Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

Наташа вдруг засмеялась. Не глядя на своего двойника, она смеялась – все громче и громче, и все вокруг вдруг словно заколебалось, затягиваясь грязно-серым туманом.

– Ты уже не можешь меня убить! Картина здесь и картина там, и обе они сейчас замыкаются на мне, как восьмерка. Если они убьют меня, то в той картине останется обрывок, а другая часть просто исчезнет, и ты ничего не получишь. А я знаю, что ты хочешь получить. Два творца, вернее, два дара, две способности удерживать, ловить… но ни одна способность не сможет удержать сама себя! Так случилось с картиной Неволина и так же будет с моей, и когда все то, что там уже есть, да еще и мой дар, вырвется – все перемешается, и произойдет катастрофа! Абсолютная свобода! Это заманчиво! Я-то думала, что ты убивала моих друзей лишь для того, чтобы я осталась в неведении, но ты хотела, чтобы я пришла отомстить! Только так ты могла получить меня в полной силе – через мою собственную картину! Если бы я просто умерла на дороге – это было бы не совсем то! И ведь ты колебалась – даже сейчас ты колебалась – ты понимала, какой это риск для тебя! И ты была права! Очарование власти сгубило всех, и меня тоже, но оно сгубило и тебя, Дорога!

В быстро сгущавшемся тумане она увидела, как Слава склонился над плечом той Наташи, внимательно вглядываясь в картину, а потом вдруг резко обернулся – как раз вовремя, чтобы увернуться от удара бутылки одного из парней, но тотчас же все остальные набросились на него. И прежде, чем все утонуло в грязно-серой пустоте, она успела не столько увидеть, сколько понять, что там произошло что-то еще. А потом рвавшееся из нее существо вдруг обмякло, и она дернула его к себе, принимая в объятия, и вторая сущность нырнула в нее, растворилась в ней и наполнила ее собой, и словно взорвалась в ней, и это было так прекрасно! И так прекрасно было слышать слившиеся в единый вопль ужаса крики обманутых существ Дороги, и видеть, как они летят навстречу, летят в нее, и прекрасно было пропускать их сквозь себя, низвергая в пустоту, и чувствовать, чувствовать…

… и я заходил в дома и брал…

…боль, больше боли… так приятно…

… мои руки в крови…и она течет по всему…

…золото…и больше, больше… и я утону в нем…

… обнаженная плоть… и эти груди… еще…

… бейте же их, бейте до костей…

… и втаптывать в грязь, и никто не посмеет меня…

…только я…только я… и умрет…

…эти козлы вместе с Земцовым больше…

…пусть будут…

Сгустки чужой тьмы пролетали сквозь нее, и она кричала, и она была Дорогой, и Дорога была ею, и чувства, и ощущения, и снова Вселенные цветов, и желтое пространство, и красное время, и зеленое сознание, и звуки-цвета – и все в пустоту, в пустоту…

* * *

Перед глазами в бледном тумане плавало чье-то лицо. Оно было очень знакомым, но Наташа никак не могла вспомнить, кому оно принадлежит. Лицо ассоциировалось с чем-то очень далеким, полузабытым, из другого мира – родного, но давно покинутого. Она моргнула, напряглась и вспомнила имя.

– Славка?!!

– Елки! – воскликнул изумленный голос, и Наташа почувствовала на плечах прикосновение чужих ладоней. – Наташка! Что – все?!!

– Все? – непонимающе переспросила она и снова моргнула.

Высокое ярко-голубое небо. Старые платаны шелестят на теплом ветру. Запах ранней городской осени. Вдалеке – смех, музыка, шум машин, кто-то шепчется рядом. Твердая почва под ногами, трава, над травой порхают капустницы и крапивницы, взмахивая небрежно тонкими крыльями. Где-то рядом жужжит пчела. Резко тянет сигаретным дымом. И обычные человеческие голоса – как сладкая мелодия – мелодия звуков – не цветов. Все привычное, все свое, все родное.

