Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

Соавторы: Анастасия Разумовская,Виктория Богачева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 74 (всего у книги 355 страниц)

Наместник I

Когда дверь в терем с грохотом распахнулась, Рогнеда не повела и бровью. Услышала тяжелую поступь мужа и только нахмурила светлый, высокий лоб. Стемид, воевода князя Ярослава Ладожского и его верный советник, а ныне – наместник от его имени в Новом Граде – ввалился в горницу и сорвал с себя плащ, отшвырнув на лавку возле стены, словно ядовитую змею. Под плащом оказалась нарядная рубаха с развязанным воротом: видно, не единожды дергал его Стемид, пока шагал домой из просторных палат, где собиралось новоградское вече.

Девки-прислужницы испуганно замерли, наблюдая за хозяином, пока тот не осел тяжело за стол, положив на столешницу кулаки с проступившими жилами. Жестом прогнав застывших, вылупивших глаза дурех, Рогнеда поднялась с лавки и подошла к мужу, сама придвинула к нему горшок с наваристой похлебкой и плеснула в чарку прохладного взвара. Движения ее были плавными, лебяжьими, а поступь – легкой, почти бесшумной. Только шелестел по полу подол, вторя ее шагам.

Охолонув слегка, Стемид поднял на жену взгляд и провел ладонью по лицу, по короткой рыжеватой бороде и покачал головой.

– Совсем распоясались, – пробормотал он глухо, сквозь стиснутые зубы.

Повел широкими плечами, разгоняя по телу кровь, и осел, словно высказавшись, утратил всю злость, что клубилась в груди.

Рогнеда, помедлив, вернула на стол поднятый кувшин и, подойдя к мужу со спины, положила ладонь ему на плечо. В тереме она не надевала кику, и две тяжелых, черных косы лежали на ее груди, унизанные нарядными бусинами и лентами.

– Расскажи.

– Каждый на себя так и норовить тянуть, кусок послаще отхватить. Время на Ладогу подводы отправлять, а они наполовину пусты! – и Стемид стукнул кулаком по столу так, что чарки и миска задрожали. – С посадником от бояр никакого слада нет, только монеты из сундука берет!

Рогнеда изогнула брови. Она родилась дочерью князя, княжной далеких южных земель, и привыкла к тому, что бояре всегда искали кусок пожирнее да послаще и мутили воду. Муж же ее, который всю жизнь прослужил в дружине, сперва отроком, потом кметем, десятником, сотником и воеводой, привык к иному. Рубить сплеча да рубить врага мечом на ратном поле.

В искусных, липких сетях, что плели бояре, разбираться ему было тяжко.

Но никого вернее и ближе у князя Ярослава Ладожского не осталось. И потому, после того как четыре зимы назад они одолели норманнов в битве у Нового Града, править от своего имени Ярослав отправил воеводу Стемида. Нынче тот звался наместником и вместе с еще двумя мужами сидел в новоградском вече.

– Хотят сызнова взымать плату с ладожским купцов, что на торг приезжают!

– Людская память коротка, – промолвила Рогнеда.

Стемид мрачно кивнул и накрыл ладонь жены, что по-прежнему лежала у него на плече, рукой.

– Очень коротка, любушка, очень коротка. И пяти зим не минуло, как позабыли, кто спас их от норманнов. Чье войско полегло под клятыми стенами.

Ладожское войско. Войско князя Ярослава.

– Черед настал ополчение созывать – поглядела бы ты, кем хотят откупиться бояре, – Стемид покачал головой, отчего растрепались волосы, перехваченные на лбу ремешком. – Оружие – словно в земле добрую дюжину зим пролежало. Мечи проржавели насквозь.

– Это не дело, – Рогнеда тряхнула тяжелыми косами и, отпустив мужа, села ошуюю за сто. – Коли ты им нынче на место не укажешь, дальше лишь хлеще будет. Скоро вече, с отцовской волей приедет княжич Крутояр...

Стемид досадливо махнул рукой и залпом осушил чарку.

– Легче с хазарами да норманнами управиться было, чем с новоградским людом.

Челюсть его вновь была сжата, плечи напряжены, а в теле чувствовалась та усталость, что бывает не от трудов, но от бессильной ярости.

