Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

Надя улыбнулась, и на этот раз в улыбке не было боли, только благодарность.

– А…как же… праздничная выручка?

– К чертовой матери! Пусть Колаич сам торгует! Ты, Надька, давай… это все пройдет, я тогда тоже думала, что все, но вот… – Наташа запнулась, пытаясь подобрать слова. Рука под ее пальцами дрогнула.

– Я хотела… лучше… хотела, чтобы ты…работала…я не выбралась в этой…жизни ни…на одну вершину, но ты выберешься… Прости… не получилось…у меня побыть богом…ма-аленьким… таким богом…

– Неправда. Ты спасла Пашку. Ты ведь могла остаться в машине. Я знаю, как сильно ты хотела избавить меня от него. Ты знала, что эта «тойота» не свернет, но ты вышла и позвала ее за собой…Нет, Надя, у тебя очень даже получилось побыть богом…даже больше, потому что богам на наши жизни давно наплевать!

– Ого! – шепнула Надя и прикрыла глаза, словно держать веки открытыми ей было очень сложно. – Это… сильно… только, может быть, напрасно я… Иное искусство стоит… человеческой жизни

Наташа замотала головой.

– Нет, никакое искусство не стоит человеческой жизни – ни Пашкиной, ни тем более твоей, даже Лактионовской не стоит. Жизнь не имеет цены и она – не единица измерения. А картины… картину можно нарисовать заново… я нарисую или кто-нибудь другой – неважно… а вот жизнь – нельзя.

Улыбка сбежала с Надиного лица, и она заговорила – очень тихо, с трудом, задыхаясь – резко и серьезно.

– Твои…картины, Наташка, будь осторожна! Она знает! Она боялась тебя с самого начала…когда ты… забросила свои картины…она осмелела, но теперь…когда ты умеешь, когда… ты знаешь о ней…ты можешь с ней что-то сделать. Я не знаю… я не знаю… между ней и Неволиным есть связь… что-то он там натворил… но я не знаю… но я знаю, какая связь между… Неволиным и тобой…

– Я тоже знаю, – ответила Наташа, и на лице Нади появилось удивление. – У меня было достаточно сведений, чтобы догадаться. Конечно… это может и ошибка… Но ведь именно это хотел рассказать мне Игорь?

– Да. А она узнала…и убила его… а я… какая дура, думала, что я умнее…как она меня сделала, а?! Видишь, ей была нужна именно я – она не тронула Пашку…Знаешь, наверное, он ей был даже…полезен…он сдерживал тебя… поэтому она и не…сделала из него… приманку…сделала из Игоря…

Надя замолчала и несколько минут лежала, тяжело дыша. Наташа, испугавшись, хотела было встать, но Надя заговорила снова:

– Тяжело…не могу… зайдешь к моей матери…мою сумку ей отдали…возьмешь мою записную книжку…помнишь, под… крокодайла…там все, что есть в моей голове… Прочти и подумай… ты теперь одна… придется тебе самой… разбираться… Она боится тебя…ты что-то можешь с ней сделать… узнай, кто она, Надя, как она связана с… Неволиным… значит…и с… твоими картинами, я уверена… что-то они такое делают…Узнай, Натуля, столько…там народу уже полегло…

– Надя, – мягко сказала Наташа, – если все записано в твое книжке, я прочту. Не говори. По-моему, тебе нельзя болтать.

– Вот уж…чего никто… не может мне запретить…делать! – возразила Надя, и на секунду в ее глазах мелькнуло что-то прежнее, яркое и задорное, разогнав царившую в них обреченную темноту, и Наташа с неожиданным облегчением подумала, что, конечно же, все будет в порядке, и Надя выздоровеет, – как она вообще могла допустить какие-то мрачные мысли – наверное, все из-за того, как Надя выглядела. Конечно же, она выздоровеет – иначе и быть не может. – Что… мне еще делать… тут… пока… А лечение…да какой вред?! Все равно… тут из лекарств одни… градусники… да и те не температуру… показывают, а какую-то… среднюю высоту…над уровнем моря…

– Надя, – шепнула Наташа, наклоняясь к ней ближе, – Надя, скажи только одно – ты знаешь, что мне делать?