– Что это? – удивленно-испуганно спросили сзади. Потом кто-то вскрикнул, и Наташа услышала отчетливый звук удара, а потом Слава закричал у нее над ухом:

– Вы что делаете – обалдели совсем?!!

Она повела глазами в сторону и увидела…

Картина

Мольберт с холстом…

Моя картина завершена!

Это было или нет?! Эти крики, эти существа, Неволин… Но здесь картина, и в ней…

Смотри на меня! Тебе все удалось… ты доказала… твоя сила… им страшно, они слабы – это ведь так приятно, правда? Так приятно, и все они будут… и если ты выпустишь меня…

С отчаянным усилием, словно разрывая опутавшую ее невидимую, но очень прочную паутину, Наташа отвернулась от картины, которая шептала, пела, тянула в себя, растворяла, повелевая…

Вокруг нее стояли люди – и нанятые Славой, и просто праздно любопытствующие – и ей вдруг показалось, что она все еще на Дороге – хоть эти люди и не имели никаких физических аномалий, но их лица были странными, застывшими, и на них медленно разгоралось нечто особенное…

…обнажают в нашем подсознании все самое темное, что мы всегда так старательно прячем даже от самих себя.

Они неотрывно смотрели мимо – на полотно – смотрели так, словно от этого зависела их жизнь. Смотрели все – и только двое мужчин – один в рабочей одежде, другой в шортах и майке – хрипя, катались в пыли, вцепившись друг другу в горло. На них никто не обращал внимания.

– Нет, не смотрите! – крикнула Наташа, заслоняя собой картину. – Ради бога, не смотрите! Славка, закрой ее! Закрой! Только не смотри на нее!!!

Она услышала за спиной шорох, какую-то возню, и в тот же момент одна из женщин вдруг резко согнулась, словно кто-то ударил ее в живот, и ее вырвало на свеже-зеленую траву. Несколько человек отошли чуть в сторону, чтобы снова увидеть картину, заслоненную Наташиной спиной, и другая женщина средних лет, едва ее взгляд снова упал на полотно, растянула губы в безумной улыбке и громко, хрипло захохотала.

– Серега, снимай рубаху! – крикнул сзади Славин голос испуганно и нетерпеливо. – Быстрей давай!!!

Стоявший рядом с хохочущей женщиной подросток повернулся и, улыбаясь, со всей силы ударил ее по лицу. Женщина, на мгновение захлебнувшись смехом, отлетела назад и рухнула на траву. Наташа взвыла и прижала к виску онемевшие пальцы правой руки, чувствуя, как что-то назойливо копошится у нее в мозгу, пытаясь прорваться в самую глубь.

…жалкие, ничтожные людишки, они не понимают, что я могу…

И вдруг все кончилось, наваждение исчезло, и остались только люди, недоуменно глядящие друг на друга. Потом кто-то испуганно и смачно выругался. Ударивший женщину подросток сделал несколько шагов вперед, потом круто развернулся и умчался прочь. Дравшиеся, моргая, точно только что очнулись от долгого сна, поднимались с земли, отряхивая брюки. Женщина, недавно заходившаяся хохотом, сидела на земле и тихо плакала, вытирая кровь с разбитой губы.

– Господи, простите, – прошептала Наташа, опуская руку. – Простите меня.

– Где ключи! – чья-то рука сильно встряхнула ее за плечо. – Наташка, где твои ключи! А, черт! Они же у меня! Серега, присмотри за ней, я сейчас! И разгони эту массовку, ради бога!

Наташа услышала быстрый топот бегущих ног, и тотчас последние агонизирующие подергивания чужой воли у нее в мозгу исчезли. Она закрыла глаза ладонью, тяжело дыша.