Рогнеда молча подлила ему кваса. Она не спешила заговорить. Лишь когда муж с тихим вздохом обхватил голову ладонями, произнесла негромко.

– Ты хочешь рубить. А тут – не мечом побеждают.

Стемид глухо хмыкнул, но не ответил.

– Помнишь, как ловят мышей в житнице, чтобы не грызли зерно?

– Ловушки ставят, – буркнул наместник. – Приманивают. А потом...

– Вот и ты так, – Рогнеда подалась вперед, ее голос стал тише. – Дай приманку – и погляди, кто первым лапу протянет.

Стемид медленно повернул к ней голову.

– Пусти слух, – продолжила она, не отрывая взгляда, – будто из Ладоги прибудут в Новый Град болгарские купцы. Привезут меха, пряности да золото. Мол, торг будет знатный.

– И что?

– А то, что бояре, те, что жадны, руку свою не удержат. Кто пошлину вздумает удвоить. Кто подослать людей, чтоб урвать кусок побольше. Кто слово шепнет, где и что перехватить. Ты же – поглядишь.

Молчание повисло между ними. Затем Стемид выпрямился, кивнул медленно. В тяжелых чертах проступила сосредоточенность воина, который размышлял над скорой битвой.

– И обличим, – сказал он.

Рогнеда мягко улыбнулась и кивнула, натолкнувшись на сияющий взгляд мужа.

– Не зря князь сказал, – пробормотал Стемид, – что ты мне и опора, и ум.

Он встал, стукнул ладонью по дубовому столу – звонко, решительно.

– Будет им ловушка.

Затем обнял жену, зарылся в ее тяжелые черные косы.

– Любушка моя, – пробормотал растроганно, – вовек бы без тебя с ними не сдюжил.

– Сдюжил бы. Укоротил на голову – так бы и сдюжил.

Жена подшучивала над ним, а Стемид был только рад. Рассмеялся легко и беззаботно, чувствуя себя так, словно и впрямь с плеч свалилась гора. Помолчав, вспомнил еще об одном, о чем хотел с женой поговорить.

– Ждан просится на ладью, сопроводить купцов, что поплывут за море, в вотчину конунга Харальда Сурового, – передал слова пасынка, сына Рогнеды от первого мужа.

Мальчишке минуло двенадцать зим, самая пора покидать родные стены да глядеть на бескрайний мир за порогом.

– Отпустишь?

Сердце Рогнеды кричало запретить.

– Зачем меня спрашиваешь?

– Ты мать, – Стемид развел руками.

– А ты ему – отец, – улыбнулась бледно и вздохнула.

В глазах мужа мелькнуло что-то на мгновение и исчезло. К мальчишке он и впрямь относился как к родному сыну. Потому что крепко любил его мать.

– Я дозволю тогда. Уж не серчай на меня потом.

– Буду серчать, непременно буду, – посулила Рогнеда.

* * *

Стемид прохаживался по гульбищу боярского терема, переводя дыхание. На вече спорили-рядили до хрипов и сорванных голосов с самого утра, и после полудня порешили прерваться на трапезу. Дубовые столы накрыли здесь же, в просторной горнице, но ладожский воевода и новоградский наместник от угощений отказался и вылетел наружу. Только поношенный плащ мелькнул в сенях.

Надеялся, что остынет малость на свежем воздухе, но не случилось. Пока мерил шагами гульбище, лишь хлеще рассвирепел.

Терем располагался на холме, в самой почетной части городища. Перед Стемидом открывался вид на могучую, буйную реку – Волхов. По левую и правую руку, кучно друг к дружке возвышались не менее богатые боярские жилища, а уже вниз уходили избы тех, кто был победнее. Впрочем, победнее – это коли сравнивать с хоромами и палатами навроде той, из которой вышел Стемид. У подножья холма теснились рядком жилища купцов да воевод, да умелых мастеров, да прочих, кто к казне был приближен.

Простой люд давно отселили в другой конец городища, за реку. Ну, а те, кто прибыл вместе со Стемидом из Ладоги, обосновались поодаль ото всех, их конец так и прозвали – Ладожским.

В Новом Граде всем заправляли бояре. Потому и терема у них были самыми пузатыми, и одежды они носили заморские – аксамит, парча и золотые нити привозили им из самого Царьграда.

