Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

Соавторы: Анастасия Разумовская,Виктория Богачева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 64 (всего у книги 355 страниц)

Боги сохранили Харальда. И ее саму.

Если бы не окутавший драккар туман, они бы не выжили. Ивар ни по чем бы не выкинул конунга в море так близко к берегу. Ни по чем бы не позволил им обоим до того берега доплыть.

Не зная, чем себя занять, Яромира побродила по камням и собрала еще хвороста для костра. Она хотела зайти подальше в лес, поискать ручей, но побоялась заплутать. Уже возвращаясь к их нехитрому лагерю, она столкнулась с Харальдом. Конунг нес тушку зайца и выглядел довольным. Княжна даже шаг замедлила, присмотревшись. Она и не помнила, видела ли хоть раз его таким?..

Поравнявшись с ней, Харальд протянул тяжелый бурдюк с водой.

– Пей вдоволь. Я отыскал ручей.

Чувствуя себя бесполезной, Яромира хотела заняться зайцем, но конунг не позволил.

– Я умею! – настаивала она. – Меня учила Чеслава.

– Ты дроттнинг, – отрезал Харальд. – Оставь это мне.

– А ты конунг! – бессильно огрызнулась Яромира, ведая, что, коли тот уперся, то и спорить с ним было тщетно.

Так и нынче. Он хмыкнул, пожал плечами, взялся за кинжал и потянулся к тушке.

– Что станем делать? – спросила немного погодя, жадно наблюдая за отточенными, скупыми движениями конунга.

– Пойдем вдоль берега, – Харальд указал подбородком себе за спину. – Пока не набредем на поселение.

– А дальше?

– Дальше… – задумчиво пожал плечами. – Дальше в Гардарики следует мой второй драккар. Хорошо бы с ним встретиться.

Яромира задержала взгляд на его вмиг ожесточившемся лице.

– А… А Ивар? – пересилив себя, все же спросила шепотом. Боялась, что конунг осерчает, а промолчать не смогла.

Но Харальд лишь усмехнулся и искоса на нее посмотрел.

– А Ивара я убью, когда повстречаю.

Он пошевелил угли, раскидав их по сторонам, чтобы тушка не обгорела, и установил две рогатины. Поверх них положил несколько обструганных, заостренных веточек, на которых нанизал зайца. Яромира следила за ним, словно завороженная, и не только потому, что была страшно голодна.

Покончив с этим, Харальд сходил на берег, смыл в ледяной воде кровь с ладоней. Вернувшись, расслабленно выдохнул и устроился на еловых ветках, вытянув ноги поближе к огню.

– Дроттнинг, ты хочешь чего? А то дырку на мне прожжешь?

Услышав насмешливый вопрос, Яромира подпрыгнула на месте. Следовало подумать загодя, что от конунга, который привык смотреть во все стороны и остерегаться удара в спину, ее настойчивый взгляд не укроется.

Она сделала глубокий вдох и приготовилась шагнуть в бездну.

Потому что мочи не было больше терпеть.

Долгие седмицы Яромира себя уговаривала.

Она княжеская дочь, ей негоже. Она девка, которую учили сызмальства блюсти себя и свою честь, потому что по ней станут судить и отца, и матушка, и младшую сестренку Гориславу, и весь княжеский род на Ладоге. Девкам не положено раскрывать рта, пока не спросят, не положено говорить с мужами на равных. Да в мужицких портах и рубахе расхаживать. И нечёсаной косой трясти.

Многое им не положено, да только все это давно Яромира попрала. Вольно али невольно. Может, однажды вымолит у Макоши прощения за свою беспутную жизнь.

За минувшую седмицу она дважды уже попрощалась с белым светом. Впервые, когда набросился на драккар лютый шторм. И второй раз накануне, когда Ивар скинул связанного Харальда в море. А она, и мгновения не поразмыслив, птицей слетела за ним следом, не побоявшись ни холода, ни черной глубины, ни смерти.

А сегодня поутру терпение у Яромиры иссякло. В груди отчаянно билось горячее, любящее сердце, и она решилась.

Или нынче. Или никогда.

– Я сперва мыслила, что мне приснился сон, – заговорила она тихо, смотря на свои руки.

Лишь однажды сверкнула взглядом на Харальда. И по тому, как окаменело его лицо, поняла, что ударила точно в цель.

