Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

Это все ставит на свои места, не правда ли? Неволин ошибся самую малость. Не сын. Дочь.

Снова, как мне этого не хотелось, пришлось использовать папины связи. Но это того стоило. Версия, которую я проверяла, казалась мне совершенно фантастической, но именно она и оказалась верной. Я до сих пор не могу поверить в то, что прочитала в этих старых бумажках. Этого не может быть. Я не хочу, чтобы это было правдой. Я никогда…

– Это неправда, – прошептала Наташа и встала, держа книжку в руках и глядя на исписанную страницу, словно в кривое зеркало. – Ты врешь мне! Зачем ты так врешь мне?!

Страница с легким шелестом качнулась взад-вперед, словно не соглашаясь с ней, и Наташе снова бросились в глаза слова, выведенные особенно крупно:

Не сын. Дочь.

– Неправда!!! – крикнула Наташа и швырнула книжку в стену. Раздался глухой удар, на пол посыпались какие-то листки, бумажонки, следом упала и сама книжка, распростершись на раскрытых смятых страницах, словно подстреленная птица. Наташа пнула ее босой ногой и прижала к переносице до боли сжатый кулак, чувствуя, как по щекам скатываются холодные злые слезы.

Это не может быть правдой! Не может! Родство с Неволиным, все ее картины – ничто по сравнению с этой чудовищной ложью.

Получается, что вся ее жизнь – сплошная ложь.

Она закурила, держа сигарету дрожащими пальцами, и прислонилась к шкафу, тускло глядя на кувыркающийся в неподвижном воздухе дым. Поврежденная рука разболелась и тянула вниз, точно в плечо ей врастили связку гирь. Жарко, душно… Когда же дождь пойдет, прибьет пыль? Когда же все это кончится?

Что делать?

Проще всего – ничего не делать.

Наташа отвернулась от лампы и побрела в коридор, опираясь о стену, прижимаясь к ней, с шуршанием скользя плечом по обоям. Когда стена кончилась, она оттолкнулась от нее и перевалилась к тумбочке. Ее пальцы сунули сигарету в уголок рта, пробежали по полированной поверхности тумбочки, перескочили на стену и нажали на выключатель. Загорелась лампа под тусклым пыльным абажуром – когда она стирала с него пыль в последний раз?

Маленькая книжка с телефонами лежала в самой глубине ящика – Наташа ей почти не пользовалась. Большинство телефонов принадлежало старым друзьям, которые давным-давно разъехались по другим городам, по другим жизням – ни о ком из них она теперь ничего не знала. Только Надя оставалась рядом – сколько лет уже – больше двадцати. А теперь нет и ее.

Книжка, несмотря на то, что хранилась в ящике, запылилась. Наташа положила ее на тумбочку и медленно начала переворачивать страницы.

Номер сестры был записан в книжке под двумя большими буквами СС – можно понимать, как Света, сестра, а можно и как-нибудь еще. Наташа плечом прижала трубку к уху и, прищурившись от дыма, начала набирать номер.

Дозвониться до Харькова ей удалось только через полчаса. Наташа уже почти перестала вслушиваться в гудки, только автоматически перебирала номер, и когда ей вдруг ответил незнакомый хрипловатый женский голос, она от неожиданности чуть не уронила трубку.

– Да, я слушаю! Алле?!

Она вцепилась в теплую пластмассу, с трудом подавив желание закричать: «Кто моя мать – ты?!!»

Светка ее сестра. Только сестра. Светка не любит ее. У них большая разница в возрасте. Она не помнит ее лица. Она ничего о ней не знает. Светка уехала в Харьков, когда ей было полтора года.

– Слушаю! – в далеком голосе появилась злость, и Наташа поняла, что трубку сейчас положат.

– Света, ты?! – крикнула она.

– Кто это?

– Светка! Это Наташа!

Голос сестры, запнувшись, спросил раздраженно и встревоженно:

– Наташка?! Ты что, обалдела?! Знаешь, который час?! С дедом что-то?! Или с мамой?!

Наташа прижимала трубку к уху, вслушиваясь в резкие, словно рубленые слова, и удивлялась, что этот голос не вызывает у нее никаких родственных чувств. Сестра или мать… этот голос для нее был чужим. Последний раз она разговаривала со Светкой несколько лет назад – о чем? – да ни о чем…

– Нет, дома все в порядке. Светка… я хочу у тебя спросить…кое-что.