Надины глаза утратили яркость и снова стали темными и безжизненными, словно гладкие воды мертвого омута.

– Проще всего…ничего не делать. Забыть…сбежать… сменить квартиру…наконец, город…тогда… никто не будет на тебя покушаться, кроме…совести… Но я тебя знаю… Это…твоя дорога, и тебе…придется пройти ее до…конца…пока не найдешь… Помнишь, как говорил… Чеширский кот?.. Куда-нибудь ты обязательно…попадешь…нужно толь-ко…достаточно долго…идти… Я не знаю… куда ты попадешь… но… думаю… это очень страшное место… Будь осторожна… не переоцени себя, как…я… Нет…я ничем не могу…тебе помочь. Прочти… подумай… почувствуй – это ведь твой… предок… Помнишь… очарование власти… может…и его оно сгубило… ведь ваши… картины… непростые… Поговори с дедом…

– С дедом?! – изумилась Наташа. – Да при чем здесь он?! Он ничего не знает!

Надя снисходительно улыбнулась.

– Твой дед…знает очень много… ты… удивишься, как много…он знает…настоящее кладбище тайн… надо только…умело их…эксгу-мировать… Обязательно прочти… мои записи… я не могу уже…только…многое из них тебя очень сильно…расстроит…Прости, что я…молчала…

– Ерунда! – сказала Наташа и встала. – Ладно, Надь, я пока выйду… Славка хотел еще… Мы и так тут… незаконно… билеты к тебе дороже, чем на зарубежных певцов.

Надя закрыла глаза, словно от боли, и ее лицо чуть дернулось.

– Хотел…припасть к одру? Бедные…вы, бедные… и он… так расстроился…Я ведь…не люблю его, Наташ, он хороший… но я его совсем не… люблю. Только ты ему… не говори… Стерва я, да?

– Нормальная баба! – сказала Наташа с улыбкой. – Давай, Надька, вставай быстрей. Помни – День города!

– Это вряд ли… – тихо прошелестел голос, с надрывом выговаривая каждую букву. – Вряд…ли… Ты присматривай за ним… подруга… он действительно… хороший парень… Считай, что это тебе…наследство…

– Не болтай ерунды! – сердито приказала Наташа, медленно пятясь к двери. Вдруг она остановилась, вспомнив вопрос, который хотела задать Наде с самого начала. – Я вот только одного не понимаю… Ты ведь хотела, чтобы я вас с Пашкой застукала, правильно?

– Да.

– Тогда почему вы просто не поставили машину возле подъезда? Или в квартире не залегли? Почему на дороге?! Почему в этом ужасном месте, Надя? Ты же знаешь, что я теперь к этой дороге близко не подхожу! Не подошла бы даже, если б вы прямо на асфальте устроились под прожектором! Я не понимаю!

На лице Нади вспыхнуло совершенно дикое изумление, словно Наташа только что открыла ей какую-то невероятную и страшную тайну. Она дернулась и даже попыталась приподняться на кровати, и Наташа кинулась к ней, пытаясь остановить.

– Что?!! – прохрипела Надя. – Что?!!

– Тише, ложись?! – испуганно бормотала Наташа, стараясь ее уложить, но к израненному телу страшно было даже притронуться – кругом была боль. – Ложись…тебе нельзя…

– Тебя…не было?!.. Не было?!!

– Надька, ложись, ну пожалуйста! Господи, успокойся! – почти прорыдала Наташа, пытаясь справиться с бьющимся телом. – Надька! Надька!

Надина голова упала на подушку и заметалась по ней, судорожно ловя губами воздух, рука забила по простыне, точно выбивая из нее пыль, и высокая кровать затряслась.

– …воздух…где… дышать… воздух? отпустите… темно… помогите… – зашептала она быстро, прерывисто и страшно. Вскрикнув, Наташа пулей вылетела из палаты, а навстречу ей уже бежала дежурная сестра, хлопаяцокая шлепанцами на каблучках, и прижимала одну руку к груди, придерживая вырез халата.

