Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

Соавторы: Анастасия Разумовская,Виктория Богачева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 67 (всего у книги 355 страниц)

Терем

– Мирошку нашу словно подменили.

Рогнеда подняла голову от шитья и посмотрела на двухродную сестру, затем – на притихших девок, рассевшихся на лавках в горнице, где княгиня Звенислава рукодельничала.

– Пошли вон, – негромко велела она.Те как раз уже навострили уши.

Выждав, пока закончатся поклоны и сбивчивые бормотания, и за последней девкой закроется дверь, Рогнеда вновь подняла взгляд на Звениславу. Та совсем недавно вернулась с подворья и пришла в горницу, чтобы взяться за прялку, но работа валилась из рук, а в голове бродили дурные мысли. С тяжелым сердцем ни шить, ни прясть не следовало. Чтобы ненароком не притянуть беду к одежде да человеку, который станет ее носить.

Княжна Яромира вернулась в терем три дня назад. Сперва все токмо радовались. Княгиня велела собрать скромный пир: со снедью они обращались рачительно, потому что урожай приходилось делить на множество ртов. Но уже на второе утро, когда княжна рассказала матери да остальным, что с ней приключилось, радости чуть поубавилось. А уж когда та заявила, что обещалась – сама! – чужому конунгу, о котором в открытую не зубоскалили лишь потому, что запретил князь Ярослав, искавший спокойствия для торговых ладей, то радости, считай, и не осталось вовсе.

Звенислава больше не узнавала дочь. Яромира казалась ей чужачкой, и она не ведала, как к ней подступиться, как заговорить.

– Со мной говорить отказалась, – вздохнула княгиня. – Ушла в горницу, дверь перед моим носом захлопнула. Не таскала я их с Любавой никогда за косы. Может, зря, – Звенислава вымученно улыбнулась.

Рогнеда скривила губы и покачала головой. Представить, чтобы княгиня таскала кого-то из своих дочерей за косы, она никак не могла.

– Лунницу свою… этому отдала, – еще горестнее вздохнула Звенислава. – Не ведаю даже, что она отцу наговорила. И как Ярослав с такой тяжестью на сердце сражаться будет.

Не стерпев волнения, она отложила в сторону веретено и поднялась на ноги, принялась измерять шагами просторную горницу. На щеках у нее выступил гневный румянец, но во взгляде Рогнеда увидела лишь тревогу. И беспокойство за непутевую дочь, за мужа, за старшего сына, сбежавшего из терема…

– Ты бы обождала терзаться, – сказала она сестре. – Ничего не решено ведь. Разве ж преломили князь и северный конунг хлеб, разве ж скрепили сватовство? Да будут милостивы к ним Боги, но неведомо, вернется ли из похода сам конунг…

– Да пусть бы не возвращался! – в сердцах воскликнула Звенислава и тотчас зажала рот обеими руками. – Макошь Светлая, что болтаю я, недостойная…

Некоторое время они молчали. Княгиня стояла подле небольшого оконца, обняв себя за плечи руками, и наблюдала, как на подворье кмети и отроки раздавали людям отмеренную часть зерна на седмицу.

– Раньше я мыслила, Любава растет строптивой девчонкой. И братца нашего, Желана, подначивала. Помнишь, как сбежала с ним из терема на капище? Сватовство скреплять, – Звенислава тепло улыбнулась.

– Помню, – кивнула Рогнеда. – Желан тоже запомнил. Сколько он тогда, седмицу на лавку присесть не мог?

– С мальчишками легче, – княгиня сокрушенно покачала головой. – Набедокурил, отец выдрал – и все. А девчушки мои… выросли – и никакого сладу с ними нет.

Рогнеда подсела поближе к сестре и сжала ее ладонь, когда та безвольно уронила руки вдоль тела. Бедная Звенислава не знала, за какое свое дитя тревожиться: сперва украли Яромиру, после Крутояр начал делать все наперекор отцовскому слову. Нынче дочка вернулась, но уперлась и против родительской воли готова выйти замуж за жесткого дикаря из северной страны, а сын сбежал, чтобы сражаться подле отца, а ведь по зимам даже отроком еще не был!