– Ну, давайте! Что – у вас дел никаких нету что ли?!! – кричал рядом невидимый Серега. – Все, граждане, шоу финишнулось! Давайте, разбредайтесь! Никогда не видели, как картинки малюют! Все, расходимся! Дорожные работы! Тебе, мужик, что – особое приглашение нужно?!

– Я щас в милицию позвоню! – сказал кто-то.

– Маме своей позвони! Я милиция, дальше что?! Ты лучше б женщине помог, активист, блин! Чего ты с этим-то сцепился?! Обзор застил?!

– Да я же…

Она перестала слушать и повернулась. Перед ней стоял пустой мольберт. Наташа протянула к нему руку, потом резко отдернула, обошла мольберт и направилась к дороге. Ноги слушались плохо и почти не чувствовались, словно она простояла целую вечность, но Наташа упрямо шла вперед. Идти было недалеко. Она должна была убедиться.

Наташа приподняла веревку с красными лоскутками, преградившую путь, нагнулась, перешагнула через бордюр и оказалась на дороге. Посмотрела вдаль, куда убегала пыльная серая лента, сделала несколько неуверенных шагов, а потом ее ноги подкосились, и она рухнула на колени, пачкая подол выходного сарафана. Теперь это было уже все равно – все было все равно. Ни звука, ни движения, и в горячем асфальте под ее коленями не было ничего, кроме тепла осеннего солнца. Бал окончился. Она была дома. А дорога была просто дорогой, не знающей ни чувств, ни голода. Пустой вольер, покинутый хищниками. Голый асфальт в выбоинах и трещинах. Все.

С легким шелестом на дорогу упал съежившийся от жары платановый лист. Наташа протянула руку и прижала лист к асфальту, и лист тихо хрустнул.

– Это было? – шепнула она кому-то. – Что же было?

– Эй, тебе плохо что ли? – спросили у нее над ухом. Наташа подняла голову, потом лениво качнула ею.

– Нет, – сказала она. – Мне хорошо. Мне очень хорошо. А я вас знаю – вы из милиции. Вы приезжали тогда сюда – на аварию, помните?

– Да, – мужчина, облаченный в одни брюки, присел на корточки рядом с ней, – было дело. Слушай, так тебе точно нормально?

– Да, спасибо.

– Удивительно, – он покачал головой и рассеянно почесал голую вспотевшую грудь. – Тогда слушай, я конечно, ну… Славка конечно… Может, ты объяснишь мне, что это сейчас было? Что вообще тут было – что-то не понял я ни хрена. Я никогда не видел, чтобы так картины рисовали… и чтобы такие картины! И чего народ друг на друга набросился? Я из Славки, конечно, вытрясу… Но, может, ты сама мне скажешь?

Наташа снова покачала головой и, прищурившись, посмотрела на небо, перечеркнутое ветвями платанов.

– Это было приобщение к искусству, – пробормотала она и засмеялась.

– Ага! – произнес мужчина, очевидно сделав для себя какой-то вывод – вряд ли в пользу Наташиного психического здоровья. Ей же было все равно.

– Слушай, Серега, отстань ты от нее! – резко произнес над ней Славин голос. – Я ж тебе сказал – приглядывай! Почему она на дороге сидит?! Иди, разберись с народом.

– Да ей в больницу надо – ты посмотри на нее!

– Разберемся!

– Ты лучше объясни…

– Разберемся! – голос Славы зазвучал резче. – Потом, Серега, все потом. Иди!

Он опустился рядом с Наташей.

– Ну? – спросил тихо, потом тронул за плечо. – Ну, ты как?

– Где картина?

– У тебя дома – как договаривались. Наташ, все… закончилось? Оно уже все там?

– Да. Что у тебя с лицом?

Слава сморщился и осторожно дотронулся до четырех подсохших царапин на левой щеке.

