне можно знать, а что мне знать не следует! Женька был моим другом… я был на опознании и видел его лицо!.. Я с Пашковым, Матвеевой и Мачуком год проработал! Я не левый дядя, с улицы зашедши, и не собираюсь успокаиваться под девизом «То ли еще будет»!

Вита, закусив губу, отвернулась, и ее взгляд упал на Эдгара, уютно расположившегося под столом и внимательно изучавшего ее своими маленькими глазками. В словах Венжина была справедливость, но он даже не представлял себе, с какой правдой может столкнуться и каковы могут быть последствия. Каким угодно образом, даже отказавшись от его помощи, даже крепко и жестоко обидев его сейчас, нельзя было допустить, чтобы и он…

– Вот что, – решительно сказала она, – я пока еще сама толком ничего не знаю и не понимаю. И пока что… – увидев, как сморщилось лицо Максима в досаде и легком презрении, она хлопнула ладонью, на которую Венжин уже успел наложить повязку, по столешнице и чуть не вскрикнула, забыв о порезе. – Послушай, Макс, из всех нас благоразумие всегда было у тебя. Мне нужно отсюда удрать, а тебе нужно спокойно вернуться в свою больницу и сидеть пока там очень тихо, чтобы никто из них ничего не заподозрил. Это страшные люди, Макс, они совершенно ненормальные!

– И высокопрофессиональные, надо сказать, – хмуро заметил Максим. – Мне стоило большого труда от них отвязаться, а то выпасали, как корову поутру. Эн-Вэ-то был кретином в своем деле, но эти баскаковские псы след хорошо держат, – он усмехнулся, увидев округлившиеся глаза Виты. – Не забывай, что я изначально тоже был в «Пандоре». Может, я теперь и толстый, плешивый и вообще нефролог, но с мозгами и памятью у меня все в порядке! Съешь-ка это.

Он протянул Вите несколько таблеток и бутылочку минеральной воды – запить. Пока она глотала таблетки, Венжин сложил часть медицинского содержимого своей сумки в пластиковый футлярчик, застегнул на нем «молнию» и положил на стол рядом с Витой.

– Это возьмешь с собой. Вот тут я тебе написал на бумажке, что и как принимать, – Максим быстро глянул на часы и озабоченно прищелкнул языком. – Все, время кончается. Значит так. Из города выскочить почти невозможно – все закупорено: автодороги, аэропорт, все вокзалы, по Волге сейчас не пройти – только-только вскрылась.

– Что же делать?

– Смотри, – Максим вытащил из сумки и развернул большую карту города и окрестностей, щелкнул ручкой. – Для них сейчас вероятнее всего, что ты либо забьешься в щель, либо попробуешь пролезть через какой-то из вокзалов, либо найдешь попутку. Последнее для тебя не лучший вариант, потому что на вокзалах легче затеряться, а все автодороги они просматривают настолько хорошо, что беспокоиться им не о чем. Но на дорогах посты у них однорядные – понимаешь, то есть город как бы в одинарном кольце. И главное – вырваться за него. Посмотри, они держат заасфальтированные пути и незалитые ответвления, но есть реальный шанс проехать по одной из старых объездных дорог, в частности вот по этой, – ручка ткнулась в карту и пририсовала к одной из обозначенных дорог извилистую линию. – Дорогой этой пользуются крайне редко, ее, в принципе, уже и дорогой-то нельзя назвать. Но один мой знакомый иногда ездит по ней – больше по привычке. Сейчас он уже должен подъехать к дверям мастерской. У него такой маленький раздолбанный грузовичок, но бегает неплохо. Поедешь в кузове, только там, пардон, кроме тебя поедут еще несколько свиней, так что постарайся не задохнуться. Там будет тесновато, а тебя забросают разным барахлом, так что будь готова. Поняла?

Вита кивнула, пытаясь заплести спутанные волосы.