– А я мыслила, мне с одним тяжко… – пробормотала Рогнеда вполголоса, говоря сама с собой.

Услышав, Звенислава невесело, сухо рассмеялся и благодарно сжала ладонь сестры в ответ.

– С одним тоже тяжко. Но по-иному.

Другой рукой она с нажимом провела по глазам и резко мотнула головой, словно сбрасывала с себя морок. С подворья до них донеслись недовольные голоса, брань и даже будто бы крики. Выглянув в оконце, обе увидели, что кто-то из жителей городища был недоволен отведенной ему частью зерна. Трое мужиков препирались друг с другом, потрясая холщовыми мешками. Рядом с ними начала уже собираться толпа, которую пытались разнять кмети.

– Пойду-ка я погляжу, – озабоченно нахмурилась Звенислава, и новая морщинка залегла у нее на лбу. – И дня не прошло еще, чтобы не переругались.

– Будет хуже, – мрачно сказала Рогнеда, выглядывая у нее из-за плеча. – Зима еще не началась даже.

У княгини не нашлось сил ей возразить. Да и не смогла бы она, ведь сестра говорила сущую правду.

Выйдя следом за Звениславой из горницы, Рогнеда не направилась на подворье. Она прошла еще глубже на женскую половину терема, пока не услышала тихий, жалостливый голос Яромиры. Княжна напевала какую-то песню, и она остановилась, прислушиваясь.

– Догорела да заря ясная,

Да закатилось да красно солнышко.

Да закатилась да девья красота

Что за лесы, за лесы темные,

Что за гороньки да за высокие,

Что за реченьки да за глубокие.

Да улетела да девья красота

Что за лесы, лесы темные…

Проводила я свою да девью красоту

Да за лесы, лесы темные…*

Когда Рогнеда толкнула дверь и вошла в горницу, песня резко оборвалась. Яромира сидела у окошка, у нее в ногах стояла прялка, на лавке была разложена кудель, а сама она держала в руках лишь недавно начатую рубаху.

Даже спрашивать не нужно было, что ткала княжна.

Подарок жениху.

Княжна ничего не говорила, лишь смотрела на тетку с упрямой злостью.

– Твоя матушка хочет тебе добра, – сорвалось с губ Рогнеды.

Она усмехнулась про себя: давно ли сама слушала такие речи да надменно фыркала? Много ли она подчинялась родительской воле, когда было ей столько зим, сколько нынче Яромире?..

– Я знаю, – тихо отозвалась княжна и опустила взгляд на свое шитье. – И она, и отец. Но я обещалась Харальду, я отдала ему лунницу…

– Косу-то тебе он не отрезал, – Рогнеда, помедлив, прошла и присела на лавку подле Яромиры.

Та улыбнулась уголками губ.

– Он не знает наших обычаев, – сказала она с ласковой нежностью, которая, порой, проскальзывала у Звениславы, когда та говорила о муже.

– А ты не знаешь обычаев его народа. Его людей. К которым он увезет тебя из отцовского терема.

Рогнеда ведала, что попала точно в цель. Яромира вскинулась, но прикусила губу и смолчала. Она погладила начатую рубаху так, словно гладила живое существо.

– Я научусь. Харальд меня научит.

– Ты окажешься там совсем одна. Он увезет тебя за холодное море, в свою мерзлую страну. Вокруг будут лишь чужаки, и ни одного родного лица.

Яромира сердито потрясла головой, как если бы не желала больше слушать.

– Я уже оказалась одна, и он меня спас. И оберегал с самого первого дня. Ради меня он пошел против родной крови, против своих же…

– Да, – горько обронила Рогнеда. – И тебе этого никогда не забудут и не простят. Они станут смотреть на тебя и всякий раз помнить, что из-за тебя их вождь пролил родную кровь.