– Да ерунда. Пока ты работала, тут несколько студентов взбесились… Одна девчонка прямо как кошка – вот, полоснула… Ну, я примерно понял, из-за чего это – ребята проглядели, пустили их на дорогу, – он тихо засмеялся. – Елки, как эти студенты потом извинялись, я даже засмущался… Пива принесли. Они-то, бедняги, так ничего и не поняли – говорят, какое-то помутнение рассудка – от жары наверное. Ну ничего, хотя, конечно, неприятно – и девчонка эта когтистая, да и парнишка один чуть разбитую бутылку мне в шею не… Да, ладно, чего теперь-то. Но ты… Я никогда такого не видел!

– А сколько времени-то сейчас? – Наташа снова посмотрела на небо, на высоко стоящее солнце. – Часа два, да? Быстро я управилась.

– А?! – вырвалось у Славы, потом он отвернулся и пробормотал: – Да, дела!

– Ты что? – с тревогой спросила она, разминая затекшие от работы пальцы, и Слава искоса взглянул на нее.

– Да, заработалась ты на славу, лапа! Сколько времени!.. Ты и вправду не знаешь?! Четыре дня прошло!

– Не может быть?! – воскликнула Наташа, побледнев. – Мне казалось, час, не больше! Мне сейчас даже кажется, что ничего и не было… что вообще времени не было.

– Зато я тут время хорошо ощущал! – в его голосе появилось легкое ехидство, потом он снова повторил изумленно: – Я никогда такого не видел. Ты стояла, рисовала, как одержимая, ни на что не реагировала, словно в трансе… Как ты ночью-то видела, я не понимаю?! Народ тут в две смены стоял, у меня уже круги перед глазами, не соображаю ничего… месяц теперь отсыпаться буду… Но ты-то как?! Как это вообще возможно?! Ленка, знакомая моя, медсестра, тебе несколько уколов вкатила… что-то там – глюкоза, хлористый… и ты ничего не почувствовала, ничего, ты просто вот так стояла и рисовала, рисовала… ты даже, – он вдруг густо покраснел, – ну, это… в общем, не хотелось тебе никуда! Как это возможно?! Тебя словно и не было здесь!

– Меня и не было, – подтвердила она глухо, глядя на асфальт и вспоминая лица, далекого предка, вселенные цвета… Было все это на самом деле… или все – лишь ярчайшая галлюцинация длиной в четыре дня? Ответа на этот вопрос она не получит никогда… возможно только, если взглянет на свою картину. Но делать этого нельзя.

– Ладно, – резко сказал Слава, – все это потом. Давай, я отведу тебя домой. Пашки еще нет… Ленка тебя осмотрит, скажет, что нам с тобой дальше делать. Давай уйдем, Наташ. И тебе здесь незачем сидеть… и люди, понимаешь? Люди-то задают вопросы… Я не знаю, что теперь делать, я не знаю пока, что им сказать. Сможешь встать?

Наташа медленно поднялась, опираясь на Славину руку. На глаза ей упала прядь волос, она недовольно тряхнула головой, чтобы отбросить волосы назад, но тут же, вздрогнув, перекинула волосы обратно, растерянно глядя на пепельно-серебристую, словно припорошенную инеем прядь.

– Мои волосы, – прошептала она и пропустила прядь сквозь сжатые пальцы, словно это могло стереть чужой цвет и вернуть прежний, каштаново-рыжеватый. – Слава, мои волосы!

Слава молча обнял ее, прижимая лицо к своему плечу и заставляя замолчать, и она наконец-то дала волю слезам, чувствуя ужас и какое-то омертвелое равнодушие одновременно. Дорога вырвала из ее жизни четыре дня и состарила на много лет – и дело тут было не только в поседевших волосах.

– Я не хотел тебе сейчас говорить, – сказал он. – Ну, не расстраивайся – это всего лишь волосы, да и то треть головы. Перестань, хуже ты от этого не стала. Ну, подумаешь, покрасишь – большое дело! Ты же такое сотворила, а о волосах печалишься! Ерунда это все, Натаха!