– Конечно. Спрашивай. А еще лучше – перезвони через часик, чтоб вообще глубокая ночь была. Самое милое время на вопросы…

– Ты лежала в нашем роддоме в семьдесят пятом?

Голос снова запнулся, захлебнулся кашлем – фальшивым, затянутым, чтобы заполнить паузу, а когда голос снова появился, Наташа медленно опустилась на пол – прямо на рассыпанный, растоптанный сигаретный пепел. Голос Светы произнес одно-единственное слово «что?», слышно его было не слишком хорошо, в трубке стояли шум, треск, какой-то писк, но Наташа хорошо почувствовала спрятанные за этим вопросом злость, страх и изумление.

Все, что написала Надя, было правдой.

– Что?! – повторила Света еще громче.

– Ты меня хорошо расслышала.

– Я тебя не понимаю! Что ты несешь?! Какой роддом?!

Наташа решила не бродить вокруг да около – слишком долго все бродили вокруг да около нее.

– Я знаю, что ты моя мать! – бросила она ей.

В трубке воцарилось долгое молчание – тяжелое, далекое, и когда Наташа уже решила, что их разъединили, либо Света бросила трубку, и хотела набрать номер заново, та вдруг устало спросила:

– Что ты хочешь?

Наташа зажмурилась, пытаясь сориентироваться. Действительно, что она теперь хочет? Ничего ведь не исправишь. Светке на нее наплевать, а теперь в особенности. И она к Светке чувств никаких не испытывает – разве что… Что?

– Я хочу знать. Я хочу знать правду. Я хочу знать все.

– Нет, – отрезала Света.

– Да. Ты расскажешь мне все и немедленно, иначе я обещаю тебе, что достану денег, приеду в твой чертов Харьков и заявлюсь к тебе в гости, когда вся твоя семья будет дома. Представляешь, как они обрадуются?! Слушай, ты не побоялась сбросить меня матери, чего же ты боишься теперь. Я не маленькая девочка, Света, я не буду тебе мстить, гоняться за тобой с топором или что еще. Мне на тебя так же наплевать теперь, как и тебе на меня всегда. Я хочу знать правду. Всю правду о том, как я родилась. Это очень важно для меня. Слушай, моя лучшая подруга погибла и погибли двое людей, которых я знала, так что я сейчас в скверном настроении! Харьков – не очень далеко – понимаешь меня?!

Света снова помолчала, потом спросила:

– Ты с переговорки?

– Нет, из дома.

– Ты одна дома?

– Да, одна, – рассеянно отозвалась Наташа.

– Можешь подождать минут пять?

– Мне перезвонить?

– Нет, перезванивать нельзя. Раз надо – подождешь!

В трубке раздался глухой стук, потом какой-то скрежет. Наташа прислонилась к стене и закрыла глаза. Время шло – минута за минутой, и Наташа знала, что вместе со временем утекают и деньги – минута – семьдесят копеек, еще минута – гривна сорок… Ей было наплевать. Деньги… как она вкалывала ради этих денег, как она вкалывала, забыв обо всем, не видя ничего. Деньги – все всегда упиралось в деньги. А что теперь? Что нынче имеет значение? Минуты… минуты – осыпаются с ночи, как пожухшие листья с платанов за окном. Конец августа – лето на исходе, скоро листья совсем засыпят дорогу, скоро платаны устроят стриптиз и дворники будут аплодировать им своими метлами. Дворники… Толян за решеткой, а его сожительница мертва, потому что…

Потому что она его нарисовала, а Паша испортил картину, и то, что она забрала у Толяна, вернулось к нему и убило…

Что?

– Слышишь меня?

Наташа вздрогнула и, оттолкнувшись от стены, села на банкетку.

– Очень плохо.

– Ну, лучше не будет… Тебе обязательно сейчас это нужно знать?

– Немедленно!

– Ладно, дело твое… У меня все спят, Костя на дежурстве… но если кто-то проснется, я кладу трубку, учти!

– Хорошо.

– Ладно. Что ты конкретно хочешь знать? Кто твой отец? Огорчу – я сама этого не знаю.

– Рассказывай все.