Княжна хотела что-то ответить, но не нашла слов и лишь громко клацнула зубами. На глубине ее глаз блеснули слезы, и она свирепо провела ладонью по лицу.

– Его народ тебя не примет, Яромира.

– Хватит… – та вскинула руку. – Хватит, прошу.

– Они тебя возненавидят. И немного пройдет времени прежде, чем тебя возненавидит твой муж.

– Довольно! – княжна вскочила на ноги, лишь в последний миг успев подхватить свою вышивку. – Ты хочешь мне добра, я знаю. Как и матушка! Но я не желаю слушать все эти злые, дурные слова. Крутояр сказал, на матери не было лица, когда я пропала. Как и на отце. Что княгиня слегла и едва держалась, превратившись в тень. Если бы не Харальд, я бы никогда не вернулась. Никогда бы! А он даже капли благодарности ни от кого, верно, не дождется…

Яромира говорила, и в ее голосе звенели слезы, но это не были слезы слабости или горя. Нет, в душе у княжны поселилась злость. Злость и гнев от того, как все дурно говорили о Харальде за глаза и слушать ее не желали, словно она малое дитя, совсем еще не смышленая.

– Сядь, – немного погодя сказала Рогнеда, поджав губы. Она властно хлопнула ладонью по лавке, и невольно Яромира подчинилась. – Я тоже когда-то мыслила, что крепко полюбила. И за свою ошибку я расплачиваюсь до сих пор.

Княжна покосилась на нее со сдержанным любопытством. В ладожском тереме все знали, как, будучи просватанной за Ярослава Мстиславича, Рогнеда Некрасовна отдала девичество и честь другому мужчине… И как свидетелями того позора стали все ее домочадцы, вся ее родня да отцовская дружина. Вести разошлись даже по соседним княжествам.

– Как же ты расплачиваешься? – не утерпев, спросила Яромира.

Она бы ни за что не стала, не заговори о том Рогнеда первой.

Та болезненно, по-мужски усмехнулась.

– Не могу нынче быть с тем, кто мне люб.

Яромира свела на переносице брови, ничего не уразумев из путанного ответа. Но судьба Рогнеды никак ее не касалась, и княжна закусила краешек губы.

– Я не откажусь от слова, которое я дала конунгу Харальду. Нет на свете того, что заставило бы меня отказаться, – вполголоса произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Признаться в том, что ей было страшно, Яромира, вестимо, не могла.

Но стоило вспомнить Ивара… И то, что он сотворил. А ведь она и половины правды никому не рассказала. Ни про племянника конунга, ни про косые взгляды и кривотолки в Длинном доме… Она не пришлась никому по нраву еще тогда. Так что же будет нынче? Когда мать Ивара, которую Харальд оставлял на своей земле хозяйкой, узнает о том, из-за кого лишился рассудка ее сын?..

* * *

* Это настоящая свадебная, обрядовая песня, записанная собирателями старинных обычаев в селе Орловка Марьяновского р-на Омской обл.

Князь Ладожский VI

– Господин! – к нему на всем скаку приближался дозорный. – Господин, едут посланники от конунга Рюрика!

Ярослав, стиснув поводья, чуть натянул их, заставив жеребца замедлиться. Вокруг него и пытавшегося отдышаться кметя кругами по воде разошлись удивленные, пока еще сдержанные шепотки.

– Очухался, наконец, – пробормотал сквозь зубы Будимир, ехавший чуть позади князя.

Сразу после раздался довольный смешок Стемида. И даже черноводский воевода Буривой сдержанно ухмыльнулся.

– Ну, коли едут, потолкую с ними, – сказал Ярослав, всматриваясь в простиравшуюся перед ним бескрайнюю равнину.

– А кто едет-то? – спросил у принесшего весть кметя Стемид.

Тот замялся и покаянно развел руками.

– Да я как-то не углядел… Только знамя ихнее признал. С трезубцем которое.

Воевода закатил глаза и несильно треснул дозорного по шее.