– Вот именно – сотворила! – она вырвалась и замотала головой. – Боже мой, Слава, я не знаю… Может нам еще только предстоит понять, что я сотворила на самом деле!

– Но дорога-то в картине? – осторожно спросил Слава. – Ты же сама сказала.

– Вот именно, в картине, – Наташа вздрогнула, вспомнив что-то, и внимательно посмотрела на Славу. – Послушай, помнишь, та компания на тебя накинулась? Помнишь, ты тогда подошел ко мне и вдруг обернулся. Почему? Что тогда случилось?

– Я увидел твое лицо на картине… увидел тебя, – Слава замялся. – Ну, не знаю… но почему-то мне показалось, что ты… словно что-то сейчас случится… словно ты предупреждаешь о чем-то. Так и вышло.

– А потом?

– Потом ты себя стерла, что-то другое нарисовала. А что?

– Тогда понятно, – пробормотала она. – Тогда понятно. Отведи меня домой, Слава. Здесь все закончено. Отведи меня домой и как можно быстрее. Теперь я и в самом деле чувствую, что прошло четыре дня. У-ух! Отведи меня домой!

– А где теперь твой дом?

– Не знаю, – Наташа вздохнула и обернулась, посмотрела на исчезавшую вдали дорогу, потом повторила: – Не знаю.

* * *

Погода на День города была солнечной, мягко теплой, прозрачной, праздничной – словно природа сама расщедрилась городу на подарок, заперев где-то ветер, тучи и холод и слегка приглушив жар солнца. И город принял подарок с благодарностью и пользовался им вовсю – город праздновал от души, веселясь на много дней вперед. Гладкое море сверкало огромным искрящимся бриллиантом, и отовсюду летела музыка – и магнитофонная, и живая – строгая духовая и простецки-народная, и всюду гуляли люди, разговаривая и смеясь – тоже по-праздничному.

Наташа облюбовала себе одну из множества скамеек под высокими акациями и блаженствовала, то разглядывая нарядных прохожих, то наблюдая, как на небольшой площадке неподалеку мальчишки и девчонки, не старше тринадцати лет – красивые, изящные, в танцевальных костюмах – лихо отплясывают латиноамериканский танец. Стремительно мелькали голые ноги и улыбающиеся, захваченные танцем лица, стучали каблуки, и рассыпалась горохом солнечная, экзотическая музыка. Зрелище было чудесным и удивительно ярким, резко контрастируя с тем, что Наташе до сих пор доводилось видеть, и она невольно улыбалась, раздумывая над тем, что ей делать дальше.

Прошло четыре дня. Она снова работала в своем павильоне, но знала, что это уже ненадолго. И не из-за того, что Виктор Николаевич теперь косился на нее с подозрением, ожидая либо нового грабежа, либо новых травм, которые бы в самый неподходящий момент помешали ее работоспособности, – прежняя жизнь теперь казалась ей чужой одеждой, которая уже не по размеру. Следовало понять, какой ее одежда должна быть теперь.

После разговора с Пашей – сложного и достаточно мучительного для обоих, потому что один из них никак не мог понять, почему его бросают, а другой – почему его никак не могут отпустить – она отвезла все свои вещи на старую квартиру – до тех пор, пока не сможет снять где-нибудь комнату. Место для нее было только в комнате Дмитрия Алексеевича, но жить в опустевшем логове деда было жутко и больно. Большой сундук-идол стоял запертым на ключ, и так должно было быть всегда. И теперь, всю жизнь Наташе предстояло, сменив на этом посту деда, охранять старые и зловещие неволинские сокровища.

Картину с заключенной в ней Дорогой Слава забрал во, как он выразился, «временно надежное место». Но это было ненадолго.