– Ей плохо! – крикнула Наташа, отскакивая в сторону, и сестра, вбегая в палату, раздраженно махнула на нее рукой.

– Катитесь отсюда… пустила вас на свою голову…меня ж с работы выпрут!!! Вика! Вика!

– Что?!! – воскликнул Слава и сунулся было следом в палату, но Наташа схватила его за руку и поволокла прочь. – Пусти!!! Я должен…

– Пошли! – умоляюще сказала Наташа, продолжая тащить его за собой. – Пошли! Мы будем только мешать! Пошли, Славка, пошли!!!

Она вытолкала его в вестибюль, наполненный гулкими шагами, и отпустила. Слава повалился на деревянный с белым сиденьем стул и уставился в одну точку, словно окаменев. Наташа, до боли сжимая пальцы правой руки, застыла рядом, не отрывая взгляда от двери, из которой они только что выбежали. В ушах у нее тонко, пронзительно звенело, перед глазами мела черная пурга.

– Надо позвонить, – вдруг произнес Слава где-то внизу – глухо и безжизненно. – Позвонить родителям…я пойду позвоню…

Наташа ничего не ответила и не заметила, как он ушел и как вернулся, как снова сел на стул, не чувствовала, как он пытался усадить и ее, как тряс и звал по имени.

Это из-за меня, из-за меня… но что же я ей такого сказала…меня не было…почему я должна была быть там? из-за меня… из-за меня… Надя, пожалуйста…я сожгу все картины или нарисую миллион их… толь-ко пожалуйста… я взорву эту проклятую дорогу…я снесу ее… хоть весь город снесу…что угодно…только пожалуйста… меня не было, чтобы оттолкнуть тебя…я должна была понять… я не должна была говорить с тобой… я приношу одни несчастья…пожалуйста… у меня кроме тебя никого нет… Надька…Надечка…ты ведь слышишь меня… ты слышишь меня…

Спустя полчаса дверь в вестибюль приоткрылась и из нее выглянула дежурная сестра. Она повела вокруг глазами, потом ее взгляд остановился на Славе и Наташе, и, посмотрев на ее лицо, Наташа медленно попятилась назад – до тех пор, пока не вжалась в угол, – и, скользя вывернутой ладонью по гладким стенам, так же медленно сползла вниз – прямо на холодный пол.

Надя ее не услышала.

* * *

Слез не было.

«Почему я не плачу. Я хочу заплакать. Мне плохо».

Слез не было.

«Мне больно».

В горле набухал тугой ком, становясь все больше и больше, грозя вот-вот прорваться наружу, а воздуха вокруг становилось все меньше, и она начала задыхаться.

…воздух…где… дышать…воздух…

«Мне так плохо!»

Вот уже час Наташа потерянно бродила по улицам, слепо натыкаясь на прохожих и не слыша их гневных окриков, переходила дороги, не слыша гудков машин и визга тормозов. Весь мир исчез, остались только горе и злость, злости, пожалуй, даже больше – злость на себя и на дорогу, да, на дорогу… пойти на дорогу и колотить по проклятому асфальту, пойти на дорогу и сдаться… пойти на дорогу и заплатить…

Это твоя дорога, и тебе придется пройти ее до конца.

«Я не просила этой дороги! Я ее не выбирала!»

Но дорога выбрала…

Почему?

Наташа наткнулась на какое-то препятствие и вздрогнула, приходя в себя. Огляделась. Она стояла, прижавшись к длинному парапету вдоль лестницы, которая сбегала вниз, к трассе, по которой, пыля и гудя, неслась блестящая волна машин. В пальцах у нее был зажат пластмассовый стаканчик с недопитым остывшим кофе – когда и где она успела его купить, Наташа не помнила. Она вообще ничего не помнила с того момента, как увидела в дверях вестибюля лицо дежурной сестры и поняла, что Нади больше нет.