Света снова закашлялась, потом заговорила, и Наташа плотнее прижала трубку к уху, чтобы в шуме и потрескивании не упустить ни единого слова, которые произносил чужой хрипловатый женский голос.

– Мне было четырнадцать, я закончила восьмой класс. Я считала себя шибко взрослой, хотя была на деле глупой сопляшкой… ну, да неважно. Папаша – ну, ты ведь знаешь, он военным был и из меня… все пытался советского солдата воспитывать. Туда не ходи, сюда не ходи, спать во столько-то, дружить с тем-то… Запрещал мне ходить на танцы – всегда запрещал… Летом танцы были на открытой площадке, возле моря… там всегда было так здорово… а он мне запрещал. Я сбегала, конечно, а он, если узнавал, лупил меня своим ремнем… никого не слушал – ни мать, ни тетку, ни деда – лупил как хотел. Но я все равно сбегала, и в тот день тоже. Дальше – совершенно банально. Я познакомилась с парнем и он мне очень понравился…Не помню лица совершенно, только помню, что у него были настоящие джинсы, очень классные… Ну, что, мы потанцевали, потом выпили в аллейке… у него был портвейн… не знаю, какой, но меня что-то сильно повело. Мы пошли в один из долгостроев… ну а потом пришло еще трое… его друзья…Тебе как, в подробностях рассказывать, что дальше было?

Наташа услышала легкий треск и с трудом сообразила, что это трещит трубка под ее пальцами. Она заставила себя расслабиться и спросила:

– Ты заявила в милицию?

Света на том конце провода фыркнула.

– Шутишь?! Тогда папаша бы все узнал! Он бы убил меня на месте! Впрочем, меня это все равно не спасло – так уж получилось, что я залетела. Мать догадалась. Аборты тогда… да и она запретила мне… сказала, чтоб рожала, а ребенка потом отдадим куда следует – это лучше, чем убивать. Конечно, лучше бы было сделать аборт, но тогда…

– Возможно! – жестко ответила Наташа, закидывая голову и глядя в потолок. Сбоку раздалось какое-то легкое шуршание, но она не обратила на это внимания. – Да, лучше было бы, если б я вообще не родилась!

– Да что ты можешь знать о том, что лучше, что хуже! Ты же мне всю жизнь испоганила! – голос сестры зазвучал громче, в нем появились истеричные нотки. – Ты же не знаешь, что это были за времена! Я кое-как скрывалась до шестого месяца – отец в то время слишком редко появлялся дома – служба, знаете ли! Ты не знаешь, что это были за времена. Девятиклассница, отличница, комсомолка-красавица на шестом месяце беременности! Ты даже не представляешь, что могло бы быть с моей жизнью… Мать мне достала больничный от школы, спрятала меня у подруги своей, врачихи, – вот в том районе она жила, где ты сейчас, по-моему, даже, напротив твоего дома… спрятала… Там я прожила полтора месяца, на днях должна была уехать в санаторий – мать договорилась… Но папаша каким-то образом узнал все, приперся, устроил жуткий скандал… Он же, блин, военный! Он же, блин, моралист! И у него, такого военного моралиста, дочка пятнадцатилетняя рожать собралась неизвестно от кого… Козел! Бить меня начал… тетю Веру ударил… Я убежала, он погнался за мной. На дороге я упала…начались схватки… а он как увидел, так и свалился там же… не вынес, бедненький, позора…умер там и в то же время, когда я рожала! Ну как, сладко тебе?! Это ты хотела узнать?!

– Где ты меня родила?! – закричала Наташа, вскакивая. – Где?!! На какой дороге?!! На основной?! Которая идет через все дворы?! Где платаны, большие платаны?! На ней?!

– Какая разница?! Ну на ней! Радости было местному населению…

– Господи, господи, – прошептала Наташа и, откинувшись назад, ударилась затылком о стену, качнулась вбок и зарылась головой в свисающие с вешалки куртки, словно в заросли. – Вот еще что?! Я чувствовала ее… она чувствовала меня… еще бы, еще бы! Какая-то мерзость там… и я родилась прямо на ней! Я родилась рядом со злом, с помощью зла, для зла у матери, которая меня ненавидит…

– Что ты там бормочешь?! – крикнул из трубки голос сестры. – Я ничего не слышу! Говори быстрей! Что, хватит с тебя откровений?! Я хочу спать! Зачем ты мне позвонила?! Кто тебе все это рассказал?! Ты мне всю жизнь наперекосяк пустила! Из-за тебя я вышла замуж за этого дебила Цикловского – лишь бы из дома сбежать, лишь бы тебя не видеть. Мать меня обманула, запретила тебя отдавать… деда Дима отговаривал ее, но она все равно… Я от этого козла потом еле ноги унесла… Ты жила в семье, чего тебе еще надо?! Чего ты жалуешься?! У меня только-только жизнь наладилась – не лезь в нее!

