Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

Соавторы: Анастасия Разумовская,Виктория Богачева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 89 (всего у книги 355 страниц)

Сын князя VI

Драккар медленно шёл по реке, широкой, как само море. В позднюю осень воды её тяжело катились под свинцовым небом, чёрные и холодные. Ветер, острый и колючий, разрывал полотнище паруса, поднимал мелкую зыбь, что с глухим плеском билась о борта.

В родной терем Крутояр отправился на драккаре.

Сперва рвался вместе с войском, но... так уж вышло, что войско было не его, а наместника Стемида, и все кмети, которых он знал, помнили его ещё совсем мальчишкой. Безусым, с ломающимся голосом. Вечеслав оставался в Новом граде, как и воевода Стемид. Над дружиной он поставил своего человека, его Крутояр и вовсе помнил смутно.

А конунг Харальд – родич, муж старшей сестры.

Тот, словно заметив, первым заговорил о том, чтобы княжич вместе с его хирдом поднялся на драккар. И по той поспешности, с которой все согласились, Крутояр догадался, что похожие мысли терзали не его одного.

И вот нынче он стоял у борта и боролся с тошнотой. Не всегда, но порой его укачивало, и в такие моменты он вспоминал сестру Яромиру: она-то на драккаре конунга Харальда в холодном, северном море провела гораздо больше времени. И как только выдержала?..

Он думал об этом, чтобы не думать о другом. Негоже сыну князя бегать, пусть даже от собственных мыслей, но уж больно тяжко было представлять, что творится в родном тереме.

А ещё самую малость Крутояр ощущал себя бездельником. Хирд на драккаре работал справно, слаженно. Каждый знал своё дело и делал его хорошо. Мужчины сидели на вёслах, ставили и убирали паруса, кормщик умело правил в узких протоках да в обмелевших переправах. Ему занятия не нашлось бы, даже попроси он. Но княжич не просил. Знал, что не пустят.

– Отец ещё не подыскал невесту?

К нему, неслышно ступая, подошёл Харальд Суровый. Крутояр даже не услышал его шагов, но не стал себя корить. Поди, в тереме под его сапогами доски тоже не пели.

– Посватаешь кого, конунг?

Харальд хмыкнул и встал рядом с княжичем, плечо к плечу.

– Посватал бы, будь у меня сестра.

– Я сам хочу найти, – неожиданно для себя сказал Крутояр. – Как ты нашёл Ярлфрид.

Так звучало имя его сёстры – Яромиры – на языке норманнов.

– Это она меня нашла, – без улыбки поправил Харальд. Затем оглянулся быстро и склонился к уху княжича, понизив голос. – Дядькой по весне станешь.

Крутояр обернулся к нему всем телом, светлые брови взлетели на лоб, отчего натянулся шрам на щеке.

– Вот радость! – таким же шёпотом выдохнул он и украдкой сжал руку на плече конунга.

Тот казался довольным. От глаз к вискам расходились тонкие нити морщин: Харальд улыбался.

Мельком Крутояр подумал о матери. Та сильно тревожилась: четыре зимы дочка замужем, а детей всё не было. Не успел толком порадоваться за Яромиру и конунга, как пришла другая мысль: что мать осталась в тереме, на который враг замыслил напасать.

Дрогнув, радость медленно исчезла из взгляда княжича. Он моргнул, и серые глаза вновь стали смотреть сосредоточенно и смурно. Харальд заметил и потрепал его по плечу в ответ. Конунг ничего не сказал, но Крутояр всё равно сердито выдохнул через нос, досадуя на себя. Он не малец, чтобы его утешал взрослый муж.

Ещё в Новом граде они долго судили-рядили, как лучше поступить: нагрянуть к ладожскому берегу мощью всех драккаров? Загодя пристать в укромном месте, которых Крутояр знал немало, разведать, что творилось в городище, подготовиться и слаженно ударить? Дожидаться, пока идущий по земле отряд нагонит быстроходные драккары? Напасть, как только выпадет возможность?..

Решение далось непросто, ведь никто доподлинно не знал, что происходит в тереме.

Но вышло всё иначе.

И первым, с кем они столкнулись на воде, стали круглобокие ладьи. Ладожские ладьи. Правда, поначалу в сторону драккаров с них полетели стрелы. И даже щиты, которые повернули белой изнанкой, лучников не остановили.