– Не позорься в другой раз, сперва разберись во всем, а уж после рот раскрывай! – сказал ему наставительно и махнул рукой, велев скрыться прочь с глаз.

Ярослав усмехнулся, поглядев в спину раскрасневшемуся, раздосадованному кметю.

– Что, Мстиславич, как мыслишь, отчего Рюрик поговорить с тобой возжелал? – Стемид тронул пятками коня, чтобы поравняться с князем.

Начавшиеся было вокруг них разговоры стихли. Все прислушивались к тому, что намеревался сказать Ярослав.

Тот пожал плечами.

– Вестимо, отчего. Донесли ему, наконец, добрые люди про Харальда Сурового.

– Не поверю, что от такой малости Рюрик переменился, – буркнул Будимир.

– Харальд Суровый убил его брата с частью дружины. Сжег его драккар. Ко мне примкнул, чтобы против Рюрика пойти. И перекроет ему уход из Нового Града в море. Есть, от чего перемениться, – князь усмехнулся.

И оказался прав.

В тот день Ярослав велел остановить войско и разбить лагерь раньше, чем обычно, задолго до темноты. Он не хотел встречаться с посланниками конунга Рюрика, кем бы они ни были, в дороге. Он хотел, чтобы те сами притекли к нему, пока он будет наслаждаться костром и горячим питьем.

Так и случилось.

Также вопреки обыкновению, к своему костру Ярослав созвал всех воевод: Будимира, Стемида и Буривоя. Пригласил родича Желана Некрасовича и Чеславу, которую ценил и ставил выше многих сотников, пусть никогда и не сможет назвать ее в их числе. Там же подле отца крутился и княжич. Крутояр следил за огнем, подбрасывал в костер поленья, подливал всем питье, приносил чарки и плошки, коли была нужда.

Когда звонкий рог возвестил о том, что к лагерю приближались чужаки, Ярослав и старшая гридь как раз закончили трапезничать. Сидели сытые и разморенные. Не самое доброе время, чтобы лаяться с посланниками Рюрика, но князь потому и звался князем, что делал многие вещи, которые никто не хотел али не смог бы.

К костру люди конунга Рюрика прошли сквозь плотную толпу из воев, которых возглавлял князь Ярослав. Это он сделал также нарочно, желая показать, что за ним стоит немалая сила. И что одолеть их будет ой как непросто.

Желая уважить даже своего врага, Ярослав поднялся на ноги, чтобы их встретить, и вся его гридь встала следом.

Рюрик отправил две дюжины людей: немного, но и немало.

В мужчине, который возглавлял отряд из Нового Града, князь сразу же признал второго брата конунга. Его настоящего имени он не знал, но в их краях его прозвали Синеусом, и даже в опустившихся на землю вечерних сумерках и при неярких отблесках костра Ярослав уверился, что люди не врали. Брат Рюрика и впрямь синил концы длинных, полностью седых усов*.

Вид Синеуса был грозен и внушителен: крепкое телосложение, широкие плечи и массивные руки, привычные к тяжелому молоту. Носил он длинный кафтан из шерсти, подбитый мехом, с металлическими бляшками в области плеч и груди. На поясе висели длинный нож и огромный, тяжелый даже по виду молот.

Князь и Синеус долгое время молчали, разглядывая друг друга без стеснения и утайки. Оба были добрыми воинами и понимали, когда встречали на своем пути противника, равного по силе.

Ярослав заговорил первым. Усмехнулся уголками рта, посмотрел Синеусу за спину, прошелся взглядом по молчаливым воинам, застывшим позади него, и сказал на его языке.

– Я бы пригласил тебя разделить трапезу, да только у нас не едят с теми, кого намереваются убить.

Что-то промелькнуло в светлых, ледяных, словно море, глазах Синеуса, и он громко рассмеялся, не чураясь никого и ничего.

– А правду про тебя говорят, конунг Ярислейв! – пробасил тот едва ли не весело, словно говорил с добрым приятелем после долгой разлуки. – Да я и сам бы не отведал твоего пива, – добавил он традиционные, обрядовые слова своего народа.