– Он тебя высадит вот здесь, в Солнечном, – ручка ткнула в крохотный кружок на карте. – Здесь тебя ждет твоя машина.

– Моя машина?!

– Давай без вопросов, ладно?! – Максим вздохнул и почесал затылок. – Женька буквально за несколько дней до… он купил тебе машину… говорил на восьмое марта, шутник… – Венжин хрустнул суставами пальцев. – Он спрятал ее здесь, у Марата, ты ведь не знаешь Марата… А сегодня я с помощью Марата эту машину обменял на другую, потому что за той могли остаться хвосты, да и она не совсем подошла бы тебе. Ее отогнали в Солнечный, чтобы она совсем не светилась в этом городе. Ты машину-то не разучилась водить?

– Нет, – едва слышно ответила Вита.

– Вот и славно. Вот держи документы – тут все порядке, законно, не беспокойся. В машине ты найдешь все, что тебе может пригодиться – косметика, обувь, тряпки там, – он усмехнулся, – одна моя… э-э… подруга с сестрой сегодня закупились, правда пришлось черт знает что ей подрассказать, чтобы она согласилась. По размеру тебе должно подойти. Сразу, как приедешь, немедленно переоденешься, а одежду отдашь тому мужику, он о ней позаботится.

– Когда ты все это успел сделать?! – изумленно спросила Вита. – Откуда ты вообще мог знать, что я позвоню?! И почему… зачем ты все это делаешь?!

– Знаешь, Витек, есть у меня такая привычка – не отвечать на глупые вопросы. Постарайся привести себя в божеский вид, чтобы не привлекать внимания, впрочем, что мне тебя учить. Деньги…

– У меня есть! – поспешно сказала Вита. Усы Венжина приподнялись в неожиданно хитроватой улыбке.

– Тебе все равно понадобится еще. Я предвидел, что, возможно, ты начнешь кочевряжиться, поэтому деньги уже там, в машине, под половиком. Дальше смотри – из Солнечного поедешь вот этой дорогой через Сергеевку, потом свернешь вот здесь на Новую Тополевку, а дальше уже дуй по своему усмотрению, только постарайся подольше не останавливаться, пока совсем не вымотаешься. У тебя еще нет примерного маршрута?

Вита машинально покачала головой, внимательно глядя на карту, но ее глаза тут же сузились и застыли.

– Думаю, я знаю, куда мне ехать.

Максим не заметил ее изменившегося взгляда, он смотрел на карту и только одобрительно кивнул.

– Вот и славно. Найди себе хорошую нору и сиди в ней, пока тут все не уляжется… правда, наверное, это надолго – так мне кажется.

– Пока меня не найдут, – пробормотала она.

– Да как им тебя найти? – удивленно спросил Венжин. – Будешь глубоко сидеть, так не найдут. Ведь даже я не буду знать, где ты.

– Он найдет, – произнесла Вита с каким-то суеверным ужасом и вздрогнула. – Ты не знаешь его. Он все просчитывает, он знает, как я себя поведу. Может, он даже знает, о чем мы с тобой сейчас говорим – слово в слово. По-моему, он может найти кого угодно… если захочет.

– Ну, милая, это уже попахивает мистикой, – сказал Венжин с натянутым весельем и сложил карту. – Все, пошли – время. Мне уже пора своим пастухам на глаза показываться, а то переполошатся, родимые.

– Максим, погоди, – Вита расстегнула сумку и вытащила из нее пухлую записную книжку. – Вот, возьми, это… Женькина. Он сюда координаты заносил… командировочных наших. Я страницы отметила, где надо… Постарайся как-то с ними связаться, предупредить, я успела только Султана…

Венжин, помрачнев, кивнул, принимая книжку.

– Сделаю, не переживай.

– И еще… Макс…

– Да, – сказал Максим, не дав ей закончить, – могла бы и не напоминать. Все будет как надо.