После того, как в тот день Слава отвез Наташу домой, к матери, он больше не появлялся, не звонил, и это было больней всего – теперь, кроме матери, он оставался единственным родным человеком – помимо всего человеком, которого она уважала и которому теперь доверяла безраздельно. Но Наташа понимала, что обвинять Славу в этом не только бессмысленно, но даже несправедливо. Он сделал очень много, и она была глубоко благодарна ему. Но теперь… что теперь? – у Славы была своя жизнь, да и после того, что узнал о Наташе и обо всем, что было с ней связано, – более того, непосредственно с этим соприкоснулся – глупо было бы рассчитывать на какие-то дружеские отношения. Наташа была опасна и знала это. А оттого ей было особенно горько.

Сегодня был ее рабочий день, но на праздник отчаянно и жалобно напрашивалась отработать сменщица Таня, дабы осчастливить подарками «зайчика-Колюнчика», и Наташа, для виду поломавшись, уступила с радостью. Даже если бы и не Таня, она бы сегодня все равно ушла. Она должна была оказаться на бульваре. Этот день был обещан, и она не имела права нарушить обещание, пусть даже и того, кому оно было дано, уже нет. И теперь Наташа сидела и думала.

Она понимала, что может сделать многое и может не сделать ничего. Прошлая жизнь временами вспоминалась как странный мучительный сон, и Надя, дед, Лактионов не умерли – они словно просто исчезли, как исчезают все сновидения – исчезли, как только она открыла глаза на этой скамейке, среди музыки и людского говора, среди ранней осени – времени, исполненном удивительной философской мудрости и мягкой печали, времени-границе, когда за спиной беззаботное солнце, а впереди короткие белые холодные дни. И это было символично – сейчас она тоже находилась на границе – нужно делать выбор. Да, она может сделать много хорошего, но может и натворить много бед, как прадед, как дед, как даже Надя, поддавшись очарованию собственной власти над чьими-то жизнями и посчитав себя богом. И, если она будет постоянно погружаться в чужое зло, в чужую грязь, где гарантия, что она не растворится в этом? И время – так мало времени, а жизнь хрупка – не сегодня-завтра она может оборваться или оказаться у кого-нибудь в подчинении, как это уже было с Пашей. Нет гарантий. Гарантий вообще не существует – это какое-то смешное, искусственное понятие, которым прикрывают нечто зыбкое и опасное.

Наташа поежилась, неожиданно почувствовав чей-то пристальный тяжелый взгляд, и чуть повернула голову. На соседней скамейке сидел невысокий полный мужчина и смотрел на нее изучающе, мрачно и слегка встревоженно, словно на опасное животное, хотя, возможно, ей это только казалось – теперь она с подозрением относилась ко всем людям, зная, что может таиться в глубине их душ. Раньше она видела вокруг покупателей, теперь она видела келет.

Поддавшись неожиданному озорному порыву, она по-детски скорчила щуплому рожу, и мужчина, чопорно поджав губы, отвернулся, перенеся свой тяжелый взгляд на танцующих. Ей это показалось очень смешным, хотя легкая тревога осталась – на ярком цветном полотне праздника человек странным образом походил на пусть и маленькое, но уродливое пятно грязи. Ну, что ж, не всем в праздник удается оставить дома плохое настроение или скверную натуру.

– Сидим?

Вздрогнув, она обернулась и улыбнулась удивленно и радостно.

– Привет!

– И тебе привет! Скамейкой поделишься? – не дожидаясь ответа, Слава сел рядом, снял солнечные очки и, закинув руки за голову, с наслаждением потянулся, хрустнув суставами. – Э-эх, хорошо-то как, душевно! Ишь, как выплясывают-то, а?! Пойти, что ли, присоединиться, вспомнить молодость?! Да нет, еще напугаю детей, пожалуй!

– Как ты тут оказался? – спросила Наташа, и Слава, продолжая смотреть на небо, лениво улыбнулся.

– На троллейбусе приехал. Так и знал, что найду тебя здесь. Думаю: сидит она сейчас посреди праздника и решает: что же ей делать дальше, как жить, в какую сторону склониться – ведь она может принести много пользы, но может принести и много вреда.