На мгновение у княжича сердце перестало биться. Неужто опоздали? Неужто враги добрались и до ладожских кораблей? Захватили их, спустили на воду и нынче атаковали? Но знамёна над ними развевались с княжьими знаками. Разве б не сменили их первым делом норманны, коли и впрямь ступили на ладьи?

Конунг Харальд стал мрачнее тучи. Пока стрелы не шибко мешались, всё же расстояние до драккаров было велико, а лучники недостаточно умелы, чтобы угодить в цель. Но... ладьи приближались, и вскоре лихой, случайный выстрел может обернуться ранением для его людей.

Какой конунг позволит такому приключиться?

– Прости, родич. Верно, не признали твои знамёна, – к нему, стоя́щему на носу рядом с головой дракона, подошёл Крутояр.

Стрела, не долетев, вошла в воду совсем близко к борту.

– Лучше бы им признать поскорее, – скрипнул зубами Харальд.

За их спиной уже раздавалась грубая, недовольная ругань.

– Я покричу им. Заберусь на борт. Меня-то признают.

– Коли услышат. А не сшибут стрелой, – ещё мрачнее отозвался конунг.

Крутояр пожал руками. В конце концов, в драккары стреляли люди князя. Люди его отца. Его люди.

С него и спрос.

Он отцепил фибулу плаща и, сняв, намотал его на поданное кем-то копьё. Поглядел на неустойчивый борт, который то почти полностью уходил под воду, то показывался высоко над волной, и полез на него.

Делать-то нечего.

Но ему стало спокойнее, когда следом шагнул конунг Харальд, держа в руке щит: по-прежнему наружу белой изнанкой.

– Эй вы! – во всю мощь глотки прогремел Крутояр. – Назовитесь! В кого стреляете? В ладожского княжича? В конунга Харальда Сурового?

В него и впрямь прилетело три стрелы: две вошли в щит, одна воткнулась в борт, на расстоянии локтя от ноги княжича.

Заскрежетав зубами, конунг представил, как охаживает плетью горе-лучников.

Крутояр же не умолкал ни на мгновение, пытаясь перекричать ветер и шум воды. И спустя время его голос донёсся до ладожских ладей. Кажется, сперва люди не поверили. Но выстрелы прекратились, а когда корабли сблизились ещё немного, то смогли разглядеть княжича получше. И тотчас признали.

– Крутояр Ярославич! Не губи! – кто-то сгоряча бухнулся на колени, кто-то склонился, достав рукой палубы, кто-то отбросил лук словно ядовитую змею.

Пыл княжич уже растерял. В отличие от конунга Харальда, в людей которого летели стрелы. Он скривился, рассматривая тех, кто сидел на вёслах и правил ладьями. Юнцы, безусые отроки. Мальчишки. Лишь два кормщика хоть сколько-то умудрены прожитыми зимами.

– Сотник Горазд велел встречать норманнские драккары. Не признали стяг. Допрежь не видали никогда... – каялся Крутояру один из них.

– Сотник Горазд? – переспросил княжич.

– Подсобляет воительнице Чеславе, – не без гордости заявил кормщик.

Разбираться да наказывать виноватых было некогда. И не с руки. Потерев переносицу, Крутояр строго велел.

– Рассказывай. Как и что.

Он узнал немного, но то, что услышал, подарило надежду. Из Белоозера успел приехать сотник Горазд, привёз с собой крепких кметей. Стало быть, в тереме прибавилось защитников. Воительница Чеслава загодя принесла весть, и на Ладоге чужаков ждали. Норманны не сумели застать городище врасплох.

Одно удручало: уже два дня круглобокие ладьи не приставали к берегу, опасаясь пропустить чужие драккары, потому не знали, что творилось в тереме.

Выслушав пересказ разговора, конунг Харальд презрительно скривился и пророкотал.

– Уже пропустили. Если и был кто, то давно прошёл здесь. Времени минуло с избытком.

Он ещё прибавил несколько слов. Крутояр разобрал лишь, что ладожских кормщиков тот сравнил с младенцами, и это было ещё самое ласковое.

– Подумай, сын конунга. Где они могли пристать к берегу? – Харальд отозвал его в сторону, подальше от виноватых взглядов. – Если обогнули Длинный дом.

Так он называл ладожский терем.