Ярослав хмыкнул. Вот и славно.

Он чувствовал спиной любопытные взгляды своих людей. Не все они разумели на языке Синеуса, не все понимали, о чем говорил князь с чужаком. Он потом им растолкует.

– И зачем же конунг Рюрик отправил ко мне своего брата? – спросил ровным голосом.

Так сходу и не заметить в вопросе издевку.

Чужой воевода заметил. И грозно свел на переносице брови, побитые сединой.

– Мой брат хочет предложить тебе разойтись миром, – сказал он гораздо жестче, чем пару мгновений назад. – Земли тут достаточно, мы сможем ее поделить.

– Нашей земли, – шелковым голосом заметил Ярослав и скрестил на груди руки, заставив рубаху туго натянуться на плечах. – Нашей.

– Мой народ говорит: земля та, кто первый ее займет. И сможет потом удержать. Люди в Хольмграде* не смогли, когда мы пришли.

Впервые за все время Ярослав почувствовал, как в груди заклокотал гнев. Он не позволил себе осердиться, не позволил нахмуриться. До него донеслась тихая, сдержанная ругань тех, кто понимал, о чем говорил Синеус. Он чуть повернул голову, поглядев себе за спину, и с удивлением приметил, что даже его сын стискивал кулаки и стоял, вытянувшись тугой тетивой.

– Довольно нам попусту чесать языками, – сказал князь. – Говори, что хочет Рюрик. И что он возьмет взамен.

Синеус сверкнул взглядом и довольно усмехнулся.

– Для начала мой брат хочет голову недоноска Харальда, по чьему-то скудоумию прозванного Суровым. Да и я, признаться, не откажусь свернуть шею тому, кто убил нашего брата, – проревел он хлеще раненого медведя.

Его слова сочились темной, лютой ненавистью.

Ярослав вспомнил, что говорили про трех вождей, захвативших Новый Град: родные братья, они всегда были неразлучны и воевали вместе с малых лет. Вестимо, когда одного из них убили, двое других почувствовали себя так, словно и сами лишились части тела. Словно отрубили обоим правую руку.

И Ярослав мог это понять.

– Отпусти этого недоноска в Хольмград одного, – Синеус, тяжело сглотнув, заговорил вновь. – Мой брат встретит его с распростертыми объятиями. Тебе, конунг, и делать ничего не придется. Лишь остаться в стороне.

– Ты просишь, чтобы я предал вождя, союз с которым скрепил рукопожатием, – тихо обронил Ярослав. – Отступился от своего слова.

– Ну, я так мыслю, что тебе за радость это будет. После того, как Харальд твою дочку таскал за собой столько седмиц за море да на свои земли…

Гнев ударил Ярославу в лицо. К вискам прилила густая кровь, в ушах тяжело застучало сердце. Он стиснул рукоять меча и хлестнул Синеуса взглядом. Тот, уразумев, что взял лишку, выругался с досадой и провел ладонью по длинным, седым усам.

– Я намеревался сказать, что ты сможешь поквитаться с недоноском, конунг Ярислейв. За бесчестие, которое он причинил твоей дочери.

Позади послышалась какая-то возня: это княжич Крутояр, который понимал все, что говорил Синеус, протиснулся ближе к отцу. Стемид удержал его в шаге от князя, жестко сжав плечо. Сам он разумел язык чужаков с пятое на десятое, но скабрезные речи про княжну уразуметь было несложно.

– И что же готов Рюрик дать мне взамен? – мертвым голосом спросил Ярослав, глядя Синеусу в глаза.

– Разойтись землями, конунг. Забирай себе все, что граничит с Альдейгьюборге. А мы с братом пойдем выше Хольмграда. И возьмем там свое.

По лицу Ярослава нельзя было ничего распознать. Пришлось ли ему по нраву то, что сказал Синеус? Считал ли он такой дележ справедливым?