– Что же мне теперь делать? – спросила Наташа глухо. Она обращалась не к Свете, а к кому-то, кто может и слышал ее, но ответить никак не мог. – Что теперь со мной будет?

– Да мне наплевать, что с тобой будет! Ты всегда напоминала мне о том дерьме, в которое меня окунули. А папаша наш… у него не все дома были, ясно? Я не сильно убивалась, когда он загнулся. Вот так. Не звони мне больше! Никогда!

Наташа уронила трубку, и та ударилась о пол, подпрыгнула на свернутом в пружинку проводе, снова ударилась и закачалась, тихо стучась в тумбочку. Света продолжала что-то кричать из своего Харькова, и Наташа, тускло глядя на себя в пыльное зеркало, как-то лениво протянула руку и словно муху-надоеду, смахнула телефон с тумбочки. Брякнув, он затих на полу. Наташа продолжала смотреть на себя, словно увидела впервые, водила по лицу пальцами, словно слепой, «разглядывающий» и оценивающий его черты. Она смотрела на себя и не узнавала.

Где же правда? Что же правда? Она – кто-то? Она действительно что-то умеет? Кто объяснит, кто поможет? Она же совсем одна!

Нужно пойти поработать. Отдать всю боль и всю злость линиям на бумаге, прикосновениям кисти и карандаша – картина должна будет получиться еще лучше, еще сильнее, еще живее – сейчас она сможет… Нужно только кого-то найти – не рисовать образы из головы – обязательно кого-то найти – только тогда в картине есть жизнь. Глаз-мозг-рука… Нужно кого-то найти, кого-то… в ком есть…

Может, нарисовать себя?

Она почувствовала рядом с собой движение, и сбоку, в зеркале, где-то очень далеко качнулся темный силуэт. Наташа досадливо скривила губы, вспомнив, что она не одна в квартире. Она как-то совершенно забыла о Славе, о том, что он мог проснуться – да конечно, он мог проснуться после таких криков, после падения телефона.

– Я устала, – хрипло шепнула она зеркалу. – Я сейчас просто умру.

Слава молча подошел к ней, взял за плечи и заставил отвернуться от зеркала, внимательно посмотрел ей в глаза и покачал головой.

– Нельзя, – сказал он. В бледном слабом свете его лицо казалось далеким и безразличным. Неожиданно Наташа подумала, что, хоть и давно знакома со Славой, совершенно ничего о нем не знает. Она качнулась вперед и прижалась сухим лицом к его груди. Нужно успокоиться, немедленно успокоиться – ее ждет книжка, которую она должна прочитать до конца.

– Ну, ну, – пробормотал Слава растянуто и сонно. От него сильно пахло сигаретным дымом и водкой, и он слегка пошатывался. – Тихо, не плачь. Ну, Наташ… Ночь пройдет, наступит утро ясное…

– Я и не плачу, Слав, не могу уже больше. Только ты не понимаешь…

– Ты уж извини, я все слышал.

Наташа оттолкнула его и вздернула голову.

– Что ты слышал?

– Достаточно, чтобы кое-что понять. Это Надя раскопала, да? Ты это в ее книжке прочитала?

– Что ты понял?! – настойчиво спросила она.

Слава отвернулся и вошел в темную комнату. Сел в кресло и уставился в пустой, чуть поблескивающий отражением света коридорной лампы экран телевизора.

– Я понял, что у тебя беда, – глухо сказал он и неожиданно звонко шлепнул себя ладонью по голой груди. – Я понял, что ты узнала то, что тебе знать не следовало, и человек, которого я любил, в этом виноват. И я понял, что теперь не знаю, что мне делать, что чувствовать и что думать, и чем тебе помочь. Наташка, расскажи мне все, расскажи немедленно или я вытрясу это из тебя и книжку отниму… Я тебе поверил, так что… Ты мне всегда казалась человеком достаточно честным… хоть и замученным… А теперь ты сама на себя не похожа. Что происходит?