Он посмотрел на Наташу и, увидев, как изменилось ее лицо, засмеялся.

– Да, подруга, похоже, ты так сильно обожглась на Пашке, что настроилась теперь всех мужиков считать козлами и сволочами, а также абсолютными кретинами. Это неправильно, лапа. Ты и сама это поймешь…позже. Крайностей не бывает, и, как художник, ты знаешь, что истинные цвета – это смешанные цвета. Все проходит… Все пройдет. А ты, я смотрю, покрасилась?

– Да, – Наташа провела рукой по волосам. – Как тебе – ничего?

Слава прищурился с видом знатока.

– Я бы сказал, что этот цвет хорошего темного пива на ярком солнце очень тебе к лицу. Как, а?! Нет, серьезно, Наташ, очень хорошо, и сама ты выглядишь уже получше, – он задумчиво потер щеку, с которой еще не сошли длинные царапины. – Я попрощаться пришел.

– Попрощаться? – переспросила Наташа упавшим голосом, и Слава, взглянув на нее, недоуменно приподнял брови.

– Ну да. Я же завтра в Красноярск уезжаю – забыла? Повезу на сохранение твое творение. Будет оно, Натаха, лежать в серьезном музее – называется атомное убежище. Все уже обговорено, договорено – все. И поэтому, меня долго не будет. Вот и все. А ты что подумала? Что я собираюсь сбежать как можно дальше?

– Это было бы разумно, – глухо ответила она.

– Возможно. Даже скорее всего. Ну, так уж сложилось, что я – человек неразумный, хоть и называюсь гомо сапиенс, как и прочие. Кроме того, разумное не всегда правильно с другой точки зрения, которая к разуму не имеет никакого отношения, – Слава помолчал, разглядывая танцующих, потом добавил. – Я вернусь, лапа, ну что ты. Нельзя же тебя одну оставлять.

– Потому что я такая? – спросила Наташа, отвернувшись. Слава наклонился и звонко шлепнул ее по колену.

– Какая такая? С такими классными ногами?!

– Не дури! – она отдернула ногу и сердито одернула юбку.

– Ну, – Слава пожал плечами, – если не дурить… Да, я думал об этом, много думал. Это, конечно, соблазнительно – использовать то, чем ты владеешь… но… нельзя избавить людей от них самих. Это утопия. Ничто не берется ниоткуда и не исчезает в никуда. По сути дела, ты ведь дар человечеству, Наташка, но и одновременно проклятие. И тебе будет очень сложно теперь жить в этом мире, где не живут, а выживают, причем очень часто за счет других, и герои не те, кто поступает правильно, а те, кто поступает выгодно. Я тебе скажу одну вещь, только ты не обижайся ладно? Ты ведь очень слабовольная, тобой нетрудно управлять – даже сейчас тобой нетрудно управлять. И если ты попадешь в умелые, но злые руки – ты представляешь, что будет? Ты ведь можешь стать идеальным убийцей. Ведь доказать твою вину, равно как и вину того, кто тебя наймет, совершенно невозможно. И кончится это может катастрофой, как случилось с твоим прадедом. Тебе опасно рисовать и, кстати, в городе тоже оставаться опасно – ведь то, что мы сделали, вряд ли прошло незаметно. Так что, когда я вернусь, придется нам что-то решать. Но рисовать тебе…

– Но не могу не рисовать, Слава, понимаешь! Ведь это для меня как воздух, а как жить, не дыша?

Слава посмотрел на танцующих и кивнул.

– Красиво, правда? Почему бы тебе не рисовать что-то вроде этого? Что-то хорошее?

Наташа хотела ответить, что это невозможно, что картины о хорошем получатся пустыми и бездарными, что это не для нее, но вместо этого спросила:

– Слава, помнишь, я показывала тебе ту старую картину? Когда ты еще стекло разбил? Ты можешь мне сказать, что ты тогда почувствовал?