– У него ведь никого нет кроме…

– Все будет как надо, – повторил Максим, и его голос дрогнул. – Как надо. Свидимся – помянем. А пока думать надо, как свои головы уберечь.

Ладони Виты метнулись к лицу, прижались, и она глухо застонала.

– Господи… господи… Женька…

– Время, Витек, – мягко сказал Максим и взял ее за локоть. – Пойдем.

Они покинули комнатку и спустились в гараж. Эдгар тяжело трусил следом, отдуваясь и похрюкивая. Оставив Виту у большой двери, Венжин выглянул в боковую, кому-то что-то сказал и повернулся к ней.

– Все, он уже здесь. Я поеду первым, а ты выходи через пять минут, там уж он тебе сам все скажет.

Вита судорожно уцепилась за него, не желая отпускать, но Венжин мягко высвободился и ободряюще улыбнулся.

– Не бойся, Витек, все будет хорошо. Делай, как я сказал, а дальше думай сама. У тебя получится, я не сомневаюсь. Представь себе, что это просто очень долгая командировка. Ты справишься, я знаю, ты славная девочка. Еще встретимся – пивка хлопнем под хор-рошую воблочку! Попрощайся с Эдгаром, а то уже весь исхрюкался, бедняга.

Вита опустилась на корточки и погладила большую голову бульдога, звонко чмокнула его в черный влажный нос. Эдгар печально хрюкнул, и по ее лицу проехался широченный мокрый язык.

– Не ешь много, – пробормотала она. Бульдог вздохнул, забрал ее левую руку в пасть и начал осторожно перекатывать по зубам, словно пережевывая, едва-едва дотрагиваясь до кожи. При желании эти зубы и мощные челюсти, несмотря на возраст, все еще могли сломать эту руку, как спичку, но Эдгар обращался с ней нежнее, чем антиквар с баснословно дорогой вазой. Вита погладила его еще раз, высвободила руку и встала.

– Пять минут, не забудь, – сказал Венжин. – Потом, как сможешь, обязательно позвони. Пока.

Он сжал ее запястье, повернулся и вышел, следом за ним, переваливаясь, протопал Эдгар, и дверь захлопнулась, а Вита осталась стоять, глядя на эту дверь. Потом перевела взгляд на часы.

Пять минут.

Все будет хорошо… но вряд ли теперь все будет хорошо…

Четыре минуты.

Суждено ли ей когда-нибудь еще вернуться в Волжанск? Вернуться в старый город, город рыбы, арбузов и ворон, город, рядом с которым катит свои мутные воды древняя река? Город, в котором было суждено пережить самые большие кошмары и самые большие привязанности?

Три минуты.

Просто командировка… просто очень долгая командировка…

Две минуты.

Но в любой командировке есть задание. Есть цель. И у нее есть такая цель. Есть задание. Только теперь она сама над собой начальник.

Одна минута.

Первая командировка не за деньги. Смешно брать за такое деньги, даже не смешно – кощунственно!

Стрелка на часах едва уловимо щелкнула, замкнув круг последней секундой. Вита шагнула вперед и толкнула дверь.

Время…

Время неумолимо. Оно идет – и идет безжалостно. Оно не ждет отстающих, оно наказывает обгоняющих. Что ему наши песни, что ему наша печаль…

Пространству вообще все равно…

А картина росла. Гигантское полотно создавалось сквозь время и пространство. И уже давно не красками писалось полотно – густые мазки ложились кровью и страхом, болью и ненавистью, отчаяньем и коварством, кладбищенским ветром и дорожной пылью, стуком дождя по лобовому стеклу машины и одиночеством, лунными дорожками и страшными снами, улыбкой сумасшедшего и блеском в глазах алчного, базарными запахами и сигаретным дымом в барах, далекой музыкой и чернильным кружевом, щелканьем затвора и шелестом страниц, деньгами и смехом, любовью и безнадежностью, лицами и словами, криком и прикосновением, и многими, многими, многими… и не всему существовало имя или исчисление… И не было у картины рамы, и не существовало ограничений, и все новые и новые жизни растворялись в ней. Кто знал об этом, кто подозревал хоть когда-нибудь, что он стал частью этой картины?