– Но это был не сон, – онемевшие губы едва шевелились, пока Яромира выталкивала из себя трудное, тяжелое признание. – Я знаю, что это был ты.

Харальд взвился на ноги прежде, чем отзвучало ее последнее слово. Опалил таким взглядом, что, будь она потрусливее, забилась бы под еловые ветки и не казала бы носу до следующего утра. Смотреть в его глаза было больно. Внутри все переворачивалось, сжималось и разбивалось в мелкую крошку.

Но Яромира себя заставила. Подняла лицо и не отвела спокойного, ясного взгляда.

Если и мучили ее прежде сомнения, то теперь они развеялись. Лютые глаза Харальда говорили куда лучше слов. Она вспомнила невесомые прикосновения тяжелых ладоней. Вновь почувствовала щекой тепло.

Она сидела, а Харальд стоял перед ней, словно не знал, куда себя деть. И сбежать не мог, и подле нее на землю опуститься – тоже. Страшился пламени, которое разгоралось внутри дроттнинг.

– Зачем? – чуть устало спросила Яромира.

Немало требовалось ей сил, чтобы выдерживать его взгляд. Чтобы говорить, когда все внутри велело молчать. Когда молчать велели его глаза.

Конунг криво усмехнулся на одну сторону и рухнул на еловые ветки, словно подкошенный.

– Зачем спрашиваешь, коли ведаешь? – спросил сурово.

– Скажи, – непреклонно велела княжна.

И Харальд, который не слушал никого с двенадцати зим, как извергся из отцовского рода; Харальд, который никому не кланялся, не гнул спину и не склонял головы; Харальд, который был готов шагнуть на меч, лишь бы не целоваться чужой сапог, отвел взгляд.

И повесил голову, коснувшись подбородком груди.

Сцепив зубы, выдохнул тихо и горько.

– Люба ты мне.

Щеки у нее все же зарделись. Яромира выдохнула рвано и схватилась ладонью за горло, чувствуя, как бешено бьется под пальцами жилка.

Услышав ее судорожный вздох, больше похожий на всхлип, Харальд резко вскинул голову и впился злым, колючим взглядом. Он рассердился на девку, которая сперва душу наизнанку ему вывернула; сорвала с губ нечаянное признание, которое он намеревался унести с собой на погребальный костер, а нынче, бесстыжая, всхлипывала да жадно хватала воздух алыми губами, словно это он ее приневолил!

Но когда Яромира заговорила вновь, подняв сперва ладонь, чтобы заставить конунга замолчать, то сердце его вывернулось наизнанку вновь.

– Так коли люба. Отчего же ты молчал?

Харальд невольным жестом потер грудь, где глубоко под кожей что-то кололось и свербело. Яромира смотрела на него ясным, открытым взором, и он знал себя набедокурившим юнцом. Он уже и не помнил, когда чувствовал себя так…

Горечь и желчь клокотали в горле, грозясь вот-вот излиться, но Харальд их обуздал.

– У меня уже была жена. И я ее погубил. Не уберег. Больше, – и он поднял на нее страшные, больные глаза, – этого не будет.

– Человек не может прожить жизнь, все время оглядываясь…

– Я не оглядываюсь! – Харальд свирепо тряхнул головой. – Но и тебя за собой не утащу. Ты видела моих людей на драккаре, ты видела, как половина хирда предала меня. Ты слышала разговоры о себе в моем доме. Это Север, Ярлфрид, и он жесток. И не прощает слабости. Ивар хотел тебя для себя… почуял, сучонок, мою слабость.

Сотня увещеваний вертелась у Яромиры на кончике языка, но она проглотила их все. В бессильной злобе сжала кулаки, чувствуя, что уговорить конунга ей не удастся. Не был Харальд похож на человека, который откажется от того, во что верит.

А в то, что Яромире будет без него всяко лучше, чем с ним, конунг верил свято.

– Ты… – его голос оборвался в один миг, словно в легких закончился воздух.

Княжна строго свела на переносице светлые брови.

– Слабая? – подсказала едко, видя, что Харальд никак не мог подыскать верного слова.

– Глупая, – конунг скривился. – Тебя отец с матерью растили любимой дочерью. Холили да лелеяли. Чтобы после них холил и лелеял жених.