Вглядываясь в хмурое небо, Крутояр попытался воскресить в памяти берег, что огибал городище. Порой отец брал его на охоту, порой он и мальчишки забирались далеко в лес, прыгали в воду с выступов и обрывов, показывая удаль и дурость. Кое-где над водой возвышались неприступные насыпи, но кое-где… Да. Кое-где могли пристать драккары.

Крутояр поднял на конунга просветлевший взгляд и сказал твердым голосом.

– Я знаю такие места.

Харальд скупо улыбнулся, восприняв его слова как должное. Он ни мгновения не сомневался, что Крутояр сообразит и припомнит.

– Становись к кормщику. Покажешь, куда править.

– А ладьи? – опомнился княжич, сделав шаг.

Мужчина недовольно скривился, но промолчал, лишь пожал плечами.

– Они твои люди.

И впрямь.

Тяжело вздохнув, Крутояр дождался, пока конунг отойдёт, и повернулся к двум кормщикам, что мяли в руках шапки.

– Правьте к ладожской пристани. Но не сходите на берег да глядите в оба. Коли накроем чужаков да их драккары, но кто-то вырвется из ловушки, уйдёт – остановите.

Посмотрев в лица каждого, не утерпел и бросил едко.

– Не перепутайте стяги.

– Княжич! Да мы, да никогда! Прости... – донеслось ему в спину.

Он только махнул рукой.

И вскоре драккары конунга Харальда и впрямь достигли места, где схоронились чужаки.

Корабли были пусты. Вытащены на пологий берег, подпёрты тяжёлыми булыжниками, чтобы не смыли волны бурной реки, как никогда похожей на море. И пусты.

Когда драккары конунга подошли к ним совсем близко, Крутояр не поверил тому, что видел. Они приготовились к бою, повернули щиты внешней стороной, вздели лёгкие кольчуги, огладили рукояти мечей и древко топоров, вознесли молитвы каждый своему богу – могучему Одину и грозному Перуну.

И всё напрасно, потому что не застали врагов.

Короткий осенний день уже клонился к закату, и даже сквозь низкие тучи проступали на горизонте яркие краски заходящего солнца. Ещё немного, и его поглотит река, и на берег опустится ночь.

– Далеко отсюда до Длинного дома? – спросил Харальд, когда его люди закончили осматривать драккары.

Среди вещей они нашли стяги со знаками, которые ничего не сказали Крутояру, но заставили нахмуриться и конунга, и его хирдманнов. Наверное, кто-то из ближнего круга.

– Не шибко. Быстрым ходом до середины ночи управимся, – немного подумав, отозвался княжич.

Он никогда не признался бы вслух, но под ложечкой сосало тянущее, неприятное чувство. Он обрадовался, когда они заметили чужие драккары. Слишком обрадовался – и это тоже не пристало воину.

Не дели шкуру неубитого медведя, – так учили его.

Он поспешил, и теперь разочарование горечью оседало на языке.

Харальд крепко задумался, услышав ответ княжича. Он посмотрел на горизонт, что-то пробормотал себе под нос, едва разжимая губы: верно, прикидывал время. Затем его взор устремился к лесу, к неприглядно черневшим стволам с облетевшими листьями, к непроглядной чаще, которая смотрела в ответ и скалилась.

Норманны не любили лес. Они к нему не привыкли. Они его не знали. И тем чуднее казался Харальду поступок его сородичей, которые оставили драккары и ушли в густую чащу. Что их гнало? Что заставляло?..

– Конунг, – Крутояр подступился к нему, без толку стараясь скрыть волнение, но оно проглядывалось на лице, как он ни старался. – Прошу тебя... нельзя медлить.

– Здесь ли три драккара, – невпопад отозвался Харальд. – Половина. Где ещё три?

Он огладил короткую, светлую бороду. Светло-лазоревые, холодные глаза вновь обратились к берегу. Крутояр замер, едва дыша. Он не мог требовать, не мог заставить, он мог только просить, а Харальд был в своём праве отказать.

Родич родичем, но бросать своих людей на гибель ради отца жены... с которым – все знали – не слишком-то они ладили.

Конунг посмотрел на стяги, которые его люди нашли на чужих драккарах. Не больно-то чужими они оказались.

– Собирайтесь. Мы уходим, – велел он коротко и указал подбородком на лес.