– Но долго не думай, конунг Ярислейв. Мой брат нетерпелив и не любит ждать. Да и сам я такой, – Синеус хохотнул. – Я уеду сейчас. Мало мне радости соседствовать с твоими людьми. И буду ждать ответа к утру.

Ярослав вспомнил, как много зим назад отрубил голову хазарскому посланнику, притекшему на Ладогу, когда тот вздумал стращать его да что-то требовать.

Но это было очень давно.

Мир был тогда другим.

И потому он кивнул, прикрыв глаза.

– Добро, – только и сказал в ответ на речь Синеуса.

Тот, сощурившись, выждал еще немного. Но, больше ничего не услышав, также кивнул и расправил широченные плечи. Синеус гордо вскинул подбородок и развернулся, встретившись взглядами со многими людьми, что окружали князя. Дружинники чуть расступились в стороны, позволив ему пройти, и он ушел в сопровождении своих воинов.

Все это время Ярослав стоял на месте, не шелохнувшись. Его ладонь по-прежнему ласково поглаживала рукоять меча, челюсть была плотно сжата, зубы едва слышно скрипели.

– Что он хотел? – до него, словно через туман, донесся вопрос Будимира, который не понял ни слова из всего сказанного.

– Князь? – Стемид шагнул к нему, стал рядом и впился в его лицо требовательным взглядом. – Не так уж худо будет бойни избежать.

– Отец? – Крутояр выскочил из-за спин гридней. – Как он посмел наговаривать на Яромиру⁈ Лишь только за это ему нужно вырвать его грязный язык.

Ярослав длинно, шумно выдохнул.

– Что станешь делать, князь?..

Ответа на этот вопрос у него не было.

В ту ночь Ярослав надолго остался у костра. Сколько уже было говорено-переговорено с воеводами да ближниками, а как поступить он все еще не ведал. Потому и прогнал всех, чтобы остаться одному. Побыть наедине с собственными мыслями, которые путались словно у безусого мальчишки.

Князь уже и позабыл, как это бывало. Позабыл, когда в последний раз не мог что-то разрешить для себя, когда сомневался и терзался. Обычно, какой бы путанный перед ним ни лежал путь, он всегда видел прямую дорогу. Всегда ведал, как следует поступить, что выбрать.

Всегда, но не нынче, и из-за этого на душе было муторно. Но врать самому себе Ярослав не привык, потому и пришлось признаться, что обещания Синеуса его… манили. Особливо одно. Где князь отдавал на расправу заморского конунга.

Чужака, который вздумал покуситься на его дочку! Которому Яромира уже обещалась. В тайне, за отцовской спиной, без материнского благословения, не испросив прежде ни совета, ни разрешения.

У Ярослава до сих пор в ушах шумело, когда он вспоминал наглые речи Харальда Сурового. Как потребовал тот себе княжну и Новый Град!.. Может, еще и Ладогу ему стоило отдать, вприкуску?..

И переменившаяся дочь, которую он не узнавал, подлила масла в костер отцовского гнева. Люб ей дикий, чужой конунг. Отдала ему свою лунницу, обещала ждать его из похода, согласилась стать его женой…

Какая сила удержала его тогда, Ярослав и нынче не ведал. Верно, мысли о Ладоге охладили буйную голову, удержали в узде рвущуюся наружу злость. Князю нужен был конунг, нужны были его драккары, чтобы одолеть Рюрика. Потому Ярослав заскрежетал зубами, но прямо с ходу рубить не стал. Но и не обещал ничего. С Яромирой вовсе о таком говорить не стал, не дочкино это дело.

С Харальдом же условился, что поглядят они после битвы, как все закончится. А сам помыслил, что вече в Новом Граде ни за что не примет взамен одного чужого вождя другого – такого же свирепого и незнакомого.

А теперь Ярослав глядел на костер, в который изредка подбрасывал поленья, и чувствовал себя так, словно выкупался в бочке с помоями.