– Дядька моего жениха сторговал меня за серебро. Он едва меня не погубил. А жених отвернулся и оттолкнул, не дав и слова молвить. Не выслушав, – Яромира покачала головой и принялась теребить пальцами кончик косы. – А от тебя я зла не видела. Холишь и лелеешь меня получше многих.

Зарычав, Харальд вскочил на ноги и отступил на несколько шагов. Лишь бы быть от нее подальше, потому как разговор меж ними не ладился. То, что он пытался ей растолковать, то, что не мог произнести вслух, Ярлфрид не разумела. И на каждое его слово находила дюжину своих: складных да разумных. И он чувствовал себя так, словно что-то ускользало прямо из рук.

Верно, ускользали остатки его разума, ведь, как ни пытался конунг, а сердце свое обуздать не выходило.

– Куда ты? – Яромира вскочила на ноги, когда Харальд развернулся и, пошатываясь, словно слепой, побрел в сторону леса. Ее он оставил позади себя. – Ты трус, конунг! Ты трус, слышишь⁈

Выкрикнула она жалобно и отчаянно, подавившись холодным воздухом и согнувшись пополам. Княжна обхватила двумя руками живот, пытаясь сдержать боль, которая давила изнутри. Ей казалось, что от нее отрезали целый кусок. Вырвали с кровью и мясом.

– Трус⁈ – пророкотал его голос уже гораздо ближе, чем Яромира ожидала.

А потом знакомые пальцы вновь сомкнулись на ее плечах, и Харальд встряхнул ее, заставил поднять лицо и накрыл искусанные уста своими. У нее подкосились ноги, и княжна обеими ладонями намертво вцепилась в его рубаху, чтобы устоять.

Конунг злился и всю свою ярость хотел выплеснуть в поцелуе.

И тем самым сложил для себя погребальный костер, ведь единожды ощутив медовую сладость Яромиры, он уже не сдюжил от нее оторваться.

Никогда больше не сдюжит.

Губы конунга – прохладные, обветренные, твердые. Княжна еще крепче впилась в его руки, страшась, что Харальд опамятуется и оттолкнёт. Но он лишь сильнее сжал ее плечи, а после отпустил, но на краткий миг. И вскоре по ее спине прошла сладкая дрожь, когда ладони конунга накрыли острые лопатки.

Это было безумием. Огонь, пламенеющий в груди Харальда, казалось, мог растопить вековые ледники. Он бежал у него по жилам заместо крови.

Никто прежде не целовал Яромиру… так. Она вспомнила свои девичьи забавы с парнями на посиделках, когда щеки пылали от простого касания губ. Она была княжеской дочерью, и юноши, опасаясь гнева ее батюшки, особо княжне не докучали. И с ласками не лезли.

Харальд целовал ее не так, как целовал бы жених. Он целовал ее, словно над ними уже совершили обряд, и он стал мужем. Чувствуя свою власть над ней, чувствуя, как она трепещет в его руках, как подкашиваются вмиг ослабевшие ноги…

А еще Яромира всем естеством ощущала его горечь. Его прикосновения были пропитаны ее насквозь. Горечь и тоску, которые Харальд передавал вместе с поцелуем. Княжне казалось, она слышала, как в глубине его груди зарождался тяжелый, вымученный стон.

Она обхватила его лицо двумя раскрытыми ладонями, чувствуя покалывание бороды и обветренную кожу на щеках. Но это не помогло его удержать.

Насилу Харальд оторвался от нее. Раскрасневшаяся, с припухшими губами, Ярлфрид была красивее, чем он когда-либо видел. Ее глаза светились радостью, от которой его зачерствевшее сердце болезненно сжималось. Ни мужская одежда, ни нечёсаные волосы ее не портили. Не появилось еще на свете то, что смогло бы ее испортить.

По телу конунга прошла дрожь, зародившаяся посередине груди.

Он не сможет ее отпустить.

Но и забрать с собой – тоже.

– Ярлфрид… – простонал он и резко притянул ее к груди, заключив в кольцо своих рук. Тяжелый подбородок удобно опустился на макушку, пальцы зарылись в густые волосы на затылке, взъерошив и без того растрепанную косу.

Что ему теперь делать, он не знал. Конунг привык выжигать свои слабости, иначе в его суровом родном краю было не выжить. Но теперь она сама выжгла ему сердце каленым железом, оставив там клеймо.