Крутояру хватило выдержки, чтобы не растечься по палубе от облегчения. Он проворно закинул на плечо мешок, который приготовил давно, и в числе первых сошёл с драккара на берег. Пришлось замочить сапоги и портки, но он даже холода не почувствовал.

– Показывай дорогу, сын конунга, – обратился к нему Харальд, когда на драккарах остались лишь дозорные.

Княжич, прищурившись, посмотрел на раскинувшуюся перед ним чащу. Густую, глухую.

– Там терем, – уверенно сказал он и чуть развернулся.

Никто в его словах не усомнился. Норманны в штормовом море всегда знали, где берег. Видели, куда пристать, чтобы не пропороть днище подводным камнем. Немудрено, что выросший в этих лесах Крутояр также знал, где его дом.

Он чуял терем, как если бы был зверем, и искал своё логово.

Когда они вошли в лес, небо за их спинами вспыхнуло ярчайшими, последними отблесками заката. Мужчины ступали быстро, шли за княжичем, растянувшись в три линии. Облачками пара вырывалось изо рта дыхание, сухие ветви хрустко ломались под сапогами. Бесшумно красться по лесным тропам норманны не умели.

Крутояр гнал от себя дурные мысли, но одна, закравшись, обосновалась слишком крепко. Что, если он промахнулся? И неправильно указал дорогу? Неверно понял задумку северных дикарей, бросивших драккары? Их кто-то научил, где пристать к берегу, с какой стороны подойти, куда двинуться после…

И княжич знал кто. Человек, на чьи уговоры он поддался с огромной радостью. У которого задержался надолго. С которым отправился на ту охоту, после которой всё и началось.

Хотя нет. Не так. Началось всё гораздо раньше, предатели появились в Ладожском тереме задолго до охоты. А его горячность и глупость немало им помогли.

В какой-то миг Крутояр понял, что сбился с намеченного пути. Пришлось вернуться на распутье, сделать небольшой крюк. Конунг Харальд не сказал ничего: ему и не нужно было, княжич без единого слова мысленно посыпал голову пеплом.

Очень быстро стемнело, и увидеть что-либо можно было лишь благодаря светлой позёмке, что укрыла землю.

Поэтому сперва они услышали. А заметили – уже сильно погодя.

Гул битвы, который был знаком каждому.

При первых же донёсшихся звуках конунг Харальд вскинул кулак, и его хирд мгновенно замер, прислушиваясь. Они различили скрежет металла, привычное звяканье железа о железо, множество голосов, что сплелись в один.

Крутояр с трудом сглотнул, протолкнув в глотку образовавшийся комок. Резким движением смахнул со лба испарину: несмотря на холодную ночь, он взмок, пропитавшаяся потом рубаха неприятно липла к спине.

– Зайдите с боков, – велел Харальд двух мужчинам, что стояли впереди первой и третьей линий. Затем поглядел на княжича, и весело, шало улыбнулся. – А мы пойдём прямо.

Крутояр кивнул, чувствуя, как кипела, бурлила, бежала по телу горячая кровь. Эту улыбку он знал слишком, слишком хорошо. Она говорила: сегодня будет битва.

То небольшое расстояние, что отделяло их от места схватки, княжич провёл словно во сне. Он ничего не видел вокруг, стискивал рукоять меча и смотрел вперёд. Почти не моргал, боясь упустить что-то важное. Боясь упустить начало...

... и всё равно упустил.

Первая фигура на его пути возникла словно из-под земли. Ещё три шага назад никого не было, а вот уже враг вращал мечом со всей дури, словно отмахивался от надоедливой мошки.

И вместе с появлением первого противника в уши Крутояра ворвались чужие голоса. Он узнал родную, привычную брань, и это словно утроило его силы. Срывая горло и раздирая лёгкие, он закричал.

– Мы свои, свои! Конунг Харальд Суровый пришёл на помощь!

На мгновение стало так тихо, словно битва остановилась. А потом вопли вновь обрушились на Крутояра, но среди них – несвязанных, радостных, ликующих – он услышал голос воительницы Чеславы.

– Княжич?! Ты ли это...

Она кричала издалека, их разделяла битва, но Крутояр всё равно узнал. И радостно завопил в ответ.

– Я! Я, Чеслава, я!