Наташа поставила стаканчик на парапет, оперлась локтем о бетон и прижала ладонь к горячему лбу. Снова сдавило горло, и она затряслась, судорожно стиснув зубы. Ей на плечо легла чья-то ладонь, она неохотно обернулась и увидела Славу. Он стоял рядом и смотрел на нее – окаменевший, осунувшийся, чужой.

– Слава? – произнесла Наташа с рассеянным удивлением. – Слава… Откуда ты взялся?

– Я все время шел рядом с тобой, – сказал он глухо. – Я даже говорил с тобой, но ты ничего не слышала. Я покупал тебе кофе… ты попросила… разве ты не помнишь?

– Нет.

– Мы хотели поехать с… ее родителями, но они нам запретили… Это-го ты тоже не помнишь?

Наташа покачала головой.

– Я даже не помню, кто я? И для чего я вообще?..

– Перестань…нельзя так… – отстраненно сказал он, убрал руку с ее плеча и тоже облокотился о парапет. – Нельзя… Отвезти тебя домой?

Наташа вспомнила о Паше, который сейчас казался чем-то посторонним и ужасно далеким, вспомнила испорченную картину, чужую теперь квартиру и дорогу напротив чужого дома.

– Нет, Слав, домой я не пойду. Ты иди, отоспись… сам же на ногах едва стоишь. Я тут… я останусь…

– Нет, так дело не пойдет! – заявил Слава и повернулся к ней. – Пока ты на улице – я с тобой! На работу я все равно уже сегодня не пойду… да и…не хочу я один… Будешь курить?

– Давай.

Слава протянул ей сигарету. Наташа попыталась взять ее негнущимися пальцами, но не удержала, и сигарета упала на асфальт. Наташа качнулась в сторону, прислонилась к парапету и отвернулась, взрагивая в сухих беззвучных рыданиях.

– Ну…ну, тихо, ну что ты, лапа… – сказал он растерянно и расстроенно, потянул ее за плечо и прижал к себе. – Ну, Наташ, не надо, не здесь, не радуй народ – вон уже как таращатся, придурки! Пошли домой, там выплачешься. Тебе надо… нельзя это в себе держать… ну, не здесь…Кофе твой – это все ерунда. Пойдем, я тебе сейчас коньячку возьму… и себе… литра два…

Его голос дрогнул, сорвался, и Наташа, уткнувшись носом ему в рубашку, слабо пахнущую одеколоном и больницей, быстро и отчаянно, давясь долгожданными слезами, зашептала:

– Ой, нет, ну только не ты, Славка, пожалуйста, только не ты… ты ведь всегда был таким… прости, прости… я с ума схожу…и тебе ведь плохо…может, и хуже… а я только о себе…

– Ну-ка, пошли! – резко приказал Слава и, приобняв ее, повел-понес по направлению к остановке. – Ну-ка, давай… ножками-ножками…раз, два… сено-солома…

– Пусти… я сама!

– Ага, сама… Сморкаться будешь сама! Пойдем… нет, стоп! Ох, как же у тебя все растеклось – ну чисто ведьма! Платок у тебя есть?

– В су… в су…

– А су-су дома, да? Ох ты, черт! Ладно, – он выдернул из-за пояса брюк полу измятой рубашки и быстрыми, размашистыми движениями, не щадя кожу, вытер с Наташиного лица остатки вчерашней косметики. – Ну, хоть божеский вид… пошли… Что, сильно интересно! – вдруг рявкнул он в сторону на кого-то из любопытных прохожих. Теперь его голос звучал бодрее – очевидно, потому, что Слава нашел для себя ответственное занятие, пусть это хоть и возня с раскисшей подружкой погибшей девушки.

Кое-как они добрались до остановки, где Слава решительно запихнул Наташу в первую же маршрутку и залез следом. Ехали молча. Наташа, отвернувшись от всех, сидела, по-прежнему уткнувшись мокрым лицом в Славино нервно подрагивающее плечо, и со стороны они могли даже сойти за примирившихся после бурной ссоры влюбленных, хотя на самом деле были лишь просто старыми знакомыми, один из которых, по идее, должен был теперь относиться к другому с неприязнью – если бы знал все, что случилось на самом деле.