Харальд потряс головой, сбрасывая сладкое наваждение. Нужно добраться до людей. Отыскать свой второй драккар. Убить Ивара. Передать Ярлфрид отцу. Одолеть Рёрика.

И тогда…

Теперь он будет сражаться не только ради славы. Не только ради себя. Теперь он будет сражаться ради нее.

Яромира скользила пальцами по груди конунга, и он чувствовал их прикосновение даже сквозь две рубахи.

– Скажи еще, – попросила она и подняла сияющий взгляд.

Харальд дернул губами и вместо ответа накрыл ладонью ее покрасневшие от ветра и холода пальцы и чуть подвинул их, чтобы легли поверх сердца, которое билось, словно у загнанного в ловушку зверя.

Впрочем, им он и был.

Сделав над собой усилие, конунг разжал объятия и мягко отстранил ее от себя. В ладонях легким покалыванием тотчас ощутилась пустота, и захотелось вновь, как ночью, коснуться ее мягких волос.

В нос ударил запах горелого мяса, и лишь тогда они вспомнили о зайце. Всплеснув руками, Яромира опустила взгляд: куски покрылись темной, зажаренной коркой. Выругавшись, Харальд торопливо схватил мясо голыми руками и убрал с огня. На обожженных ладонях остались красные следы.

Яромира рассмеялась звонким колокольчиком и опустилась на корточки, принялась собирать разбросанные кусочки. Горелое али нет, а мясо показалось княжне вкуснейшим из лакомств.

– Не ешь много, – остановил Харальд, когда кучка жареных кусков уменьшилась вдвое.

Он протянул руку и не отдернул, случайно коснувшись запястья Яромиры.

– Живот скрутит.

Огорченно вздохнув, княжна отвела от мяса по-прежнему голодный взгляд и сглотнула слюну.

– Нужно спешить, – конунг посмотрел на небо, на котором за плотными облаками никак нельзя было угадать, где солнце. Но он каким-то неведомым чутьем его видел.

Собрали они свои нехитрые пожитки довольно быстро. У Яромиры на щеке остался мазок пепла, и Харальд стер его большим пальцем, пока сердце княжны учащенно билось. Он вытащил из своего воинского пояса один из ремней и обхватил ее стан, сам приладил к нему на нехитрую петлю ножны с кинжалом. И сокрушенно покачал головой, когда пришлось завязать ремень тугим узлом: не нашлось подходящей дырки, чтобы вдеть пряжку.

– Совсем оголодала, – сказал чуть насмешливо, едва ли не подмигнув зарумянившейся княжне.

Близость Харальда пьянила ее похлеще кислого вина франков.

– Плохо кормишь, конунг, – пробормотала, все же опустив стыдливый взгляд.

– Вот как, Ярлфрид? – еще пуще развеселился тот. – Буду теперь присматривать.

Губы княжны сами собой растянулись в улыбку.

Усмехнувшись, Харальд зашагал вперед, и она пошла за ним.

Князь Ладожский V

– Ярослав?

Ладонь жены мягко опустилась на плечо, пальцы чуть сжали примятую ткань рубахи.

Ладожский князь сидел в темноте гридницы за пустым столом. Последняя из горевших лучин давно затухла, и он сам задавил пальцами фитилёк масляной лампы. В середине долгой осенней ночи в тереме стояла гулкая тишина, в которой даже шелест длинного подола княгини о дощатый пол выделялся громким звуком.

– Ты чего? – стряхнув морок, князь повернулся и поднял голову, вглядываясь в лицо жены, выделявшееся в окружавшей их темноте бледным пятном.

– Мужа дожидаться устала вот и пришла, – с тенью улыбки отозвалась Звенислава и осторожно опустилась на лавку ошуюю князя.

Стояла глубокая ночь, и терем спал. И лишь дозорные бродили по частоколу, всматриваясь вдаль. Звенислава прошла сквозь длинные сени, что вели в гридницу, никем не замеченная. Нарочно кралась вдоль сруба, словно тать. Не хотела никого повстречать ненароком, недоставало еще им слухов, что княгиня разыскивает в ночи князя.