И чужой удар древком – слава Перуну! – топора, пришедшийся по рёбрам, выбил из него весь воздух и запал, едва не толкнул на землю на колени. Кричать стало некогда, и, опомнившись, Крутояр крепче ухватился за меч, отбиваясь почти вслепую.

Он сглупил, выдав в себе княжича. Северные дикари, может, и не изъяснялись на его языке, но некоторые слова понимали, и сын конунга – было одним из них.

Его выручил Харальд, проломив череп противнику, чей удар заставил Крутояра отчаянно хватать ртом воздух и захлёбываться от его нехватки. Нескольких мгновений, что подарил ему конунг, княжичу хватило, чтобы оправиться, и он ринулся в самую гущу.

Схватка выдалась непростой. Луна едва мерцала сквозь рваные облака, серебряными брызгами выхватывая из мрака лица – перекошенные яростью, мокрые от пота и крови.

Норманны – те, которые задумали напасть на терем, и те, которые пришли с Крутояром, – не шибко отличались друг от друга. Спутать их было легко и в спокойное время, а уж в пылу битвы... Тогда не станешь долго приглядываться да разбираться, лишь бы выжить – вот и весь сказ.

Крутояр налетал несколько раз на своих и с трудом расходился, и лишь потому, что его знали, успел примелькаться за несколько дней, проведённых на драккарах. А другие?..

Вдруг из-за ближайшего дерева к нему метнулся силуэт. Крутояр успел заметить только блеск стали – и инстинктивно вскинул меч. Удар обрушился с такой силой, что княжича отшвырнуло на шаг назад. Противник – широкоплечий северный дикарь с растрёпанными косами – рванул вперёд, пытаясь прижать его к стволу.

Крутояр скользнул в сторону, меч в его руке описал короткую дугу, звякнув о железо топора. Он отбил ещё один удар, но ладонь и запястье загудели от жесточайшей отдачи. Дышать стало тяжело, лёгкие выжигал ледяной воздух.

Слева мелькнула тень – ещё один враг. Княжич развернулся, нырнул под удар, лезвие его меча скользнуло по рёбрам противника. Тот взвыл, но успел схватить Крутояра за плечо, пытаясь опрокинуть. Княжич вырвался, шагнул вперёд и вогнал меч под руку норманну, который осел на колени, а Крутояр услышал, как за его спиной кто-то навсегда уложил на землю второго противника.

С каким-то невероятным везением он выхватил из сумятицы битвы светлое пятно – убрус Чеславы, который то и дело вспыхивал в лунном свете, и принялся к ней прорубаться. Лишь приблизившись, он заметил, что воительница ранена: она прижимала правую руку к боку, а меч держала в левой. Подле неё с упрямой яростью бились двое кметей, которых княжич знал по терему. Они не отходили от неё ни на шаг, и даже редкая резкая брань Чеславы не могла заставить их покинуть её сторону.

Крутояр молча врезался в их круг и вздрогнул, услышав счастливый шёпот.

– Княжич...

Противников они одолели. Они уступали числом, и конунгу Харальду с Крутояром удалось застать их врасплох. Они не смогли быстро осознать, что приключилось, и не перестроились так, чтобы биться сразу с двух сторон.

К рассвету всё было кончено.

Они взяли пленных: немного, но достаточно, чтобы выведать о намерениях врагов. Пошатываясь, Крутояр подошёл к сидевшей прямо на земле Чеславе. С его меча под ноги скатывались вязкие, багряные капли. За спиной люди конунга Харальда негромко переговаривались, обвязывая пленных верёвками и считая тех, кого они потеряли.

Княжича изрядно потрепало, лицо было серым от усталости, на одежде расползались бурые пятна, но кровь была чужой.

С раной воительницы возились те два кметя, что не отходили от неё во время боя. Прежде чем заговорить, Крутояр сделал глубокий вдох.

Воздух пах домом.

________________________

визуал Чеславы в убрусе в лесу, когда она встречала норманнов.,

* * *

* * *

Княжий кметь V

Когда посреди ночи его растолкал Лютобор, спросонья Вечеслав схватил мальчишку за грудки и оттолкнул так, что тот повалился на пол. Даже боль в потревоженных ранах не остановила, и тело отозвалось на неведомую угрозу так, как привыкло.

Уже малость охолонув, Вячко разглядел ошалевшего мальчишку.