Пять зим назад, когда норманны Рюрик, Синеус и Трувор обосновались в Новом Граде и принялись грозить соседним княжествам, чтобы те признали их власть и покорились, Ярослав выступил против них единой ратью и одолел в сражении под стенами новоградского детинца.

С той поры прошло не так много времени, но утекло много воды. Оправившиеся после норманского разорения бояре и вельможи власть ладожского наместника признавать не желали. Быстро позабыли, как еще четыре зимы назад клялись, что согласны на все, что князь Ярослав им предложил. Лишь бы подсобил отстроить Новый град да не отдал ослабленное городище на поругание врагам...

Да так все у них ловко получалось, так умело дурили разум и забалтывали своими многомудрыми речами... После веча Стемид всякий раз выходил, словно выпив лишку. В голове – густой туман; лишь кружились разрозненные мысли, обрывки обещаний и разговоров. А сказать прямо ничего не мог, потому как не получалось ни на чем толстопузых болтунов подловить.

А спустя пару седмиц – раз, и новому боярину терем начинали закладывать. Раз – и плату стали взимать за торговлю в центре городища. Раз – и в ополчении прибавилось нескладных, несуразных молодцев. Раз – и дружину обидели, добычу разделили далеко не поровну.

Вот и нынче вместо того, чтобы про мост через Волхов поговорить, который давно укреплять и наращивать нужно, да про стены детинца, кое-где ослабленные и прогнившие, с самого утра делили кусок земли.

Который, к слову, подле Ладожского конца был расположен. Стемиду старожилы рассказывали, что раньше стоял там терем воеводы. Его самого да всю семью вроде как прирезали норманны, когда из Нового града во время битвы бежали. А терем сожгли – в назидание, больно дерзким был его хозяин. До сих пор пепелище стояло нетронутым, Стемид воспретил там своим кметям даже на мечах упражняться – из уважения к павшему воеводе.

А бояре, стало быть, нынче за тот кусок были готовы глотки друг другу перегрызть.

– Стемид Ратмирович? – к нему на гульбище вышел новоградский сотник Станимир.

Он возглавлял часть ополчения, но кормился не с боярских рук, а из общей казны городища. Был еще молод для сотника, но, говорили, что хорошо показал себя в битве против норманнов. Да и отец его был не последним человеком в Новом Граде...

– Тебя одного ждут, – поторопил и вскинул руку, заслоняясь от яркого, совсем не осеннего солнца.

Буйные русые кудри обрамляли его голову, доставая до плеч. Стемиду молодой сотник вроде бы пришелся по нраву: прямой взгляд, такой же прямой язык, да и воином тот был добрым, это они давненько на ристалище прояснили. Но все же держал он ухо востро.

– Нашто им сдалась та земля? – Стемид колко поглядел на сотника.

Станимир пожал могучими плечами – на груди натянулась рубаха их крашеного льна.

– Раньше была окраиной, а ныне пройдет мимо широкий тракт, – скупо отозвался тот. – Таверну для гостей там выстроить – милое дело.

Темная тень легла на лицо сотника. Стемид, прищурившись, погляделся к нему повнимательнее.

– Что-то ты не больно весел, – обронил.

– Воевода, что там раньше жил, мне почти тестем стал. С дочкой его сосватан был, – проговорил Станимир и даже взгляд отвел.

Неужто смущался?

– Горько как-то, коли отстроят там таверну. На пепелище воеводиного-то терема... – совсем глухо пророкотал сотник.

И Стемид почувствовал, как окрепло в нем уважение к Станимиру. Расщедрившись, тот шагнул к нему, сократив расстояние, и положил ладонь на плечо, сжал некрепко.

– Так что же ты не вступишься? Коли дорога тебе память.

– Дорога! – вскинулся Станимир. – Веришь ли, наместник, до сих пор не женат. Никто в моей Мстишенькой не сравнится... – и глаза его заволокло влажным туманом.

Прокашлявшись, сотник отвернулся – чтобы скрыть смущение, вновь помыслил Стемид.

– Да как мне с боярами-то тягаться, – развел Станимир руками, когда вернулся к нему голос. – Где я – где они.

– Да ты же гридень! – взвился Стемид, который не привык, чтобы дружину в угоду толстопузым боярам чего-то лишали. – Ты – защитник, собой их всех закрывать станешь, коли ворог налетит!