Впрочем, найти его было несложно. Звенислава знала, что до глубокого вечера муж засиделся в гриднице с дружиной. Ей рассказал обиженный, насупленный Крутояр, которого прогнал отец, поймав за подслушиванием в тайном лазу. Она только вскинула брови и покачала головой. Сын сильно переменился с тех пор, как из терема пропала Яромира…

– Отец поедет туда, – захлебываясь словами, рассказывал ей разгоряченный Крутояр. – Туда, куда указал вождь викингов. Его отговаривал даже дядька Стемид! Говорят, что это ловушка Рюрика…

Звенислава ничуть не удивилась, когда услышала. Всю последнюю седмицу, как получили они весть от Харальда Сурового, Ярослав ходил сам не свой. Дружина и бояре, каждые на свои лады, талдычили ему, что никому из викингов веры нет. Враги хотели заманить ладожского князя в ловушку, ведь после веча не осталось ни одного человека в княжествах, который не знал бы, что Ярослав собирает рать против Рюрика. И нашлись те, кто решился к нему присоединиться.

Слухами полнилась земля, и болтали самое разное.

– Помысли, князь, как наша княжна могла оказаться у северных дикарей? – раз за разом говорили ему, когда долгими осенними вечерами собиралась в гриднице дружина и бояре.

– Они задумали нас разделить! Ослабить и поубивать по одиночке, – вторили им другие. – Мы должны выступить против Рюрика единой ратью! Упустим время, станут льдом реки, и нас всех перебьют.

Ярослав слушал. Слушал и кивал, но сделать решил по-своему. И нынче объявил в гриднице княжескую волю: в тереме посадником останется десятник Горазд. Сам князь с ма́лой дружиной да верным Стемидом отправится в место, которое указал Харальд Суровый – забрать дочку.

Воеводы Буривой и Будимир вместе с Чеславой поведут войско вглубь ладожских земель и встретятся там с гридью князя Желана Некрасовича. А после – с Ярославом и викингами, которых посулил привести за собой Харальд Суровый.

И единой ратью пойдут они на Рюрика.

– Гладко стелешь да спать будет жестко, князь, – смотря ему прямо в глаза, вскинулся отчаявшийся Стемид, который устал себя сдерживать да глядеть, как Ярослав собственными руками толкал себя к верной погибели.

Вестимо, князь устал. Пуще всего – сдерживать свой гнев устал, потому как всем несогласным рты заткнуть он не мог. А их нынче было слишком много.

Так глубоко погрузился он в невеселые, смурные думы, что потерял счет времени. Опомнился, лишь когда услышал тихие шаги в сенях и узнал по ним Звениславу.

– Полуночничаешь из-за меня, – Ярослав накрыл руку жены на столе ладонью и вздохнул.

Потянул от горла воротник рубахи, который мешал дышать. Богатый княжеский плащ-корзно давно уж валялся на скамье. Он сбросил его в самый разгар громких, бурных перебранок между старшей гридью.

Звенислава с затаенной тревогой наблюдала за мужем. Прямо у нее на глазах еще хлеще заострялись суровые черты; и меж бровями появлялись новые заломы.

– Тяжко мне, Звениславушка…

Она громко всхлипнула и поспешно зажала рот обеими руками. Впервые за долгие, долгие зимы Ярослав ей – ей! – пожалился, и это напугало ее сильнее всего. Сердце разрывалось от тоски и боли за мужа. Она бы сделала, что угодно, чтобы ему стало хоть самую малость легче, но знала, что ничем не может ему подсобить. Он князь, и его ноша тяжела.

Но как же ей хотелось раскрыть руки и обнять его, как она обнимала их детей, спрятать и заслонить собой… Она бы птицей бросилась на его врагов, вцепилась бы в лица когтями и клювом… Порой княгиня завидовала воительнице Чеславе, которая сопровождала князя в походах и могла заслонить собой от чужого меча.

Звенислава сама не заметила, как по щекам потекли крупные, беззвучные слезы. Лишь когда Ярослав протянул руку, чтобы смахнуть их, почувствовала и поспешно растерла ладонями лицо.

– Ну, что же ты… – ласково укорил Ярослав, а через мгновение поднял жену на руки и усадил себе на колени.

Стыд и позор, коли кто увидит, но едва ли нашелся бы смельчак, рискнувший потревожить покой князя в гриднице.

– Теперь и тебя огорчил, – он мрачно усмехнулся, поглаживая Звениславу по спине. Ладони покалывало от непривычного отсутствия волос, что были заплетены в две косы и убраны под просто убрус.