Его привлек хруст сломанной ветки, и он поднял голову. С другой стороны костра остановился Крутояр. Он делил с князем один навес и извертелся, пока дожидался его половину ночи. Не выдержав, пошел разыскивать и сразу же увидел сидящим напротив костра.

– Иди сюда, – Ярослав хлопнул по поваленному бревну рядом с собой.

Княжич опустился подле отца и протянул ладони поближе к огню, чтобы согреться. Ночи становились все холоднее и холоднее. Неотвратимо приближалась зима.

Крутояр искоса поглядел на отца. До того самого дня, как из терема пропала Яромира, он мыслил, что быть князем – не шибко трудно. Но очень почетно. Все тебе кланяются, называют «господином», повинуются и не перечат. А еще – боятся. Не смеют идти против твоего слова, не решаются сражаться против тебя в открытой схватке.

Нынче он мыслил иначе.

– А ты всегда чаял быть князем? – вдруг спросил княжич, следуя собственным мыслям.

Ярослав рассмеялся. Да так, что едва не пришлось утирать слезы из уголков глаз. Крутояр насупился: он уже не сопливый малец, чтобы отец над ним потешался, но князь, заметив, потрепал того по волосам.

– Никогда не чаял. Я и не должен был. У меня был младший брат. Я мыслил, князем станет он.

Крутояр свел на переносице брови, припоминая. Однажды он услыхал от кого-то на подворье про княжича Святополка, который и был тем самым младшим братом. Он сговорился с хазарами и пошел с ними против князя Ярослава. Предал свой народ, свою кровь, свой род.

Отец не любил о нем вспоминать, и потому в тереме никто Крутояру об этом не рассказывал.

– Не шибко весело быть князем, – сказал мальчишка.

Ярослав с трудом подавил улыбку и кивнул. Нынче он и сам так мыслил.

– Коли назвался груздем, полезай в кузов, – он пожал плечами. – Мужчина не выбирает свою судьбу и кем ему быть. Только как прожить достойную жизнь, чтобы не было стыдно смотреть в глаза праотцам, когда Перун призовет к себе.

– Ты мыслишь, тебе будет стыдно? – понизив голос до шепота, спросил Крутояр.

Коли по справедливости судить, то мог отец отвесить подзатыльник и прогнать взашей за такие-то дерзкие речи.

Но Ярослав лишь хмыкнул.

– Я могу многих вернуть домой живыми. Жены не будут оплакивать мужей, дети не станут сиротами, матери не потеряют сыновей, – сказал он скорее сам себе, чем навострившему уши Крутояру.

Тот кивнул. Весь вечер он слышал подобные пересуды между кметями.

– Ты дал слово Харальду Суровому.

– А ну цыц, – беззлобно ругнулся Ярослав. – Уж как-то без тебя упомню.

– Ты говорил, что княжеское слово нерушимо, – упрямо продолжил Крутояр.

– А еще я велел тебе остаться в тереме, и ты обещал, что не ослушаешься, – гораздо строже сказал князь, и сын мгновенно сник и притих.

Крутояр попал точно в цель. Ярослав и впрямь дал слово конунгу Харальду. И никогда прежде еще он не отступал от своих обещаний, не отказывался от того, о чем договорился. Как бы тяжело ему ни было, каких бы усилий это ни стоило. Слово ладожского князя было железным, и об этом знали все.

Ярослав был воином столько зим, сколько себя помнил. Он убивал врагов бо́льшую часть своей жизни. Он ведал мало жалости и еще меньше – сожаления. Коли конунг Харальд не переживет битву, что предстояла, он огорчаться не станет.

Но это должна быть честная, добрая битва. Не та, в которой он – Ярослав Ладожский – прослывет предателем. И трусом.

– А ты бы что сделал? – спросил князь сына, который недовольно пыхтел, но помалкивал.

Крутояр вскинул на него ошеломленный взгляд и нервно облизал губы.

– Убил бы Рюрика, – выпалил он уже спустя мгновение.