Он разгорячился, отпустил плечо сотника и принялся измерять шагами широкое гульбище. Плащ вился за ним, гонимый ветром.

– Нет, никуда так не годится! – разгорячился Стемид и ударил кулаком о раскрытую ладонь. – Отвечай, Станимир, желаешь сберечь наследие от тестя твоего?

– Знамо дело – желаю, – пророкотал в медовые усы сотник.

И вновь глаза отвел.

– Вот и славно! – воскликнул Стемид, обрадованный, что хоть в чем-то сможет нос утереть боярам, от которых покоя не знал. – Идем, стало быть! Вступлюсь за тебя, вместе против них выстоим. Да и мне любо, коли подле ладожской дружины ты станешь жить, а не какой-то там...

Он махнул рукой, словно не желал марать язык, перечисляя все, что думал о богатейших людях Нового града, и увлек за собой в терем Станимира, который все топтался на месте и смущался не хуже красной девицы, пряча взгляд.

Княжий кметь I

Еще седмицу назад он расхаживал по широкому гульбищу ладожского терема да прикидывал в уме, как быстро и спокойно доберется вместе с княжичем Крутояром до Нового града, повидает воеводу Стемида, купит матери на торгу бусы али богатое полотнище для убруса...

Нынче же Вячко сидел на старой лавке в избе, где все дышало бедностью, а за маленьким оконцем простирался лес, в котором он и княжич едва не лишились жизней. А у Крутояра из бока торчало древко стрелы, пущенной рукой предателя. И этот предатель ехал с ними от Ладоги...

Он уже успел смириться, что придется ночевать в лесу – когда девчонка дала ему от ворот поворот. Заставить ее у него и мысли не возникло. Вячко намеревался быть тише воды ниже травы, пока княжич не поправится, и они не окажутся в Новом граде, на подворье воеводы Стемида.

Потому он развернулся и пошел прочь. А затем худющая пиявка выскочила на крыльцо и проговорила обрядовые слова, пригласив их в избу. И вот ныне темноволосый мальчишка, похожий на сестру как две капли воды, с поклоном протягивал ему кусок серого каравая.

– Отведай.

Вячко протянул руку и отщипнул немного. Во рту сделалось кисло. Хлеб на вкус был так же неказист, как на вид.

Ему хватило и беглого взгляда на избу, чтобы понять, что даже серый каравай пекли в ней не каждый день. Вдоль стен, в расщелины которых задувал ветер, стояли три лавки. На одной с трудом сидел старик. Он лежал, когда Вячко появился на пороге, но потом поднялся, непрестанно кашляя. Вот и нынче плечи его, с которых свисала рубаха, сотрясались. На второй лавке лежал в беспамятстве Крутояр, подле него сидел сам Вячко. Скрывая беспокойство, он косился на княжича. Надо бы вытащить стрелу да утешить рану повязками...

Над печкой и под потолком были натянуты веревки, на которых сушились охапки разнотравья. Изба казалась стылой, но внутри пахло не кислым хлебом, а чем-то сладким, медовым. Луговыми цветами, нагретыми солнышком в ясный летний день.

Вячко поймал на себе взгляд темноволосого мальчишки. Тот уже дожевал свой кусок каравая и стоял подле стола, не зная, куда себя деть.

– Как тебя звать? – спросил он, посмотрев ему в глаза.

– Лютом, добрый человек, – пожевав губы, не слишком уверенно отозвался тот. – А сестру мою – Милой, Умилой. И дед Радим с нами еще.

Вячко кивнул сам себе. Стало быть, родители померли, дети остались сиротами, росли при стареньком деде. Немудрено, что изба пришла в запустенье – без крепкой мужской руки да сильного рода за спиной.

– А меня Вячко звать, – сказал ладожский кметь.

Зашелестев по полу, тяжело отворилась дверь, и в горнице показалась девчонка.

Умила, – поправил он себя. Хозяйку избы величали Умилой. Имя почему-то резало Вячко слух. Словно совсем не подходило той, которую он украдкой разглядывал. Он встал, когда она вошла, и откашлялся.

– Мне бы воды согреть да тряпок, каких не жалко.