Девушка с седыми прядями в каштановых волосах, с заплаканным лицом и глазами, полными привидений, девушка, сидевшая на кровати и внимательно смотревшая на лежащий на подушке лист ватмана, в который были намертво врезаны карандашные штрихи, слившиеся в жуткий образ, и образ этот звал и тянул к себе, а в ней разгорались ненависть и жажда, органично сплетаясь и растворяясь друг в друге, а она все смотрела, осознанно позволяя им расти и расти…

Крепкий, высокий человек с сонными глазами, который вылез из своей машины с сигаретой в пальцах, и вдруг уронил сигарету, и резко повернулся лицом на северо-запад, и его глаза стали ясными и внимательными, и он широко улыбнулся…

Светловолосый и светлоглазый мужчина с интеллигентным лицом, зашедший перекусить в маленький ресторанчик и внимательно разглядывавший симпатичного мальчишку лет тринадцати, выпрашивавшего денег у своей сестры-барменши…

Или другой мужчина, уже в годах, одетый в дорогой костюм, сидящий в своем кабинете, заполненном древними и драгоценными вещами, оглаживавший их взглядом, постепенно возвращая себе привычное самообладание…

А может еще некто, прозванный «Сканером», колотивший в дверь своей комнаты сбитыми в кровь кулаками и визгливо кричавший: «Принесите водки, гады! Водки принесите!», постепенно начавший сходить с ума…

Существо с изуродованной душой и телом, накрывшееся с головой одеялом на огромной готической кровати и переживавшее во сне собственные кошмары…

Рыжеусый врач-нефролог, безмятежно управлявший машиной и иногда с легкой усмешкой поглядывавший на другую, в соседнем ряду…

Молодой парень в инвалидной коляске, задумчиво перебиравший струны гитары и односложно отвечавший двум пожилым женщинам, которые, устроившись в креслах, смотрели бразильский сериал…

Или другой парень, постарше, вскинувшийся на больничной кровати, снова ощутив во сне страшный удар и услышав тошнотворный хруст собственного черепа, в который входила пуля…

Или сидевшие за дверью его палаты охранники, один из которых разгадывал очередной кроссворд, а другой подстукивал ногой в такт гремевшей в наушниках музыке…

А может другие, молодые и крепкие, мечущиеся по старому городу в поисках какой-то девчонки, вдруг срочно понадобившейся их начальнику…

Или она сама, свернувшаяся под старой грязной мешковиной в кузове грузовичка, отчаянно подпрыгивающего на плохой дороге, и пытавшаяся не думать о том, что довелось увидеть и пережить…

Или медсестра, чье остывающее тело, истерзанное и изуродованное, торопливо заталкивали в мусоросжигательную печь…

Или преподавательница философии, надеявшаяся и в этом году съездить в Крым, а пока сидевшая на скамеечке в сквере и вскрывавшая конверт, на котором стояла фамилия одной из ее студенток. Конверт оставили ей на кафедре, и преподавательница была уверена, что студенточка опять подсунула деньги за очередной зачет – странно, что в этот раз не из рук в руки – но в конверте оказалось письмо, и прочитав его до конца, преподавательница вдруг резко встала и, скомкав письмо в руке, прямо по газону зашагала к трассе, где шумели, проносясь на большой скорости, машины…

Или молодая журналистка, поверившая в то, во что поверить было невозможно, не ведая, чем обернется ее вера, и умершая год назад в больнице крымского городка…

Или безумный художник, погибший за несколько веков до нее…

Кто?

Неисповедимы пути человеческие.