– Ты что? – хрипло выдохнул со сна. – Сдурел? Жизнь не мила стала? А если я зашиб?

Рука и впрямь зачесалась зашибить, чтоб неповадно было.

– Я проснулся... Мстиши в горнице нет. И кинжала отцовского нет, – торопливо пробормотал Лютобор, взвившись на ноги.

Рваными движениями он оправил рубаху, сползшую с одного плеча, слишком широкую для худющего мальчишки, и тревожно уставился на Вечеслава.

У того сон как рукой сняло.

– Может, по нужде отошла... – сказал он тихо и возблагодарил темноту, потому что не пристало десятнику краснеть как молодая девка! – А ты сразу весь терем на ноги поднял.

– Она три дня ходила к клети, где Станимира держат, – пробормотал Лютобор себе под нос, и у Вечеслава вновь зачесался кулак. —

– Так что же ты молчал?! – взъярился он, но после махнул рукой и велел. – Подай рубаху да сапоги. Да помоги встать.

Четыре дня назад терем наместника покинули конунг Харальд и княжич, и всё это время Вечеслав валялся на лавке да спал. Мстислава – он был уверен, что это она – подмешивала сон-траву в отвары, которыми его поили, потому-то его постоянно клонило в сон.

Он мало что слышал о том, что происходило за пределами горницы. Накануне как раз пришёл воевода Стемид и рассказал, что Станимир пока молчит. А они особо его не мучат, берегут для князя Ярослава. И даже то, что Сквор признал его, сотнику язык не развязало.

Но было ещё кое-что. То, в чём наместник признался нехотя.

– Мне весь порог оббили бояре, посадники да старейшины, – сказал Стемид и с досадой дёрнул себя за бороду. – Нехорошо будет, коли Станимир помрёт. Так что пущай живёт.

Всё это пронеслось в голове Вечеслава, пока Лютобор подсоблял ему с рубахой. С трудом он просунул в рукава ладони, стараясь не кряхтеть как старик. Затем кое-как поднялся с лавки и подвязал штаны – срам сказать – гашником. Воинский пояс унесли, когда привели его в терем после поединка, и как-то он о нём не вспоминал до этой поры.

Пошатываясь, Вячко сделал несколько шагов, кляня себя за слабость. Он надел ещё безрукавку и велел громко сопевшему Лютобору.

– Ты в горницу ступай, вдруг воротилась уже Мстислава. Я один схожу поглядеть.

Мальчишка вскинулся было возразить, но Вечеслав смотрел непреклонно и строго, и тот сокрушённо кивнул и поплёлся вглубь терема. Ладожский же десятник кое-как спустился по всходу, ведя ладонью по тёплому срубу и запинаясь на каждом шаге. Он не взял меч – не знал даже, где он, да и толка от оружия было мало. Удержать его в одной руке, а в другой – Мстиславу – Вячко всё равно не сдюжит.

Она сделалась так тиха в последние дни... Даже он умудрился приметить, хотя спал почти всё время и едва перемолвился с ней парой слов. Сперва он пестовал свою горькую обиду – на княжича Крутояра да наместника Стемида, которые не дозволили воротиться на Ладогу. Но накануне, поймав особенно тоскливый взгляд Мстиславы, порешил утром во что бы то ни стало с ней заговорить.

И не успел.

В чужом тереме под сапогами Вечеслава едва слышно скрипели доски. Он шёл и прислушивался: стояла сонная тишина, не доносилось ни голосов, ни звуков, но волосы на загривке отчего-то встали дыбом.

В лицо ударил морозный дух, стоило распахнуть дверь в сени и дальше, на подворье. Рассеянно Вячко пожалел, что не прихватил плащ. Одной безрукавки, пожалуй, не хватит. Он повертел головой, рассуждая, с какой стороны могли держать Станимира... Коли ещё дозорные не подняли шум да не прогнали Мстислава, стало быть, заперли сотника где-то подальше.

Выпавший ночью снег приятно поскрипывал под ногами. Вечеслав шёл, прихрамывая, и крепко прижимал к бокам руки, стараясь напрасно их не тревожить. Терем остался позади, когда он наткнулся на слегка припорошенные следы. Небольшие, в самый раз под девичью ножку. Он двинулся по ним, словно пёс на охоте, и вскоре вышел к хозяйственным постройкам: овин, конюшня, птичник.