– Я расскажу, Слава. Мне осталось несколько страниц. Я дочитаю и расскажу, только ты не трогай меня пока, ладно?

– Ладно. Я еще подожду, – равнодушно ответил Слава и вытянулся в кресле, продолжая внимательно смотреть в пустой экран. Наташа отвернулась, посмотрела на разбитый телефон, потом выключила свет и вернулась в комнату.

23 августа.

Дорогая Натуля.

Не знаю, зачем я тебе это пишу – наверное, потому, что я большая трусиха и мне проще будет сунуть тебе этот листок в руки и просто сбежать, чтобы не видеть твоего лица и твоих глаз. А может быть, просто на всякий случай, если вдруг со мной что-то случится, и я уже не смогу тебе этого сказать. Жизнь ведь такая странная штука – она может вдруг совершенно неожиданно кончиться. И может кто-то там наверху решит, что с меня уже достаточно.

Я не хотела, чтобы так вышло – но как-то все получилось само собой, одно за другим. Интересно, существует ли скорость у темноты. Может, темнота – это не отсутствие света, а нечто самостоятельное? Тогда ее скорость намного выше скорости света. Да, тогда все получается… буквально только что мы были на свету, а теперь уже идем в темноте, и чем дальше мы идем, тем темнее становится. Я не знаю, удастся ли нам когда-нибудь добраться до света.

Наташа, пожалуйста, прости меня. Я действительно хотела, как лучше. Ты спасла мне жизнь, а я только глубже загоняю тебя в болото. Я виновата. Но я все исправлю, как смогу исправлю, как только пойму, в чем дело. Пока что я все-таки еще ничего не понимаю, но мне кажется, что я начинаю нащупывать определенную связь. Твой пра-пра… не знаю какой дед что-то сделал тогда в своей мастерской, и это что-то теперь хочет от тебя избавиться – наверное, потому, что ты можешь делать то же, что и Неволин, и можешь это что-то уничтожить. Я просматривала даты и вдруг поняла, почему некоторые из них такие странные, почему были года, когда на дороге никто или почти никто не погибал. Посмотри сама: 1975 – год твоего рождения. Ты родилась на дороге, может из-за этого между вами такая связь… ты родилась рядом с чем-то, что является результатом преступления, совершенного твоим дедом (не думаю, что он совершил какое-то благое деяние), и поэтому ты это чувствуешь. Так вот, смотри: до 1979 года она затаилась, выжидала, собиралась с силами, а в 1980 снова принялась за свое – до 1985 года, когда ты начала рисовать серьезно. Помнишь, ведь именно в том году ты нарисовала свою первую странно-страшную картину, я еще тогда сказала, что ее хорошо смотреть на ночь вместо фильма ужасов, и ты обиделась? А она почувствовала опасность и снова затаилась – до 1995 года, когда ты вышла замуж и свои картины совершенно забросила. Вот когда она совершенно обнаглела, хотя ты жила рядом с ней. Она чувствовала, что ты ничего не можешь ей сделать. А 2000 год – возможно, ты знаешь, я и не сильно-то виновата в тех переменах, которые начали с тобой происходить. Возможно, действительно, как ты сказала, подошел какой-то срок. Во всяком случае, она это поняла и снова затаилась. Возможно, она берегла силы – берегла для тебя. Я не думаю, что ей так-то просто убивать людей. Помнишь, мы говорили про инфаркты и инсульты – почему она всех не убивает таким способом, а устраивает аварии? Мне кажется, такие смерти ей не подходят – ей нужно что-то другое – что-то, что бывает именно при авариях… может, ей нужно, чтобы тела обязательно повреждались – помнишь, ты говорила мне про исчезнувшую кровь? Может, вместе с этой кровью она получает от нас что-то особенное – может, наш страх, может, что-то еще… Может, она питается самим фактом именно такой смерти? Чтобы получить это, ей проще было портить машины, пугать лошадей, а действовать на нас ей очень сложно? Ведь ей еще и нужно расти. Я не знаю, что будет, когда она вырастет. Ее нужно убить, и сделать это можешь только ты, иначе бы она тебя так не боялась, не оберегала бы так твое неведение, убив Игоря. Слишком много непонятного и слишком много совпадений вокруг тебя, слишком. Пожалуйста, поверь мне. Я знаю, что ты терпеть не можешь мистику, ты всегда говорила мне, что всякое мистическое зло – это все глупости – все зло идет только от людей. Вот и взгляни на это со своей точки зрения. Может быть, дорога – это зло, совершенное человеком. Не думай о его мистическом существовании, а думай о его человеческом происхождении. Все ее поступки слишком уж напоминают человеческие – тебе не кажется?