Звенислава тихо, задушено всхлипнула. И она еще намеревалась оборонять мужа и собой заслонять!.. А заместо этого разревелась, словно дитя, и нынче уже Ярослав ее утешал.

– Я слышала, что болтают в тереме… Твои воеводы говорят тебе не ехать туда. Что это ловушка.

– Крутояр рассказал? – еще сильнее помрачнел князь.

– Да нет, что ты! – Звенислава поспешно мотнула головой, не желая выдавать сына. – Он сказал, что ты его из гридницы взашей вытолкал и что допоздна вы засиделись.

Она провела пальцами по шраму на шее мужа, что выглядывал из широкого ворота рубахи, и подавила вздох.

– Он просится со мной, – нехотя пробормотал Ярослав. – Я скажу Горазду, чтобы запер его в клети, когда я уеду. Иначе непременно сбежит.

Звениславка сверкнула острым взглядом, словно мечом по голой коже провела.

– Ты и сам мыслишь, что там ловушка. Иначе не запрещал бы сыну… – прошептала она горько и уронила голову, не в силах больше смотреть на мужа.

Ярослав выругался сквозь плотно сжатые зубы и мягко приподнял ее подбородок, стремясь поймать взгляд.

– Не в том дело, ласточка, – мягко заговорил он, и не всякий узнал бы в нем грозного князя. – Мне спокойнее будет, коли буду знать, что наш сумасбродный сын заперт в тереме.

– Крутояр не сумасбродный, – Звенислава слабо улыбнулась. – Просто весь в отца пошел.

Князь хмыкнул, чувствуя, как ослаб тугой, железный обруч, сковавший грудь. Он прикрыл глаза, наслаждаясь легкими, едва ощутимыми прикосновениями жены. Она оглаживала поверх рубахи его напряженные плечи, скользила пальцами по скулам и вискам, по нахмуренным, сошедшимся на переносице бровям, и постепенно лицо Ярослава смягчилось.

– Обещай, что вернешься ко мне, – выдохнула Звенислава едва слышно. – Обещай, что вернешься ко мне, лю́бый.

* * *

– Ты остаешься.

Сперва княжичу помстилось, что он оглох. Крутояр поднял на отца взгляд и уже открыл рот, чтобы переспросить, когда по одному лицу Ярослава уразумел, что ему не послышалось.

Отец отправлялся забирать их лап северных дикарей его сестру, а ему самому велел оставаться в тереме. Словно он дитя малое!

– Это из-за того, что я упал? Когда в лесу на нас налетели варяги? – дернув подбородком и сверкнув дерзким взглядом, спросил княжич.

У Ярослава зачесалась рука. Посмел бы он так перечить своему отцу! Будучи таким же сопливым мальцом, как его сын.

– Это потому, что я тебе так приказал, – выдохнув, процедил он сквозь зубы.

И хоть бы капля дерзости исчезла с лица Крутояра. Куда там. Еще круче насупился и скрестил на груди руки, отбросив в сторону поводья.

Вместе с двумя сыновьями он пришел ранним утром на конюшню. Ярослав привык сам всегда проверять, туго ли затянута подпруга, хорошо ли закреплено седло да плотно ли уложены переметные сумы. Когда подросли сперва Крутояр, а потом и Мстиша, он стал брать с собой мальчишек, потихоньку уча их премудростям.

– Это… нечестно, отец! – воскликнул старший княжич, отшатнувшись в сторону.

Младший покосился на брата и переступил с ноги на ногу. В воздухе запахло грозой.

– Ты сделаешь, как я сказал, потому что я твой князь и отец! – рявкнул Ярослав, сжав кулаки. – Еще слово – я велю тебя связать.

Крутояр громко клацнул зубами, подавившись воздухом. Он вскинулся, едва ли не рыча от отчаяния, обиды и злости, резко развернулся и бросился из конюшни прочь, с разбегу врезавшись плечом в распашную дверь. Та жалобно заскрипела ему вслед. Сокрушенно, совсем по-взрослому покачав головой, маленький Мстислав потянулся за поводьями, оставленными братом.

– Батюшка, не наказывай его, – попросил княжич за брата. – Ярк о мыслит, что тебя тогда подвел…

– Вздор, – резко отозвался Ярослав. Он отвернулся от распашных дверей и посмотрел на младшего сына. Потянулся потрепать того по волосам на затылке и сказал. – Ну, давай-ка поглядим, ладно ли затянуты стремена.