И клеть для сотника Станимира.

Услышав голос Мстиславы, он прирос к земле там, где стоял. Как раз перед поворотом. Если бы не знал, никогда бы не догадался, что говорила она. Такой истой ненависти, презрения и злости он прежде от неё не слыхал.

Осторожно выглянув, он убедился, что Мстислава стояла перед закрытой дверью в клеть. Крови на снегу не было, и она судорожно сжимала в левой руке нож. С чистым лезвием, что изредка блестело в серебристом свете луны.

Следовало выйти из укрытия, окликнуть Мстиславу да увести подальше от клети, хорошенько отругав.

Но злая сила заставила Вечеслава остаться. Несмотря на стыд, который жаром коснулся щёк. Он и впрямь подслушивал чужой, не для его ушей разговор!

–... умрёшь, Станимир, и тебе не насыпят курган, и пепел пустят по ветру, и у тебя никогда не родится сын, твой род засохнет, прервётся, и твоя гниль умрёт вместе с тобой...

От слов Мстиславы повеяло таким холодом, что даже самая студёная зимняя ночь показалась бы ребяческой забавой. Некстати Вечеслав припомнил, что слышал про её с Лютобором мать: говорили, она была ведуньей, и воевода Ратмир привёл её в терем чуть ли не из глухого леса.

Но они хорошо жили. И в Новый град она пришла по любви и родила воеводе детей.

Нынче же, вслушиваясь в твёрдый, неузнаваемый голос Мстиславы, Вячко почему-то вспомнил о её матери-ведунье...

–... я принесла отцовский кинжал, – сказала она, – хотела тебя убить за то, что ты со мной сотворил...

Тотчас ладони сами сжались в кулаки, и Вечеслав заскрипел зубами.

–... но лучше погляжу, как ты сгниёшь в порубе, – с отвращением выплюнула Мстислава. – Ты да наместник Велемир, когда его изловят.

Он не слышал, что сказал Станимир, но она вдруг захлебнулась, зашлась горьким смехом.

–... порченная я, говоришь? Тебе-то какая печаль, что никто меня за себя не позовёт?

Вечеслав поёжился и тряхнул головой. Довольно он подслушивал. Десятник решительно шагнул вперёд и показался из-за угла, и кинжал выскользнул из пальцев Мстислава, упав в снег, стоило ей его увидеть.

Она отшатнулась от двери в клеть, словно та вдруг загорелась, и поднялся на Вячко отчего-то виноватый взгляд.

– Ты как здесь?.. – прошептала потрясённо, и впервые Вечеслав услышал глухой голос Станимира.

Он что-то пролаял: обидное, злое – глаза Мстиславы вспыхнули, как угли, и она открыла рот, чтобы ответить, но десятник сердито взял её за запястье и потянул на себя. Не отпуская руки, склонился и подобрал кинжал, отряхнул от налипшего снега и спрятал в голенище сапога.

– Идём.

Мстислава пошла безропотно, даже не оглянулась ни разу, хотя Станимир, признав Вячко по одному короткому слову, продолжил что-то верещать из клети, а вскоре принялся молотить по двери кулаками. Она тряслась и дрожала, но держалась на месте крепко.

– Не спеши так, – Мстислава опомнилась уже у терема, услышав хриплое дыхание Вечеслава. – Тебе нельзя ещё... рано вставать...

– Нечего по ночам шляться, – злее, чем хотел, злее, чем чувствовал, огрызнулся Вячко. – Тогда бы и я на лавке лежал.

Мстислава ничуть не обиделась. Вздёрнула подбородок и сказала.

– Я ходила... попрощаться.

Хмыкнув, Вячко указал на голенище, из которого торчала рукоять кинжала.

– Ага. Его зачем прихватила? Подарочек хотела оставить?

Он злился и сам себя не понимал. Сперва ведь всерьёз испугался за неё, помыслил, глупостей натворит, кинулся из терема, едва вздев рубаху, спешил, почти бежал, хотя шагать по рыхлому снегу было тяжко. Он и нынче чувствовал липкую испарину на спине и шее.

А после, углядев, что дверь в клеть закрыта, облегчённо вздохнул. Не натворила дел дурёха...

А теперь вот злился. И слов не находил, чтобы сказать, с чего...