Пока что я буду узнавать все сама, не буду тебя впутывать – я и так уже принесла тебе достаточно бед. Я отдам тебе это письмо, когда буду во всем абсолютно уверена и когда смогу перебороть то, о чем ты мне тогда сказала – очарование властью – оно действительно очень сильно – и ты это тоже знаешь, так что смотри, не повтори моих ошибок. Если же ты читаешь это письмо сейчас в моем дневнике, это значит, что со мной что-то случилось. Не расстраивайся и прости меня. Будь осторожна. Для меня вначале все это было игрой, но теперь это не игра, и ты это тоже понимаешь.

Целую, Надя.

P.S. Жаль, что когда-то не получилось у нас сделать тот коврик – помнишь? На котором хотели улететь в сказку. Мы бы сейчас были так далеко.

– А может получилось? – прошептала Наташа, кладя ладонь на страницу и крепко прижимая. – Может, получилось, и ты уже улетела?

Она изо всех сил зажмурилась, и вдруг ей показалось, что она на дороге и мчится куда-то в свете фонарей, словно ветер без тяжести тела, и внизу мелькает серебристый выщербленный асфальт, и платаны злобно шумят по бокам, тряся умирающими листьями, точно юродивые грозящими пальцами, у обочин лежат искореженные машины, конные экипажи и стоят люди – множество людей, которые жили и умерли задолго до ее рождения, во время ее рождения и после него – и среди них стоит Лактионов, и стоят Надя, и Виктория Семеновна, и отец, а вон и Дик среди множества других собак и кошек… стоят, молчат и ждут чего-то, а она летит и что-то летит ей навстречу и сейчас…

Благородные рыцари будут биться до смерти?

Кто сразится с этим рыцарем?

Если вызов не будет брошен, то победа по праву принадлежит…

Нарисовать. Нужно что-то нарисовать. Тогда она сможет успокоиться. Ведь это так прекрасно – создавать картину.

Создавать опасную картину.

Очарование власти.

Не растворись в своих картинах.

Наташа склонила голову и посмотрела на следующую страницу. Последнюю страницу Надиного дневника. Последнюю запись – за 24 августа. Вчерашний день. Или уже позавчерашний?

Она внимательно пробежала глазами неровные прыгающие строчки, написанные кое-как – очевидно, Надя сильно торопилась, когда записывала это. На последней букве Наташин взгляд остановился, метнулся взад-вперед, растерянно застыл, потом вернулся на середину записей и еще раз все пробежал, потом еще раз. Потом она подняла книжку и прижалась лицом к страницам.

Через секунду она ее опустила. Ее лицо было отвердевшим, холодным, злым. Она подошла к окну и выглянула на пустую улицу, потом начала бродить по комнате, качая головой и что-то бормоча. Затем отыскала несколько чистых листов бумаги и вытащила из недавно купленного набора простой карандаш. Посмотрела на острый грифель и улыбнулась, и темное острие словно отразилось в ее улыбке.

От циферблата стрелками отрезана шестая часть. Два часа ночи. Для некоторых поздно, для нее – для того, что она хочет сделать – в самый раз.

Держа в руке бумагу, карандаш и Надину записную книжку, Наташа осторожно вышла в коридор, придумывая какую-нибудь нехитрую отговорку, чтобы преподнести Славе и заставить его остаться дома, а не доблестно ехать с ней. Слава ей там был не нужен. Напротив, он мог бы все испортить.

Она заглянула в комнату – Слава все так же сидел в кресле и его лицо, едва различимое в темноте, было обращено к экрану телевизора. На появление Наташи он никак не отреагировал – даже, когда она наклонилась и тронула его за плечо. Нахмурившись, она вернулась в коридор, зажгла свет, снова вошла в комнату, склонилась над креслом и поняла, что никаких отговорок не потребуется – Слава крепко спал.