От остановки к дому тоже шли молча. Наташа, уже почти успокоившаяся, только слегка шмыгала носом, но Слава продолжал придерживать ее за плечо, поглядывая внимательно и тревожно. И пока они шли, Наташа, с огромным трудом отметя в сторону все тяжелые мысли и пытаясь рассуждать трезво, решила, что Славу она сегодня никуда не отпустит. Сейчас он держится, потому что чувствует свою необходимость, чувствует ответственность, он – ее плечо. Но Наташа уже поняла – как только Слава останется один, он пойдет куда-нибудь, напьется до полубессознательного состояния и обязательно влипнет в какую-нибудь историю – это было написано на его лице совершенно отчетливо. Пусть напивается – это не помешает, это, может, и лучше, но только пусть делает это у нее дома, где с ним ничего не случится.

А если он захочет пойти на дорогу? Чтобы посмотреть…где?

Не пущу!

Но, подходя к ее подъезду, Слава не смотрел на дорогу – он смотрел на скамейку. На скамейке сидел Паша, и даже издалека было видно, что он угрожающе пьян.

– О-о, здорово! – воскликнул он, завидев их, безвольно уронил голову на грудь, потом с трудом поднял, пытаясь сфокусировать на них свой взгляд. – Н-ната… звини… мне надо с тобой… попщаться… Славка, ты…да?

– Паша, я же просила тебя… – тихо сказала Наташа, остановившись.

– Привет, Славка! – не обратив внимания на ее слова, Паша протянул руку, и Слава, помедлив, пожал ее. – Из больницы…да? Ну? Как там Наддежда Сергевна? Как там…душа наша?

– Паша, замолчи! – прошептала Наташа и зажмурилась – ей вдруг показалось, что сейчас произойдет что-то ужасное. В воздухе повисло молчание, а потом Паша пробормотал резко протрезвевшим голосом:

– Ох ты… Простите, ребята…я ж не знал… как же так, а?

Слава продолжал молчать, глядя на Пашу как-то рассеянно, словно Паши тут и не было вовсе, и Паша слегка съежился под этим невидящим взглядом.

– Ладно… потом я… я буду… я, Наташ, позвоню вечером, ладно? Я ничего…я понимаю… Славка, прими мои соболезнования… от чистого сердца…

Слава отстраненно кивнул.

– Да, спасибо. Мы еще поговорим…позже, хорошо?

– Конечно, конечно… – Паша поднялся, пошатнулся и плюхнулся обратно на скамейку. – Господи, ну и ночка! Ты еще не знаешь, Натах, тут такое случилось!

– Что еще? – устало спросила Наташа. – Что тут еще могло случиться после этого… значительного?!

– Толян-то…помнишь…как они с Катькой грызлись? С утра до ночи мат-перемат… Так и знал, что этим кончится!

– Чем?! – Наташа вдруг почувствовала, как по позвоночнику вверх, к голове, ползет волна липкого и холодного ужаса. Ей казалось, что после Надиной смерти она больше не сможет чувствовать что-то еще по отношению к другим несчастьям, но она ошиблась. Паша заговорил снова, и с каждым его словом Наташа словно бы подходила к какой-то невидимой, но давным-давно знакомой пропасти, в которую ей рано или поздно следует упасть.

– Толян ночью сегодня упился вообще, в сиську, до белочки… ну и это…Катьку…ножом раз двадцать…Тут такие вопли стояли – ужас! А Леонидыч, ну сосед их, помнишь, толстый такой… разнимал их все время… он-то думал… просто дерутся, как обычно… Ну, звонил, стучал, а потом дверь и вынес. Ну, Толян и его подрезал… правда, не насмерть… но все равно сильно… Да ты что…тут такое творилось… все повыскакивали… менты приехали…опять… «Скорая»… Ужас! Толька, конечно…

– Где они? – одними губами произнесла Наташа, накрепко вцепляясь в Славину руку.