Когда выпрямлялся во весь рост, Вячко загривком едва не подпирал матицу. До того низенькой была избенка, что ему приходилось пригибаться всякий раз.

Умила посмотрела сперва на него, потом на княжича. Очень остро посмотрела, деловито. Словно и впрямь что-то разумела. Мысль была глупой, и Вячко ее поскорее отогнал. Что могла знать деревенская девчонка?..

– Меня люди травницей называют, – сказала она наконец. – Твоему спутнику нужно вытащить древко. Лют, поставь воду греться.

Кивнув сама себе, Умила отошла к столу, больше на Вячко даже не взглянув. Зато он посмотрел ей в спину. И нахмурился мимолетно.

Травница достала с покосившейся полки горшочек, укрытый тряпицей, развернула ее и принюхалась. Нос у нее был тонкий, с едва заметной горбинкой. Ноздри затрепетали, пока она водила им над горшком. Затем Умила улыбнулась – бегло, почти незаметно.

– Что это? – строго, слишком строго спросил Вячко, который по-прежнему стоял подле лавки с княжичем.

Травницам да ведуньям он не шибко доверял.

– А ты смыслишь в том, что на раны кладут?

Худющая пиявка оказалась еще и остра на язык. И вновь брови Вячко сошлись на переносице.

– Он брат мне... двухродный, – соврал, указав на княжича, которого одолевала лихоманка. Кожа его горела. – Его батька с меня шкуру спустит, коли что с ним приключится...

А вот здесь и не соврал почти. На сей раз князь Ярослав его убьет. И будет прав. Он ведь Вячко до сих пор не простил то, что с княжной Яромирой приключилось, а ведь минуло пять зим, да и сама княжна мужатой женой за конунгом Харальдом ходила.

А все равно. Как был в немилости у князя, так и остался.

Нынче же и сына его не смог уберечь.

Может, впору самому себя прибить?..

Верно, отразилось что-то тяжелое, смурное на лице Вячко, потому что Умила подалась вперед и мягко сказала.

– Рана от стрелы али от топора – суть-то одна. С порезами от косы справлялась, тут тоже управлюсь.

Он кивнул, почувствовав, как вмиг одеревенела шея.

Как раз согрелась вода, и Умила, подхватив тряпицы и ушат, подступила к лавке, на которой метался княжич. Присмотревшись к нему повнимательнее, она подняла на Вячко светлые, льдистые глаза.

– Откуда ты говоришь, вы с братцем пришли? – спросила колко.

Вячко проследил за ее взглядом. Мечи-то он в лесу закопал, но вот старый шрам на лице Крутояра не спрячешь. Да и на нем самом... да и многое другое, что тотчас в них выдавало воинов.

– Меньше ведаешь – тише спится, – обронил он негромко, посмотрев ей прямо в глаза.

Умила закусила губу. Вячко мог поклясться на Перуновом колесе, что травница пожалела, что все же окликнула его тогда. Она дернула плечами и больше ничего не спросила. Склонилась над Крутояром и, ловко орудуя ножом, принялась срезать ошметки рубашки, чтобы добраться до раны.

Княжич, почувствовав, взметался беспокойно, забился на лавке, и Вячко поспешно сел рядом и придержал его за плечи, крепко прижав. Он оказался совсем близко к травнице. Видел простенькое очелье; длиннющие пушистые ресницы; прядки темных волос над висками, слишком короткие, чтобы убрать в косу; запястье с обтянутыми кожей косточками... Видел закушенную губу, жемчужинки пота на высоком, светлом лбу: Умила смоченной в воде тряпицей стирала засохшую кровь вокруг раны, и Крутояр непрестанно дергался.

В один миг Вячко, усмирив свой бесстыжий взгляд, отвернулся и больше старался на девчонку не смотреть. Его забота была – о княжиче!

– Держи его крепко, – облизав сухие губы, Умила вскинула на него горящий взор. – Я выдерну стрелу.

Вячко молча кивнул и прижал Крутояра к скамье такой хваткой, что у того на коже поутру появятся синяки-следы от пальцев. Когда травница дотронулась до торчащего из раны древка, княжич взметался. Оно было скользким из-за крови, и Умила не сразу смогла крепко ухватиться. Несколько раз ладонь соскакивала, и суета лишь причиняла Крутояру боль.