Мария Барышева
Дарители

 
Я состою из размышлений,
Я состою из старых книг
И новых путаных учений,
Уже издавших первый крик.
Я включена в размах пространства
И суету чужих планет.
Я – часть вселенского убранства,
И пыль со звезд, и тьма и свет.
Мой сон обещан полнолунью,
А страх – безликой суете,
Любовь заполнит ковш колдуньи,
А гнев – пустоты на листе.
Я – воплощенье сумасшествий,
Я – тень потерянных умов.
Я помню вкус побед и бедствий,
Я – жертва тысячам богов.
В моих вопросах нет начала,
В ответах нет последних букв.
Я рождена на стыке правил
И смертью не нарушу круг.
 

Часть 1
ДЕМОН В ПОДАРОК

Нет мирного покоя, кроме того, что дается нам разумом.

Сенека.

Серое. Бессолнечное, беззвездное, безветренное серое. Пахнет дождем, сиренью, жасмином, мoкрой травой, разогретой землей, сосновыми иглами и смолой и с севера легко-легко – морем. Так пахнет во дворах родного города поздней весной, когда сезон штормов уже позади, а сезон суши еще не начался. Но здесь нет ни дождя, ни сирени, ни города, ни моря и неба нет тоже. Только серое. Серый воздух и серая тишина. Под ногами твердое серое – асфальт, широкая и длинная лента, выныривающая из бледно-серого пухлого тумана и в нем же исчезающая. Лента висит в пустоте, и если глянуть вниз, кружится голова и кажется – сорвешься и падать будешь вечно.

Впереди, в тумане движение, и она делает шаг назад, настороженно глядя перед собой. Кто-то идет – сквозь туман просвечивает человеческий силуэт, приближается, и туман, расталкиваемый идущим, колышется, словно мутная вода, разваливается на куски, и наконец из бледно-серого на асфальт ступает невысокая фигура, и клочья тумана тянутся за ней, словно нити прилипшей паутины, не желая отпускать. Это лицо ей знакомо – знакомо с детства, и когда она последний раз видела его, оно было страшным, окровавленным, разбитым, а сейчас оно чистое, только очень бледное. Но этот человек не может сейчас идти ей навстречу, потому что он уже полгода как умер. Наташа невольно делает шаг назад и спрашивает:

– Это сон?

Надя пожимает плечами и отбрасывает на спину светлые вьющиеся волосы.

– А разве это важно?

Она подходит ближе и протягивает руку, и Наташа тоже тянется к ней, но воздух вдруг становится плотным и шершавым, как бумага, и не дает их раскрытым ладоням соприкоснуться, он чуть прогибается, шуршит и не пускает.

– Нельзя, – Надя качает головой. – Теперь мы из разных мест.

– Я так по тебе скучаю.

– Это пройдет, – она слегка улыбается. – Все проходит – сквозь нас и мимо.

– Где мы? – Наташа оглядывается, потом снова смотрит на нее.

– На дороге.

– Опять на дороге? Почему?! Разве я что-то сделала неправильно? – Наташа опускается и кладет ладонь на асфальт, и тот вдруг становится мягким и податливо расползается под ней, влажный, теплый, живой. Она испуганно отдергивает руку. На дороге остается радужный отпечаток ее ладони и пальцев, медленно затягивающийся серым, постепенно исчезая. – Я не понимаю. Я ведь видела ее – видела много раз. Она мертва.

– Та – да. И мы сейчас не на ней. Мы на другой Дороге.

– Но другой Дороги не существует!

– Ты ошибаешься. Она существует, – Надя смотрит на нее печально, но печаль кажется неестественной, как будто нарисованной, словно стоящий перед Наташей человек больше не может испытывать никаких эмоций, забыв, как это делается, и только лицевые мышцы еще что-то помнят и пытаются воспроизвести. – Это твоя Дорога, твоя собственная. Ты сама ее создала. Разница только в том, что она не существует в пространстве и не материальна, до нее нельзя дотронуться. Она существует в тебе. Но, как и той Дороге, ей нужна пища. И она ее получает. И растет.