– Так…кто где. Это ж аж в четыре утра было – развезли уже всех. Катьку – в морг, Леонидыча – в больницу, а Толяна… не знаю… на дурку, наверное.

– Как же так?! – с отчаянием сказала она. – Ведь он же… он же бросил… он же так хорошо выглядел…

Паша пожал плечами.

– Да не мог он бросить вот так сразу. Не бывает так! Я так и думал…вот он подержался немного и сорвался… Нельзя так сразу бросать.

Наташа отвернулась от него, почувствовав себя вдруг маленькой, глупой, беспомощной, жалкой…

…и виноватой…

…и совершенно одинокой, зависшей в пустоте, которая сменила ее мир…

Мир начал рушиться давно. Первые трещины появились после Надиного разговора, после того, как на дороге, ночью, Наташа увидела сломавшееся такси… Первые трещины… а потом посыпалось, посыпалось… После Надиной смерти еще оставалось несколько жалких обломков, держащихся кое-как, но теперь рухнули и они…

Толян был алкоголиком. Он не мог так сразу бросить… так не бывает…

Толян – бодрый, веселый, трезвый, с букетиком ромашек…

Когда с тебя картины рисуют… чувствуешь себя…как-то… выше что ли… Может…оттого я и завязал…

Наташин рот вдруг широко раскрылся, она отпустила Славину руку и пробормотала: «Боже мой!», не слыша, как ее встревоженно зовут по имени.

…картины…непростые…

В ее ушах вдруг зазвучал уже слегка подзабытый растянутый глуховатый голос – так отчетливо и живо, словно Лактионов находился рядом с ней, и Наташе, совершенно утратившей чувство реальности, даже показалось, что она чувствует запах его одеколона. Игоря никто не хоронил в Петербурге, Игорь был жив, и они сидели с ним и с Надей в ресторанчике у моря и слушали рассказ о Неволине…

Говорили, что они приносят несчастья, что нарисованное Неволиным зло выходит из картин и творит бедствия, что картины Неволина – живые. Конечно, все это глупая болтовня, но как раз в этот период, когда картины начали уничтожать, – по Петербургу и Москве прокатилась волна странных преступлений – странных потому, что их совершали люди с высоким положением в обществе, уважаемые, религиозные – совершали с немыслимой жестокостью. Это были абсолютно разные люди, но одно было у них общим – все они позировали Неволину для его картин…

Толян с изумленным и обиженным лицом, склоняющийся к своему портрету, дыша на Наташу застарелым ядреным перегаром…

– Так что, значит, я в нутрях такой?

… выглядел значительно лучше, чем утром, когда они только начали работать, и казался значительно помолодевшим…

– …Наташка! Что с ней такое?! Такое раньше было?!

«Кто-то меня трясет… Я не люблю, когда меня трясут».

– Слушай, не хватай мою жену!

«Кто-то кричит…»

…раннее летнее утро… «омега» уезжает, тихо шурша шинами… на скамейке сидит дворник, понурый, сгорбившийся…

…заболел я… пить не могу… прямо выворачивает… может, я вчера траванулся чем…

…вчера я закончила картину…великолепна…она удалась, она была живой… концентрация отрицательного даже сильнее, чем на Неволинских…

…когда картины начали уничтожать…

…треск сломанного оргалита…тень… словно кто-то пролетел по комнате…словно кто-то сбежал… картина пуста…

Музей…кругом картины… много картин…

…выпусти… нам плохо здесь…выпусти… не лови больше никого…

…Если долго смотреть на них, можно почувствовать в себе что-то опасное, можно даже сделать что-то…Это – как гипноз, как психотропное оружие, они обнажают в нашем подсознании все самое темное, что мы всегда так старательно прячем даже от самих себя.

Это делают не картины. Это делает то, что в них.

Эти картины – ловушки.