– Да тяни ты уже! – не выдержав, прикрикнул Вячко.

И устыдился, услышав ее задушенный всхлип, но мгновение спустя древко целиком оказалось, наконец, в ладони Умилы. Из раны засочилась кровь, и травница, не успев толком опомниться, кинулась накладывать свои тряпицы.

Кметь перевел дыхание и почувствовал, как Крутояр обмяк в его руках. Глаза у княжича закатились, голова свесилась набок. Но задышал он спокойно и ровно. Неужто уснул?..

Все вокруг было заляпано кровью: руки Вячко, руки Умилы, лавка, пол под нею, одежда. Вытерев запястьем лоб, травница прислонилась лопатками к прохладному срубу. Щеки у нее стали совсем бледными. Еще хлеще, чем когда разглядела их на подступах к своей избушке.

Почувствовав чужой взгляд, Умила повернулась.

– Ты тоже ранен, – сказала устало.

– Царапина, – отмахнулся Вячко. – Обойдусь.

Она пожала плечами и не стала упрашивать. Поглядела на брата, который все время топтался за их спинами.

– Пойдем, польешь нам.

Умила поднялась, и Вячко за ней. Втроем они вышли на крыльцо. Не так много времени минуло, на небосводе как раз догорал закат. Пока брат подсоблял сестре смыть с рук кровь, кметь настороженно прислушивался и приглядывался.

И потому первым услышал чужую поступь.

Прищурившись, Вячко всмотрелся вдаль. Со стороны, противоположной лесу, к избе травницы шли двое. Парень да девка.

– Никому про меня не сказывай, – успел он шепнуть, тронув Умилу за локоть.

Та отшатнулась от него, как от прокаженного. Неужто испугалась? Подняла свои светлые, колючие глаза, да только его с крыльца уже и след простыл. Неплотно притворив дверь в сени, Вячко припал к ней ухом.

– Чего это он... – успел шепнуть Лют, но сестра быстро его одернула.

– Тихо!

Затем послышался плеск воды: травницы умывала руки. Шелест чужих шагов звучал все ближе, пока, наконец, парень с девкой не подошли вплотную к крыльцу.

– Доброго вечерочка, Мила, – первой заговорила девушка.

– И тебе, Жданка, – голос травницы прозвучал сдавленно, слишком тихо.

– Что же ты, обещалась мазь сварить от ожогов для младшенького дядьки Молчана, а так и не пришла? – произнесла гостья с укором.

Вячко нахмурился.

– Я совсем малость не успела, – но Умила быстро нашлась с ответом. – Долго возилась что-то.

– А долго ли тебе осталось? – заговорил парень, и его голос Вячко по нраву не пришелся.

Было в нем что-то такое... скользкое. И по двум словам было слышно.

– А то мы бы обождали со Жданкой, – добавил он и хохотнул.

– Долго, Славута. К утру управлюсь, сама все принесу. Как к колодцу пойду.

Умила тоже говорила как-то иначе. Внимательно прислушиваясь, Вячко улавливал малейшие перемены.

– Поздно уже, – сказала она после некоторого молчания, поскольку незваные гости не уходили. – Леший гулять вышел. Поспешили бы вы по избам.

– Но ты гляди, Милка, я уже дядьке Молчану наобещала! – вновь с обидой и укором заговорила Ждана. – Уж не подведи!

– Все сделаю, – травница явственно заскрипела зубами. – Нынче замешкалась.

– Ну, утром свидимся тогда. У колодца, – пообещал на прощание парень. – Идем, Жданка.

Его обещание Вячко также не пришлось по нраву. Он шагнул назад, когда дверь распахнулась, и в сени ступили брат с сестрой. Умила опалила кметя пристальным взором, прищурив глаза. Длинные тени пушистых ресниц упали ей на щеки, и, потеряв всякий стыд и совесть, Вячко смотрел на нее, пока она рассерженно не дернула головой.

– Кто ты такой? – спросила травницы, когда втроем они вошли в избу.

Кметь бегло посмотрел на княжича: тот по-прежнему спал. Дышал ровно и тихо. Пригнув голову, он остался в дверях. Сердитая Умила отошла к печи и развернулась к нему, уперев руки в бока.

– И от кого прячешься?

Ее вопросы били ровнехонько в цель, вот только ответов на них у Вячко не было.