На другой день, уже после того, как проводили Ярослава, десятник Горазд пошел отпирать клеть, в которой накануне на ночь и впрямь закрыл Крутояра по приказу князя, чтобы не вздумал отправиться следом за отцом.

Подпорка валялась на земле, дверь была приоткрыта. Горазду не нужно было даже заглядывать внутрь, чтобы удостовериться. Он и так знал, что клеть окажется пуста.

А в конюшне недосчитаются смирной лошади. Которая ни разочка ни заржала, пока Крутояр уводил ее с подворья.

* * *

Дни становились короче, а ночи – длиннее, и потому путь, который летом по хорошей погоде можно было преодолеть за несколько дней, растягивался на добрую седмицу. Приходилось раньше останавливаться на ночлег, разводить костер, чтобы погреться и отпугнуть сгущавшиеся сумерки. Да позже вставать, ждать, пока рассеется густой туман над скованной первым морозцем пожухлой травой.

Ярослав торопился, ведь место, указанное Харальдом Суровым для встречи, находилось неблизко. Спорившие с ним в гриднице дружинники и бояре были правы: времени у них оставалось немного, и крюк, который делал князь, лишь всех задерживал.

Но даже если там поджидала ловушка… даже если кто-то из викингов, прознав, решил посмеяться над его горем… Ярослав не мог упустить надежду, пусть и была она призрачной.

Но Рюрик, укоренившийся в Новом Граде, давил. Давил на близлежащие земли, на торговые и купеческие суда, на мелких князей… Слухи до Ладоги доходили разные.

Но поговаривали, что и у пришлого конунга не все ладно. Что где-то в море без вести сгинул его младший брат Трувор, вместе с боевым драккаром и дружиной. Что не привел к нему людей, на которых рассчитывал Рюрик.

Ярослав слухам верил не шибко. Знал, что посеять их несложно, только вот мало в них будет правды. Про Ладогу тоже многое болтали. Да про него. Снова припомнили то, что давно заросло быльем. Робичич он. Сын старого князя Мстислава от теремной девки.

Ярослав только усмехался, когда слышал. Хазар одолеть это не помешало. Двенадцать зим прошло, а ни разу с той битвы узкоглазые не собирали против княжеств такую сильную и мощную рать, как тогда. Так, покусывали по чуть-чуть, боялись отщипнуть кусок побольше. И терема не сжигали в пепел, и княжеские семьи не убивали.

Так будет и с варягами. Робичич он али нет, а Рюрику не позволит свои порядки на их землях наводить.

– Княже, я вот как мыслю, – к Ярославу на поваленное бревно поближе к костру подсел Стемид, закончив расставлять дозорных. – Мы, как доберемся, в городище не сунемся. Ни у кого останавливаться не станем. Я те земли неплохо помню, там есть, где укрыться. Поглядим, кто к нам явится. Харальд Суровый али леший.

Воевода протянул к огню замерзшие руки и посмотрел на князя. Блики костра освещали его лицо с одной стороны, вторая же, со шрамом поперек щеки, оставалась в тени. Распущенные волосы, выбившись из-под шнурка на лбу, обрамляли виски и лежали на плечах.

– Добро, – поразмыслив, Ярослав кивнул.

Стемид бросил на него быстрый взгляд и никуда не стал уходить. Он мялся, не зная, как подступиться. В гриднице он взял тогда лишку. Надерзил князю, и его слова услышали многие. Никто их не повторил, но все крепко запомнили.

Но он бы и нынче от них не отказался! Воевода был готов сложить за Ярослава голову, но смотреть, как тот добровольно шагает в ловушку, устроенную клятыми северными дикарями, Стемид просто не мог.

Он негромко выругался себе под нос в сердцах. Хотел повиниться вроде как, но лишь шибче себя распалил.

– Что кряхтишь, как старуха? – усмехнулся князь, краем глаза поглядывая на то, как маялся его воевода. – Сказал и сказал. Когда захочу, чтобы мне елей в уши лили, пойду с боярами толковать.

Стемид изумленно вскинулся и недоверчиво потряс головой. Неужто все мысли его на лице были написаны?..