– Это невозможно!

– Я ведь предупреждала тебя. Помнишь – очарование власти?! Оно губит всех – рано или поздно, и, наверное, нет человека, который способен устоять. Я думала, ты устоишь, но нет – теперь и ты зачарована.

– Нет, – шепчет Наташа, отступая от нее, – нет. Это не так. Я ведь справилась… я справилась… и сейчас справляюсь.

– Поздно, – говорит Надя и отворачивается. Ее плечи под светлым пиджаком печально поникают, и сейчас она больше, чем когда-либо, кажется похожей на призрак. – Слишком поздно. Надо было остановиться еще тогда, в парке. А теперь с каждым промежутком времени нас здесь становится все больше.

– Вас? – удивленно-непонимающе спрашивает Наташа и оглядывается, но не видит ничего – только пустота, только серое и туман, только асфальт и тишь, и та, что говорит с ней, здесь одинока. – Кого вас, Надя?

Надя молчит. Она поднимает руку, небрежно-кокетливым жестом, давно знакомым, перекидывает спутанные пряди волос на плечо и ссутуливается еще больше, словно под их тяжестью, и на светлой ткани ее пиджака вдруг расцветают ослепительно яркие красные пятна – они расползаются, захватывая нитку за ниткой, съедая нежно-светлое.

– Почему ты не можешь просто поверить мне, – говорит она, не поворачиваясь, и Наташа вздрагивает, не отрывая глаз от ее спины, – это не Надин голос – шуршащий, шепелявый, старушечий, чужой. – Тебе всегда хочется каких-то доказательств! А получив, ты тут же начинаешь жалеть, что их потребовала. Ты ведь понимаешь – уже все прекрасно понимаешь.

– Надя, я…

Она поворачивается, и Наташа отшатывается назад, и ей кажется, что вокруг темнеет, и прорастают из серой пустоты раскидистые старые платаны с пожухшей от жары листвой, и слышится вой сирены, и призрачно мелькают синие огни. Глаза Нади смотрят на нее с чужого лица – смотрят нехорошо, упорно, а само лицо – страшная кровавая маска с блестками прилипшего стеклянного крошева, и под разбитыми губами на месте зубов – неровные обломки и дыры. Такой ее подняли с асфальта тогда, в августе двухтысячного, такой она и умерла в больнице несколько часов спустя.

– Что такое? Кровь? – шелестит ее голос. – Моя кровь не на тебе, ее не стоит бояться. Она уйдет – рано или поздно все уйдет, рано или поздно забывается любая кровь.

Надя отворачивается и смотрит в туман, из которого вышла, и Наташа смотрит следом, и чувствует, как по ее коже расползается холод – липкий, серый холод. А из тумана выходят люди, один за одним, распарывая, разгоняя пухлые клочья, ступают на асфальт, обретают цвет, и взгляд, и их шаги становятся слышны. Она оборачивается – убежать – но и с противоположной стороны туман разрывают знакомые лица, плывут к ней. Но на полпути люди останавливаются. Не подходят, не бросаются на нее, не тянут рук. Просто стоят и смотрят. Молча. И Наташа знает, что они ее видят, хотя глаза есть не у всех, но они ее видят. И убежать некуда, и отвернуться некуда, и закрыть глаза не получается, словно у нее нет век. А они смотрят.

Высокая полная женщина с золотыми массивными кольцами на пальцах и рассыпавшимися в беспорядке волосами. Ее розовый халат прорезан во многих местах, и в прорехах видна запекшаяся на порезах кровь. Но самая страшная рана – на шее, рассеченной почти наполовину, – темное отверстие зияет, словно жуткий безгубый рот. Не по-женски короткие и сильные пальцы тоже в крови, но золото колец сияет сквозь нее – чистое, умытое, свежее. Людмила Тимофеевна Ковальчук. Первая, кто заплатил. Вот и ее сын, Борька, стоит рядом со свернутой и сломанной от страшного удара шеей и разбитым лицом, – первый, кто был нарисован. После того, как Наташа сказала себе, что никогда больше не будет рисовать.