Подумав это, Наташа вдруг потеряла опору в пустоте, полетела куда-то – вверх или вниз – в пустоте это не имело значения, и уже вообще ни-что не имело значения – и уже не почувствовала, как ее подхватили чьи-то руки.

Очнувшись, она увидела, что лежит на своей кровати, все в той же одежде, но только майка была насквозь мокрой, и ветер, шевеливший занавески в раскрытом окне, холодил такое же мокрое лицо. Наташа облизнула губы, с трудом повернула словно налитую свинцом голову и увидела Славу, который лежал на Пашкиной половине в задумчивой позе, закинув ногу на ногу и закрыв глаза. Рядом с ним на кровати стоял пустой стакан.

– Я знаю, – пробормотала Наташа, обращаясь не лежащему рядом человеку, а к другому, который, кто знает, может и слышит ее сейчас. Слава вздрогнул и приподнялся, зацепив рукой стакан и опрокинув его. На мгновение на его лице мелькнуло жестокое разочарование, словно он ожидал увидеть на ее месте кого-то другого, но оно тут же исчезло, уступив место тревоге.

– Ну, ты что это, красавица? – спросил он и смущенно отставил стакан на тумбочку. – То столбняк, то обморок? Как самочувствие? Я ни у вас, ни у соседей нашатыря не нашел, поэтому просто прополоскал тебя немного под краном… Ну, ты как?

– Нормально, вроде, – Наташа приподнялась, опираясь о кровать здоровой рукой. – А где Паша?

– Ушел, – хмуро ответил Слава, встал и подошел к окну. Машинально поправил трепавшиеся на ветру занавески, потом повернулся, опершись спиной о подоконник. – Вы что, расплевались с ним? Знаешь, Наташ, ты извини, конечно… я тебя уже года три знаю и все никак не могу понять – зачем ты вышла за такого дебила? Устроил мне какую-то непонятную сцену, наговорил чего-то, убежал…

– Ну… он не всегда был таким, – протянула Наташа, отворачиваясь, – это он в последнее время что-то… А может и был, да я не разглядела… Может и он тут не при чем, просто мы слишком разные. Вообще, Слава, любовь зла… одни выходят замуж за дебилов, а другие не выходят за хороших людей.

– Наташ, ну-ка, посмотрика на меня.

Наташа подняла голову и встретилась с его внимательным взглядом.

– Наташ, почему твой муж меня боится?

– С чего ты взял? – спросила она, старательно выдерживая в голосе удивление.

– Слушай, Наташка, – Слава оторвался от подоконника, подошел к кровати и сел перед ней на корточки. – Пашка хоть и вопит много, а смотрит на меня так, словно украл чего-то. Наташ, я не идиот, а кое-кто тут пытается из меня его сделать! Что вы с Надькой тут мутили в последнее время?! Почему она весь месяц ходила какая-то странная, словно в воду опущенная. Не похоже на нее – вся в размышлениях, вся в загадках, иногда и не докричишься до нее. Пропадала куда-то – иногда на несколько дней, живописью начала интересоваться усиленно, все книжки у меня таскала – то Уайльда «Портрет Дориана Грея», то Акутагаву, то по истории Российского государства… И знаешь что – Надя, конечно, была человеком вспыльчивым и непредсказуемым, но выскакивать из машины под колеса посреди дороги… что-то не очень мне в это верится… И ты вон…тоже…Вы что, влипли во что-то? Говори, я же вижу, что ты знаешь!

Наташа опустила голову, думая над тем, что сказал ей Слава. Книги. Ну, Уайльд понятно – она читала его когда-то – книга о портрете, который старел вместо своей натуры, принимая на себя все личины ее пороков и преступлений. Но Акутагава… Фамилия была очень знакомой… Ну да, конечно. Когда-то, очень давно, она нашла эту книжку у деда в комнате и хотела прочитать, но дед отнял ее, сказав, что эта книга не для нее – исследования нескольких философских направлений, и ей этого не понять, так что и голову забивать незачем. Больше она этой книги не видела – продали или подарили кому-нибудь, но необычную фамилию автора книги Наташа запомнила. Зачем она понадобилась Наде?