– Да я… – смутившись, словно девка, заговорил он, – ты же ведаешь, Мстиславич… я за тебя… но…

Договорить он не успел, потому что вдалеке прозвучал голос, хорошо знакомый и князю, и воеводе. И этот голос заставил Стемида замолчать на полуслове. Чудная выдалась ночь. Ярослав Мстиславич его мысли читал, а ему самому уже всякое в лесу мерещилось…

Ну, не мог же и впрямь на опушке звонко выкрикивать что-то княжич Крутояр?..

Потом воевода поглядел на вскочившего князя, который уже шагал в ту сторону, и стремительно поднялся сам.

… видно, все-таки мог.

Дозорный, ничуть не чураясь, тащил за шкирку сопротивлявшегося княжича. У того на поясе висел меч и кинжал, к поясу же был прикреплен полупустой бурдюк, а в одной руке Крутояр сжимал уздечку.

Стемид украдкой покосился на разгневанного князя, у которого от лица отлила вся кровь, и потер ладонью шею пониже затылка. Придется спасать нахаленка от отцовского гнева.

– Вот, господин. Углядел его, когда лес дозором обходил, – кметь толкнул Крутояра вперед, под ноги князю.

Тот оступился, но не упал. Еще и сам в сторону отпрыгнул и рукой по плечу провел, словно стряхивал чужую хватку. Воевода мысленно присвистнул: беда с мальцом. Хотя какой он уже малец…

Они были в четырех днях пути от Ладоги.

– Кто с тобой? – резко втянув носом воздух, спросил Ярослав, смотря на сына.

Тому от тяжелого, немигающего взгляда отца хотелось поежиться и с ноги на ногу переступить, но заместо Крутояр лишь выше вздернул подбородок.

– Я один.

– А из клети кто выпустил?

– Я сам!

– Понятно. Об этом в тереме потом дознаюсь, – князь скрестил на груди руки, пытаясь сдержать себя. – Ночевать тут станешь, а поутру на Ладогу вернешься.

– Я сызнова сбегу! – Крутояр шагнул вперед и сжал кулаки. – И догоню вас!

– Я тебя свяжу. Поедешь до самого терема поперек седла, как тюк с мукой, – свирепо выдохнул Ярослав, чья чаша терпения давно переполнилась. – Я все сказал.

Он круто развернулся, хлестнув полами плаща воздух, и широко зашагал прочь, обратно к костру. Крутояр в отчаянии кинулся к воеводе.

– Дядька Стемид! – воскликнул и зло, и жалостно. – Скажи же ему! Я оплошал тогда в лесу, но больше не оплошаю! И его не подведу.

Не сдержавшись, воевода отвесил воспитаннику затрещину, на которую напрасно поскупился его отец.

– Князь тебя бережет, настырный ты мальчишка! – гаркнул в ответ Стемид. – Коли поджидает нас ловушка… еще о таком сопливом вояке волноваться ему не хватало!

Застыв на месте, Крутояр захлопал глазами. Посмотрел сперва на воеводу, потом в сторону, куда скрылся отец.

– Я все равно сбегу, – посулил упрямо и закусил губу. – Мое место рядом с князем.

Стемид взвыл и пошел к костру. Добрым словом помянул дядьку Крута, старого пестуна Ярослава, давно ушедшего за Кромку. Коли и его воспитанник был таким же упрямцем, немало тот с ним хлебнул…

Князь нашелся у костра. Вновь сидел на поваленном бревне и выстругивал палку, разгневанно, резко орудуя кинжалом. Только и разлеталась по все стороны срезанная кора.

– Дозволь ему остаться, – вздохнув, попросил воевода и уселся напротив.

Ярослав мазнул по нему хмурым взглядом, в глубине которого кипела злость, и стиснул челюсть.

– Ты сам ведь веришь, что мы едем прямиком в ловушку, устроенную северянами. Хочешь, чтобы я сына туда привез?

– Он сбежит, – произнес воевода то, что оба они и так знали. – Сбежит, догонит нас и будет лишь хуже. А если рядом будет, то хоть присмотрим.

Мучительно заскрежетав зубами, Ярослав повел подбородком и резко мотнул головой. Жаль, не было в его руках силы, которая позволила бы зашвырнуть сына прямо в терем.

– Крутояр! – крикнул он, и мальчишка словно выпрыгнул из темноты, в одно мгновение очутившись подле костра. В его взгляде была настороженность, но она сменилась тихим ликованием, когда он повнимательнее присмотрелся к дядьке Стемиду и отцу.