Измайловы – стоят строго, торжественно, под руку, словно на свадебной фотографии старых лет. Григорий слегка склонил голову набок, и ран от стамески почти не видно, но лицо – как застарелый кровоподтек, сине-зеленое, распухшее. С халата и волос Ольги течет вода – теплая, мыльная, и она улыбается белыми губами, к которым прилипли синеватые крупинки нерастворившегося стирального порошка.

С трудом сдерживая крик, Наташа отворачивается и натыкается на взгляд Нины Федоровны Лешко. Врач, широко раскрыв глаза, беззвучно что-то говорит, словно молится. Ее ладони аккуратно сложены на животе, закрывая рукоять ножа, всаженного Гансом. И сам Ганс тут же, но смотрит не на Наташу, а на свою грудь между полами полурасстегнутой кожаной куртки, где темнеет небольшое отверстие от пули. Несмотря на ужас, Наташе странно видеть его – он чужой на этой экспозиции, как и двое других парней – один светловолосый, со сломанным носом и распоротой шеей, другой – приземистый и коренастый, с разбитым кадыком. Сема и Чалый – кажется, так их кто-то когда-то называл. А может и по-другому – это, в сущности, было не так уж важно и смотреть на них тоже было совершенно неважно. Куда как важнее было смотреть на Огаровых – надменную красавицу Катю и ее мужа Игоря – оба стояли странно скрючившись – не получалось принять другую позу телам, изломанным падением с девятого этажа. Важнее было смотреть на жуткое обгорелое существо без лица, без глаз, без кожи, только спекшееся обугленное мясо, посеревшие зубы, окаймленные остатками растянутых в улыбке губ – это должен был быть Илья Павлович Шестаков, чья машина врезалась в бензовоз. Олег Долгушин, утонувший в море, мокрый и холодный, лицо и кисти рук чуть блестят от соли, кое-где маленькие рыбьи укусы. А еще… высокая худощавая брюнетка с окровавленным ртом и искаженным от удушья лицом и мужчина среднего возраста со смешной прической-«ежиком» – его лоб разворочен пулей. Элина Нарышкина-Киреева и Аристарх Кужавский… Но этого быть не может, они не должны здесь находиться – ведь еще совсем недавно они были живы. Да, это действительно сон – во снах всегда все наоборот, все алогично, все неправильно и страшно.

Она оглядывается, ища Надю, но та затерялась где-то в толпе. А люди все продолжают и продолжают выходить из тумана, и на асфальтовой ленте становится все теснее. Наташа уже не может разобрать, где живые, а где мертвые – на всех кровь, у всех холодные, застывшие лица, все перемешались друг с другом и все внимательно смотрят на нее, и в серой тишине слышатся только звук шагов, да шуршание одежды. Бок о бок стоят люди, которых Наташа рисовала, и люди, которых она никогда не видела раньше. Обнявшись, стоят четыре незнакомых женщины возрастом под сорок – их шеи изуродованы, и на них болтаются обрывки колючей проволоки. Неподалеку другая группа, тоже совершенно незнакомая – пятеро мужчин и две женщины. У одного из мужчин нет лица, а у женщины постарше голова повернута почти на сто восемьдесят градусов, и, чтобы видеть Наташу, ей приходится стоять к ней спиной.