Наташа сняла с вешалки свою сумку, спрятала в нее книжку, бумагу и карандаш, аккуратно открыла дверь и бесшумно выскользнула на площадку.

* * *

– Вот здесь останови! – приказала она, роясь в кошельке. Машина притормозила у одного из подъездов длинной облезлой пятиэтажки, погруженной во мрак и тишину.

– С тебя семь, подруга, – сказал водитель весело и улыбнулся, но ответной улыбки не получил. Наташа молча сунула ему деньги и вылезла из машины – осторожно, чтобы не задеть руку. Не оглядываясь, она зашла в подъезд. Водитель пожал плечами и уехал, нарочито резко взяв с места.

Наощупь Наташа поднялась на нужный этаж, морща нос от висевшего в подъезде тяжелого тухловатого запаха, достала из сумочки ключи, нашарила замочную скважину и вставила в нее один из ключей. Замок открылся не сразу, и ей пришлось изо всех сил дернуть за ручку. Она отворила скрипнувшую дверь и шагнула из темноты подъезда в темноту квартиры. Тотчас в одной из комнат зажегся свет, и слабый женский голос спросил:

– Кто там? Ты, Наташ?

Наташа молча захлопнула дверь, в притолоке что-то треснуло, и на нее посыпалась пыль. В коридор выскочила мать – заспанная, испуганная, в латанной-перелатанной ночной рубашке, слишком короткой для нее.

– Наташенька?!! Что случилось?!

– Привет… – Наташа облизнула губы, – мама. Ничего не случилось, просто зашла.

– Это из-за Нади, да? Как она там?

Наташа изумленно посмотрела на нее и сообразила, что мать еще ничего не знает – она ведь ей не звонила.

– Надя… Мам, деда Дима у себя?

– Ну конечно, где ж ему быть-то в третьем часу утра?! – мать изумилась еще больше и встревожилась. – Наташа, в чем дело.

За ее спиной появилась еще одна светлая фигура, и тонкий, бесплотный голос сказал:

– Петр опять с дежурства…

– Лина, иди спать! – раздраженно бросила ей мать. – Иди, не стой здесь!

– Ты тоже иди, мама, – Наташа прошла мимо нее и обернулась. – Не волнуйся, все хорошо. Я поговорю с дедом и зайду к тебе. Иди.

Мать что-то сказала, но Наташа, не слушая ее, толкнула дверь в комнату деда, вошла и закрыла за собой дверь на задвижку. Потом нашарила на стене выключатель и зажгла свет.

Она не знала, проснулся ли дед только сейчас или не спал вовсе, но так или иначе, он полусидел на своей кровати в старой пижаме и внимательно смотрел на нее. Одеяло скомкалось у него на коленях, и растопыренные, покрытые пятнами сухие пальцы подрагивали на нем, словно лапки паука-сенокосца.

– Наташенька? – он потянулся, взял с тумбочки очки и одел их, потом пододвинул поближе стакан, в котором плавали его вставные челюсти. – Что случилось?! Почему ты так поздно?!

– Просто, зашла навестить! Разве ты не рад?! – Наташа быстро подошла к окну и резким движением отдернула шторы – сначала одну, потом вторую. Несколько колец сорвалось, и одна из штор провисла. – Одень-ка свои зубы, деда Дима, нам придется много разговаривать, а я слышать не могу, как ты шамкаешь!

– Да что ты такая?.. С Надей что-нибудь? Чего это ты вдруг явилась?! – в голосе деда сквозь тревогу проскользнули знакомые раздраженные нотки. Наташа повернулась, прислонилась спиной к подоконнику, достала из сумки сигарету и закурила. Дмитрий Алексеевич возмущенно закашлялся.

– Ты что это делаешь?! – он ударил ладонями по одеялу. – Не смей тут курить! Немедленно выкинь!

– Ты спросил, что с Надей? – Наташа, глядя прямо в блестящие стекла очков, стряхнула пепел на чистый потертый палас. – С ней уже ничего. Она умерла.

– Что?! Да господи ты боже, как умерла?! Когда?!

Наташа опустила голову, не в силах смотреть на то, что творится в глазах ее деда.