Слава напрягся, и его лицо помрачнело.

– Что почувствовал?.. – он задумался. – Не знаю… помню, словно какой-то страшный сон… словно я задыхался. Помню чье-то лицо… А потом я… Нет, не помню!

– Ты хотел убить меня?

Слава медленно повернул к ней побледневшее лицо, а потом так же медленно надел солнечные очки, словно спрятавшись за ними.

– Что?

– Пожалуйста, Слава.

Он задумался, потом протянул руку, спустил очки на нос, и взглянул на нее поверх темных стекол.

– Да, – ответил он. – Ты боишься?

Наташа покачала головой и улыбнулась.

– Теперь нет. Спасибо, что признался, – она потянулась и сняла с него очки, потом тепло сказала. – Как хорошо, Славка, что ты есть!

– Я тоже так думаю, – серьезно произнес он. – Ну, что ж, раз с недомолвками покончено, давай начнем праздновать. Все-таки на праздник пришли – нужно соответствовать. Ага?

Слава протянул ей раскрытую ладонь, и Наташа с чувством ее пожала, смеясь и теперь и в самом деле чувствуя, что находится среди праздника.

– Итак, стороны заключили мирный договор, но любой договор для крепости следует полить проклятым алкоголем, – заметил Слава и поднялся. – Э-эх, русская душа! Без этого дела нет дела, и уж ты, как подневольный распространитель этого дела, понимаешь, да? Будешь пиво?

Она кивнула, незаметно потирая друг о друга зудящие пальцы правой руки. Им хотелось работы. Им отчаянно, до боли хотелось работы. А тут столько натур вокруг, столько… Повелевать, повелевать – это ведь так приятно… В сумке есть блокнот, есть карандаш… нужно вытащить… нужно работать… Наташа крепко сжала кулак, словно поймав кого-то, и сказала:

– Только холодного.

– Ладно, жди!

Слава повернулся, но едва он отошел от скамейки на несколько шагов, как Наташа окликнула его:

– Слава!

Он остановился и взглянул на нее.

– Что?

– Да нет, ничего.

– Просто «Слава»?

– Да.

– Хорошо, – сказал он, словно что-то понял и согласился с этим. – Очень хорошо.

Наташа молча проводила его взглядом, потом огляделась. Щуплый человек, сидевший по соседству, исчез бесследно, словно его никогда и не было, и теперь уже ничто не портило картину праздника. Завтра придется думать о другом, завтра придется что-то решать, а сегодня пусть будет праздник. Хорошая погода, вокруг веселье, улыбки и музыка, рядом друг, мертвые отпущены на свободу…

Наташа почувствовала чье-то мягкое прикосновение и опустила глаза. Рядом, внизу, сидела лохматая остроухая дворняжка, положив ей на колено бородатую морду, расплывшуюся в умильно-просящем выражении. Большие темные глаза, мастерски переполненные присущими только собакам вселенской печалью и молчаливым укором, смотрели пристально и со знанием дела. Собака была удивительно похожа на Дика, и на мгновение Наташе даже показалось, что это был он.

– Тебе чего, собака? – деловито спросила она. Дворняжка хлопнула хвостом по земле и высунула розовый язык, отчего приобрела нахально-насмешливый вид. Потом вдруг вспрыгнула на скамейку и устроилась на ней, продолжая внимательно разглядывать Наташу. Та протянула руку и погладила жесткую свалявшуюся шерсть.

– Ну, что ж, посмотрим, – сказала она, неизвестно к кому обращаясь.

Собака и человек внимательно смотрели друг от друга, а над ними неслышно шелестели акации, кружилась музыка, и солнце медленно и незаметно пробиралось по извечному пути к вечеру, и кругом бродили люди – беззаботно и неторопливо, и шумные дороги были далеко отсюда.