– Мы уйдем завтра утром, – глухо выговорил он и переступил с ноги на ногу под ее хлестким, требовательным взглядом. – Не серчай.

Нехорошо он отплачивал за гостеприимство – пусть даже такое колючее. Но травница пустила их на порог, разделила с ними хлеб, умело и быстро утешила раны Крутояра... А он обманывал ее с самого начала, еще когда прикопал неподалеку в лесу меч. Да и не рассказал ничего о себе.

А их ведь наверняка ищут. И не только друзья.

Но и те, кто во время охоты пустили в княжича несколько стрел. И шли за ними по лесу, пока Вячко не сумел запутать следы так, что преследователи потерялись.

Только вот надолго ли этого хватит?..

Он должен как можно скорее добраться до Нового Града. И лучше всего – окольными тропами, потому как неведомо, в каком уголке притаилась опасность.

Откуда полетит следующая стрела...

Все это пронеслось у него в мыслях, а потом он моргнул, дернулся и понял, что по-прежнему стоял в дверях, подпирая затылком крышу, а маленькая травница, уперев руки в бока, смотрела на него, запрокинув голову.

– Мы уйдем завтра, – повторил он глухо.

– Ты-то, может, и уйдешь. А вот он, – резкий кивок на княжича, – едва ли.

Потом Умила вздохнула, словно смирилась с чем-то, о чём ведала лишь она, и отвернулась к печи, загремела горшками и ухватом. Вячко, чувствуя себя отчего-то здоровенной и неповоротливой колдобиной, опустил взгляд на свои ладони. Затем, еще раз переступив с ноги на ногу, вернулся на лавку подле Крутояра.

Притихший Лют, странно покосившись на кметя, подошел к сестре, и вдвоем в четыре руки они принялись стряпать. По правде, у Вячко давно уже брюхо от голода скручивало, но все как-то не к месту об этом было вспоминать. Он не знал, чем себя занять, не привык просто так сидеть да наблюдать, как другие работали. Но делать ему в избе было нечего, и потому он принялся осматриваться. Не глазеть же, как травница нарезала коренья да кидала в горшок, в котором булькала вода… Как сновала между печкой и крошечным закутком, скрытым от чужого взгляда натянутой на веревке тканью... И как ее толстенная, непривычно-темная косища вторила каждому ее движению и скользила по гибкой, девичьей спине...

Он резко потряс головой, жалея, что не успел на крыльце попросить, чтобы вылили на него ледяной воды. Может, помогло бы охолонуть...

Княжич завозился на лавке и жалобно выдохнул. Вячко приложил ладонь к его лбу и едва не обжегся. Крутояр горел, словно лежал прямо в печи.

– Он горячий, – встревоженно произнес вслух.

Умила резко повернулась, отложила в сторону нож и подошла к ним. Склонилась над Крутояром и также потрогала его лоб. Длинные ресницы сердито затрепетали, на лбу появилась тонкая морщинка.

– Лют, согрей воды да запарь тот кислый сбор, который я седмицу назад готовила, – Умила рассеянно провела пальцем по шраму на лице княжича: тот рассекал надвое бровь, чудом не задевая глаза, и спускался к носу.

Вячко закряхтел про себя. На мирных жителей ни он, ни Крутояр похожи не были. Он уже приготовился солгать, когда Умила, не прибавив больше ни слова, вновь отошла к печи. Пока она возилась с похлебкой, ее брат, процедив запаренный сбор через тряпку, принес Вячко глубокую миску и велел поить им Крутояра.

Дело оказалось не таким простым, как представлялось. Княжич в себя не приходил и все больше метался по лавке, нежели пил. Стиснув зубы, Вячко поминал до седьмого колена проклятых ублюдков, пустивших в Крутояра стрелу. Расплескав добрую треть, он все же влил отвар в княжича, а когда выдохнул с облегчением и утер ладонью испарину со лба, наткнулся на насмешливый взгляд травницы.

Она ничего не говорила, но его так и потянуло огрызнуться. Пришлось напомнить себе, что он – княжий кметь, витязь и добрый воин. А она – колючая девчонка, за которой некому было присмотреть.

Вечерять сели втроем, старик к тому моменту уже заснул. Умила принесла на стол небольшой горшок с жидкой похлебкой и поставила тот серый, кислый каравай, который они преломили чуть раньше.