– Ты только одного не учел, – тихо сказала она. – Надя все записывала. И то, что ты ей тогда сказал, она тоже записала. То, что ты ей сказал, помнишь? Перед тем, как ты убил ее!

Дед дернулся, и его пальцы задрожали на одеяле, и сам он затрясся от ярости.

– Ты думаешь, что говоришь?! Я убил… Да как у тебя язык…

– Ну, не сам убил, конечно, – перебила его Наташа, продолжая смотреть в пол, – ты послал ее на дорогу. Ты все понял и послал ее на дорогу. Ты знал, что она ее не отпустит. Она завязла в этой истории слишком глубоко, она слишком многое узнала, и ты знал, что еще немного, и она все мне расскажет. И ты знал, что дорога тоже это знает. Что там, на дороге?! Ради чего все это?!

– Ты спятила! – рявкнул Дмитрий Алексеевич. – Убирайся вон из моей комнаты!

Наташа вытащила из сумки записную книжку, открыла ее на нужной странице и начала читать ровным голосом:

…Дмитрий Алексеевич сказал, что сильно обеспокоен Наташиным психическим состоянием. Вот уже несколько дней, едва оправившись после того случая с Игорем, она каждый вечер уходит к дороге и сидит возле нее подолгу, до глубокой ночи – она рассказала об этом только ему – даже Пашка не знает и волнуется – не может понять, куда по вечерам девается его жена. Наташа сказала, что хочет поставить какой-то эксперимент. Вот негодяйка, и она ничего мне не сказала! Дмитрий Алексеевич крепко отругал меня за то, что мы вообще ввязались в эту историю.

Я сказала, что поговорю с Наташей, но он ответил мне, что это бесполезно – он уже пробовал. Наташе нужен врач и возможно не один. Он сказал, что ее нужно каким-то образом отпугнуть от дороги раз и навсегда, но я уже и не знаю, чем, если она, столько раз пуганая, ходит туда одна по ночам. Отпугнуть – как ее отпугнуть? Разозлить? Расстроить? И чтобы все это смешалось с дорогой… И мы почти одновременно подумали про Пашку.

Дмитрий Алексеевич сказал, что план неплох – так я, возможно, одним ударом убью двух зайцев. Только сделать это нужно как можно быстрее – лучше сегодня. Если уж принимать все так всерьез – мне на дороге ничего не угрожает, Пашке – тем более.

Чем дольше я разговаривала с Наташкиным дедом, чем дольше я сидела в его комнатке, тем прекрасней казалась мне эта идея, которую я поначалу, честно говоря, посчитала все-таки нелепой и достаточно жестокой, но Наташка тоже хороша, потому что…

Наташа сжала губы, резко захлопнула книжку, подняла глаза и вздрогнула. На нее смотрел истинный Дмитрий Алексеевич Чистов, уже не пытавшийся скрываться ни за фальшивым сочувствием, ни за раздражением, ни за въедливой старческой злостью, ни за снисходительно-презрительными усмешками. Всегда бледные и невзрачные глаза за стеклами очков пылали диким безумным огнем, а на дрожащем морщинистом лице смешались ужас и ненависть, захлестывающие друг друга и растекающиеся по воздуху прочь, вокруг, не в силах уместиться в объеме своем на лице одного единственного человека. Он уже не полулежал, а сидел на краю кровати, откинув одеяло и свесив тонкие ноги, и его губы искривились в страшной подрагивающей гримасе, живо напомнившей Наташе Неволинские картины – все самые жуткие и немыслимые по омерзению и живости своей образы – уж не родились ли они из этого сумасшедшего изгиба губ? Из деда выглянуло какое-то другое существо – дикое и опасное, и Наташе захотелось убежать из комнаты, махнув рукой на все свои вопросы, но она осталась стоять и смотреть, чувствуя, как и в ней разгорается злость и ненависть – не менее опасные. От них было весело и жарко, они опаляли глаза и пальцы, и это было то, что ей нужно. Любовь к работе и ненависть к тому, над чем работаешь – вот в чем была сила Неволина и вот что утягивало его в темноту все дальше и дальше, и она тоже уже шагнула туда, и в этом была своя прелесть. Свое наслаждение. Свое очарование. Очарование властью. Хочешь – исцели, а хочешь – убей!