Ее сердце вдруг сжимается, рванувшись острой и горькой болью – из тумана выходит Вита, такая же бледная, как и большинство здесь. Она подходит к этой группе, кладет ладонь на предплечье одному из мужчин и устремляет на Наташу равнодушный застывший взгляд, скривив распухшие разбитые губы в полупрезрительной-полуболезненной гримасе, дыша странно, с присвистом. С другой стороны подходит Схимник и останавливается, засунув руки в карманы брюк. Он без рубашки, и его грудь прострелена во многих местах. Рядом с ним становится Слава с забинтованной головой – темная кровь пропитала повязку и течет по шее узкой лентой. На своих ногах, без помощи костылей или инвалидной коляски выходит Костя Лешко и тоже встает рядом, и тоже смотрит. И мать. И тетя Лина. Все смотрят – ждут чего-то.

– Нет, – шепчет Наташа и пытается юркнуть в туман – неважно, что там, лишь бы не видеть этих упорных, безжалостных, обвиняющих глаз. Но едва она делает движение, как множество рук протягивается к ней. Она не чувствует их прикосновений, но что-то сильно, хоть и деликатно, отталкивает ее на прежнее место – снова под взгляды. И тут Наташа наконец-то вновь видит перед собой окровавленное лицо с осколками стекла, слипшиеся от крови волосы и заставляет себя произнести имя:

– Надя.

– Страшно, правда? – холодно говорит существо, бывшее когда-то Надей. – А может больно? А может прекрасно? Мощно? Величественно? Очаровывает? Ведь все твое. Все – от тебя.

– Я ничего не понимаю, – она старается не смотреть по сторонам. – Я многих здесь и не знаю. И остальные… ведь они были живы. Неужели они все умерли?! Этого ведь не может быть! Разве они уже умерли?! Ведь они выглядят… мертвыми…

Надя пожимает плечами.

– Кто-то умер, кто-то жив, но скоро умрет, кто-то останется жить… Я не знаю. Ведь это ты пишешь полотно, а я всего лишь экскурсовод. Здесь все зависит от тебя. От них, конечно, тоже, но в основном, от тебя.

– Какое еще полотно, Надя?! Я ведь рисовала только некоторых из них. Я никогда не рисовала Славу! И Виту! И маму! И это чудовище с монашеской кличкой! А эти – я вообще их не знаю.

– Это верно. Но полотно, о котором я говорю, особенное. Все эти люди так или иначе соприкоснулись с тобой – напрямую или через других людей. И теперь они больше не о т д е л ь н ы е, понимаешь? Они – ч а с т ь. Часть новой Дороги. Часть полотна. И этого никогда не случилось бы, если б ты не начала снова рисовать.

– Но я больше не рисую! – с отчаянием произносит Наташа, глядя на подругу. Та теперь больше не печальна. В ее голосе и глазах остались только цинизм и полупрезрительная, жестокая жалость. Она смотрит на нее с осознанной усмешкой. Она права.

– Временно, милая, лишь временно. Тебя ни разу не хватило надолго.

– Обстоятельства…

– Оправдываться всегда проще, чем признать ошибки, – Надя отступает от нее к остальным, так что Наташа остается одна на небольшом свободном пятачке асфальта. – И теперь… одна картина у тебя ведь все-таки осталась. И ты смотришь на нее, правда? Каждый день ты смотришь на нее. И каждый раз смотреть на нее все слаще. И голоднее. И огонь – ах, этот огонь! Так хочется сгореть в нем, правда?

Говоря, существо опускает глаза. Наташа машинально делает то же самое и с ужасом видит, что ее правая рука горит. Вскрикнув, она хлопает горящей рукой по одежде, стараясь сбить пламя, но почти сразу перестает и удивленно застывает, вытянув ее перед собой. Огонь не жжет, даже не греет, и от него по пальцам течет только восхитительный щекочущий холод, да и само пламя странного темно-синего шелкового цвета. И чем дольше она на него смотрит, тем прекрасней кажется огонь, и чем дольше она его ощущает, тем сильнее хочется, чтобы сапфировое пламя охватило ее всю, добралось до сердца, до мозга, загорелось под веками, и тогда весь этот ужас пропадет, и вина и боль сгорят – будет только синий, холодный покой… Но для этого надо…