Глядя на похлебку, Вячко испытал странную смесь стыда, злости и глухого раздражения – на себя самого. Потому что его, как гостя, потчевали самым лучшим, что нашлось в избе...

«Без мяса щи – хоть порты полощи!» – так любила приговаривать его мать, подкладывая им с братом и с отцом, когда тот был жив, кусочки побольше.

За этим же столом о мясе, верно, только слышали.

Опустив ложку, Вячко посмотрел на брата с сестрой, что сидели напротив него. Место во главе стола пустовало, и это болью в сердце напомнило о родной избе.

После смерти отца в битве под стенами Нового Града четыре зимы назад на его место тоже никто не садился. Должен был он, Вячко, ведь был в роду старшим.

Но не мог. Это он был виноват в том, что отца, славного воеводу Будимира, убили.

Он потряс головой и повел плечами. Слишком много нынче размышлял.

Вячко приметил, что Умила старалась пореже зачерпывать теплую похлебку из горшочка. Кажется, даже пнула под столом младшего братца, больно шустро орудовавшего ложкой.

Законы гостеприимства были священны, даже когда гость утаивал правду да тащил за собой тяжелый груз из неурядиц.

На удивление, было вкусно, хоть и очень жидко. Вячко и не ожидал, что станет уплетать за обе щеки разваренную репу, но, верно, оголодал за целый день. Несколько раз он оглядывался за спину, всматриваясь в княжича. Тот вновь вроде бы успокоился, задышал ровнее.

Однажды Умила перехватила его взгляд и закусила губу.

– Ночью нужно за ним следить. Чтобы хуже не стало.

Она перекинула на плечо темную косу и пригладила выбившиеся прядки. Рукав рубахи задрался, и Вячко разглядел несколько родимых пятен у нее на предплечье. Затем устыдился и уткнулся взглядом в столешницу.

– Я посторожу, – сдавленным голосом сказал он.

– Сперва я, – без улыбки возразила Умила. – Мне мазь еще потребно доделать.

Он тотчас вспомнил о девке с парнем, которые приходили к травнице.

– Они не станут болтать? – спросил резче, чем намеревался.

– О чем? – она подняла на него взгляд.

– О том, что с мазью ты припозднилась. Отчего да почему... Людская молва – как пожар.

Вячко удивился, когда Умила нахмурилась такому простому вопросу. Она обдумала его степенно, словно размышляла о чем-то важном, и, наконец, покачала головой.

– Не думаю, что станут.

И она даже не спросила, отчего он о таком тревожился. Это тоже почему-то настораживало. Вячко представил, как всполошилась бы мать да и многие другие женщины и девки, кого он знал. Умилы же только пуще поджала бледные губы и опустила ложку на стол. Больше к похлебке она не притронулась, и под конец трапезы Вячко почему-то захотелось хоть раз поглядеть на ее улыбку.

– Благодарю, – сказал он искренне, когда вместе с Лютом доскреб ложками дно горшка. – Вкусно было.

Вместо улыбки травница вздрогнула и втянула голову в плечи.

– Чем богаты… – пробормотала смущенно – и впрямь смущенно! – а потом подхватилась с лавки, прижала к груди горшок и скользнула за занавесь.

Ночь выдалась тяжелой. Крутояр метался и горел. Он то приходил в себя, то вновь лишался сознаний и взволнованно бормотал что-то несвязанное, цепляясь руками за рубаху склонившегося к нему Вячко. Умила, как и обещала, сперва сторожила княжича вместе с ним, но кметь, заметив, что у той уже глаза начали слипаться да из рук валиться ступка, прогнал ее на полати над печкой, велев укладываться спать.

И остался с княжичем один. Немногое можно было сделать. Вячко продолжал отпаивать его остывшим отваром да обтирал лицо и грудь смоченной в холодной воде тряпицей.

Но жар все не уходил, и к рассвету стало ясно одно: избу травницы, как обещал, он покинуть не может.

Он задремал, но, как и всякий воин, спал чутко, а потом открыл глаза, услышав, как Умила слезла с полатей. Воздух в горнице показался Вячко стылым, и он припомнил, что слышал ночью, как в щелях меж бревнами завывал ветер.