– А люди, которых ты мог бы сберечь? – пытливо продолжил Ярослав.

Княжич вздохнул и пожал плечами. По хребту пробежал холодок от одной лишь мысли, что однажды взаправду настанет его черед отвечать на такие вопросы. И тогда уже не будет рядом отца, чтобы испросить совета. Пусть князь живет и здравствует многие зимы!

– Они уже пошли за мной, – сказал он не шибко уверено, – стало быть, верят мне? – и вопросительно посмотрел на отца.

Тот шумно сглотнул и провел по горлу раскрытой ладонью, оттянув тугой ворот рубахи. Привлек сына под бок, укрыл краем своего плаща и сжал плечо.

– Да, – тихо промолвил Ярослав. – Они пошли за тобой, стало быть, верят.

Утром князь растолкал своих воевод задолго до того, как встало солнце. Сам он не так и не заснул той ночью.

– Отвезете Синеусу весть: пусть возвращается к брату под бок несолоно хлебавши. Поглядим, кто кого одолеет в честной битве.

– Княже, мыслишь, по-ихнему так сказать можно будет? – Буривой весело оскалился. – А то как же им растолковать твое послание?

Ярослав усмехнулся. Черноводский воевода пришелся ему по нраву с самого начала.

– Кого к ним отправишь? Не сам же? – хмуро спросил Стемид. Всегда веселый, нынче он не смеялся.

Князь ведал, почему. У его воеводы с племенем Рюрика и Харальда были свои, старые счеты. Он бы не прочь, чтобы те поубивали друг друга, и будет с них.

– Кто из вас на их языке лучше всех разумеет? – Ярослав обвел свою старшую гридь требовательным взглядом.

Делать было нечего, и потому Стемид, сжав зубы, ступил вперед.

– Я малость.

– И я, – Крутояр, который до этого молчал, шагнул вперед.

– Добро, – князь посмотрел на сына, но ничего не сказал. – Стемид, Чеслава, Буривой, берите княжича и отправляйтесь к Синеусу. И не медлите. Войску давно пора выдвигаться.

Пока Крутояр раздувался от гордости, Ярослав подозвал к себе Стемида и Чеславу.

– Взгляда с него не сводите, – коротко велел сквозь зубы.

Оба понятливо закивали.

И вскоре от войска отделился отряд в две дюжины человек и направился в сторону, где остановились на ночлег люди Рюрика. Ярослав пытался отвлекать себя делами, но взглядом постоянно возвращался к той точке, в которой скрылись его воеводы и сын.

Вечно он мальчишку подле себя не удержит. Он знал это и непрестанно напоминал об этом же Звениславе. Он и не намеревался, ведь Крутояру надлежало стать князем после него, и тот должен был быть готов.

Но сердце у князя было не на месте все время, пока небольшой отряд не вернулся. Встретил он их равнодушным, даже будто бы ленивым взглядом.

– Обозлился Синеус, – довольно оскалился Стемид. – Посулил, что ты о своем решении пожалеешь.

– Токмо о том, что сразу же стрелу ему промеж глаз не засадил, – хмыкнул Буривой под одобрительный смех.

Ярослав улыбнулся, но взгляд его оставался серьезным. Совсем немного времени теперь осталось до дня, о котором они условились с Харальдом Суровым. Они должны напасть на Рюрика одновременно, взять его в клешни и на суше, и на воде, иначе никак его не получится одолеть.

И, помимо войска Рюрика, оставался еще сам Новый Град. Терем, который ничем не уступал ладожскому. И городище, надежно укрепленное, плотно застроенное избами. Взять его просто так, с наскока у них не выйдет. Немало прольется крови: своей и чужой.

Мог ли князь этого избежать? Мог. Но свой выбор он сделал, и только Боги знают, был ли он верным.

* * *

* Насчет Синеуса и Трувора существует очень много споров, легенд, разных мнений и тд. Я взяла за основу лишь один из них. Можно относиться к написанному как к очередной легенде.

* Хольмград – Новый Град.