– Слава, не сейчас. Я тебе все расскажу, но только не сейчас, пожалуйста! Пожалей меня, мне и так хреново!

– Значит, я прав, – тихо сказал Слава, поднялся и сел на кровать рядом с Наташей. – Извини, Наташ, что я так… извини. Но что-то гнильцой попахивает от всей этой истории…Пашка твой ежится… Если что-то серьезное, лучше расскажи… – немного помолчав, он добавил еще тише: – Ее не уберег, так хоть тебя…

Наташу передернуло: для нее это «хоть» прозвучало как пощечина.

– Мне нужно кое-что прочесть, – сказала она дрожащим голосом, – и если…если все так, как мне кажется… то я… расскажу… то я… мне кажется, что я такого натворила…

– Это связано с Надей? – быстро спросил Слава.

– Скорее Надя связана с этим… если б я только увидела… да, можно сказать, что я виновата отчасти в том, что случилось… но я ее…

– Да ты что?! – перебил ее Слава возмущенно и взмахнул рукой, и Наташа втянула голову в плечи, решив, что он собирается ее ударить, но его рука только легла ей на плечо и несколько раз качнула вперед-назад, потом проехалась по ее волосам, растрепав их. – Я даже… Эх, девчонки, девчонки…

Он встал и медленно пошел к выходу из комнаты, и даже в его походке, в его склоненной голове и чуть ссутулившейся спине Наташе чувствовался укор. Она закрыла глаза и спросила:

– Сколько времени?

– Четвертый час…дня…

Наташа спустила ноги с кровати, потянулась к стулу и сдернула с него тонкую бежевую безрукавку, потом пощупала брюки и присоединила к безрукавке шорты – мятые, ну и ладно!

– Слушай, Слав, я сейчас уйду ненадолго, а ты…

– Куда?! – он порывисто обернулся. – Тебе в постели лежать надо, а не по улице… Куда ты собралась?!

– Мне нужно поехать к Наде… к Надиным родителям и забрать ее записную книжку, а потом я…

– Тебе не кажется, что сейчас не самое подходящее время для этого?! – жестко спросил Слава и вытащил из кармана смятую пачку сигарет. – Тебе не кажется, что это чересчур?!

– Да я знаю, конечно, знаю… я не представляю, что я им скажу и что они обо мне подумают, но я должна ее забрать. Обязательно должна! Сегодня! Я должна разобраться во всем этом ужасе как можно быстрее!

Слава сунул сигарету в рот, прищурившись, потер бровь, потом спросил, глядя на нее внимательно и немного неприязненно:

– Это действительно так важно? То, что в этой книжке?

– Да, это очень важно. Надя сказала, чтобы я ее забрала, она хотела, чтобы я ее прочитала. Я должна, Слав, пойми меня.

– Я не могу понять или не понять тебя – я ведь ничего не знаю, – Слава вздохнул. – Ладно. Я съезжу и заберу ее.

– Нет. Это мое дело, Слава, это моя грязь и тебе она не достанется. Я поеду, а ты меня подождешь здесь…

– Вот что, – решительно перебил ее Слава, подошел к ней и взял за плечи. Сигарета прыгала в его губах, когда он говорил, и отчего-то это придавало его словам больший вес. – Мое, твое… давай, не будем в местоимения углубляться! Поедем вместе, вместе поговорим, вместе вернемся, ты прочтешь, что тебе надо, а потом мне все расскажешь. Идет?

– Идет, – обреченно согласилась Наташа, понимая, что Слава от своего решения не отступит. Слава сейчас был немым напоминанием, немым укором, но – вот же трусливая мыслишка! – со Славой было не так страшно ехать к Надиным родителям – со Славой вообще было не так страшно. Эгоизм? Да, эгоизм. А ведь Слава не каменный. И у него тоже есть своя боль.

Наташа скомкала одежду, которую держала в руке, прижала ее к груди и искоса посмотрела на Славу. Он понял ее.

– Я буду на кухне, – сказал он и вышел.