– Идём в терем. Не стой на морозе, – велела Мстислава и освободила руку, которую он до того мига продолжал держать.

Обогнав её на крыльце, Вечеслав плечом толкнул дверь в сени. Тотчас пожалел и едва не взвыл, но боль остудила голову. В мыслях малость прояснилось.

Внутри их, пританцовывая от нетерпения, поджидал Лютобор. Едва увидев, он тотчас кинулся к сестре.

– Мстиша! – выдохнул и вжался лицом в плечо.

А мальчишка-то возмужал, – с какой-то оторопью помыслил Вечеслав. Скоро уж сестру перегонит.

– Напрасно ты волновался, – пожурила его Мстислава, впрочем, голос её звенел, как лесной ручеёк, и не слышалась в нём больше та лютая, чёрная злоба, что предназначалась сотнику Станимира.

Отстранив брата, она строго велела.

– Ступай, погрей на печи взвару да принеси в горницу.

Затем, бросив на Вечеслава быстрый взгляд, повернулась и пошла к всходу. Он послушно шагнул следом, сам того не осознав.

В горнице Мстислава зажгла лучины, прогнав темноту, и посторонилась от двери, пропуская Вячко, который хромал куда хлеще, чем на подворье, когда бежал по снегу.

– Раны, верно, разошлись, – с укором сказала она. – Снимай рубаху, я погляжу.

– Не разошлись, – буркнул Вечеслав и, припадая на одну ногу, дошёл и тяжело осел на лавку. Сил стоять просто не было. – Не развалюсь, чай, не дитя.

– Ты злишься, – спокойно сказала Мстислава. – Отчего?

– Зачем ты к нему ходила? – вырвалось у Вячко против воли.

Отрезать бы болтливый язык...

– Чтобы попрощаться, – твёрдо повторила Мстислава, но голос у неё всё же дрогнул.

Ладожский десятник опалил её горьким взглядом из-под упавших на лицо волос.

– Я хочу посмотреть на твои раны. Не приведи Макошь, закровят от того, что ты за мной по двору бегал, – решительно произнесла она и сделал шаг к нему.

И тогда Вечеслав резко подорвался ей навстречу, притянул руками к себе и коснулся сухими, твёрдыми губами её – искусанных, тёплых.

Он улыбнулся, как дурак, когда щеку обожгло прикосновение маленькой, но сильной ладони. Глаза Мстиславы метали молнии, казалось, взглядом она могла испепелить десятника, осмелившегося на такое.

Вечеслав залюбовался. И улыбнулся, отчего она ещё пуще осерчала.

– Ты что творишь?! – задохнувшись, прошептала возмущённо и поднесла ладонь – не ту, которой влепила ему пощёчину – к губам. – Совсем стыд позабывал? Мыслишь, коли Станимир... коли я... то на всё согласная?!

Улыбка стекла с губ Вечеслава, словно её не было. Страшные слова Мстиславы звенели в ушах. Он не мог их до конца понять, но всё нутро обуяло чувство неотвратимой, надвигающейся беды. Как бывает накануне битвы, когда знаешь, что завтра придётся схлестнуться с вражеским войском, и неведомо, кто кого одолеет.

– Мстиша, – вырвалось у него само собой.

Протянул неловко руки, чтобы коснуться, но передумал, завёл ладони за спину.

– Я не мыслил тебя обидеть.

– О чём же тогда думал?! – серые глаза-льдинки, глаза-колючки вновь смотрели на него.

Вечеслав сглотнул, кое-как протолкнул застрявший в горле ком и разлепил губы, вдруг осознав, что ни одного путного слова не приходило на ум.

Нахохлившаяся Мстислава, скрестив на груди руки, смотрела враждебно. Того и гляди возьмётся за кинжал да отрежет кому-то уд*...

– О том, что ты мне люба.

Слова эти прозвучали тихо, но в тишине казались громче крика.

Мстислава дёрнулась, будто её хлестнули плетью. Слова его, простые и резкие, выдернули у неё из-под ног землю.

– Что?.. – в её голосе было и недоверие, и ярость, и страх.

Она пыталась смотреть на него гневно, но в этом гневе сквозило что-то иное – смятение, усталость, горечь. Тонкая дрожь пробежала по её губам, и Вечеслав уловил её, хоть она тут же отвернулась.