Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

Соавторы: Анастасия Разумовская,Виктория Богачева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 83 (всего у книги 355 страниц)

– Ты перед ней на коленях стоял и невестушкой звал всего седмицу назад, – очень тихо, старательно глядя в сторону, промолвил Вечеслав.

Станимир дернулся как от удара и, сверкнув лютым взглядом, метнулся к десятнику, но Крутояр преградил ему путь. Сотник остановился не сразу, сперва чуть грудью не влетел в княжича, но все же обуздал свирепый норов и замер.

– Пошто выставляешь себя на потеху? – хмурясь, сквозь зубы обронил Крутояр. – Довольно веселить народ.

Станимир, у которого разве что пена не выступила на губах, кривовато хмыкнул и дернул щекой.

– Я буду требовать суда, – угрожающе прорычал он. – Никому не позволю возводить на меня лжу!

Выплюнув это, он развернулся, хлестнув плащом воздух, и прошагал к воинам, что его поджидали. На коня взлетел одним махом, поводья из рук мальчишки-отрока вырвал с такой силой, что его повело вперед, и бедняга едва не свалился под копыта. Толпа хлынула в стороны, расступившись, и отряд сотника Станимира быстрой стрелой вылетел с площади.

– Княжич, – кто-то, повиновавшись приказу Стемида, спешился и подвел жеребца Крутояру.

Тот обернулся: возле Вячко также топтался кметь, держа под уздцы коня.

– Уходим, – велел новоградский наместник.

Крутояр забрался в седло, десятник подсадил сперва обмякшую, словно неживую Мстиславу, затем запрыгнул сам, кто-то походя подхватил Лютобора, и они также ускакали прочь. Едва ступили за ворота терема, Стемид соскочил на землю и принялся раздавать приказы.

– Всех в городище разыскать и вернуть, – кричал он. – Чтоб каждый кметь на подворье очутился до полудня! Никакого торга, никаких гуляний.

На шум стеклось немало людей, и вскоре перед теремом образовалась толпа. Появилась на гульбище и жена наместника, Рогнеда Некрасовна. Одного взгляда ей хватило, чтобы почуять неладное. Особенно долго всматривалась она в Мстиславу, замершую подле кобылы, с которой ее снял Вячко. На ее непонятный, не девичий, но и не бабий платок.

– В горнице потолкуем, – велел Стемид и зашагал первым. – А Ждан где? – спросил, поравнявшись с женой.

Легкая рябь тревоги прошла по ее лицу.

– Так тебя разыскивать отправился...

– Так он и нашел. Я велел ему в терем воротиться, – помрачнел наместник. – Своевольный мальчишка. Ну, коли не явится к полудню... – пробормотал Стемид сквозь зубы и сжал кулак.

Перешагивая через ступени, он поднялся на крыльцо и вошел в терем. За ним – Крутояр, а после него – Вечеслав и Мстислава. Перед любопытным носом Лютобора захлопнули дверь.

– Что за заговор с норманнами? – спросил Стемид, едва они остались в горнице без чужих ушей.

Он повернулся к Мстиславе, но смотреть на нее избегал. Та с трудом отлепилась от сруба, к которому прижималась лопатками, и выпрямилась.

– Четыре зимы назад тот северный князь Рюрик сговорился с боярскими родами... потому его пустили в городище, потому и не прогнали. И перед битвой замыслили предательство… – она прервалась и облизала сухие, искусанные губы. – Наш отец прознал... к нему пришел каяться кто-то из них... переписал все имена да послание от князя Рюрика передал.

Сделав судорожный вздох, Мстислава вновь замолчала.

– Не многовато ли ты знаешь для девки, дочери воеводы? – с недоверием прищурился Стемид.

– Отца пришли убивать в ночь битвы. Тогда и узнала, – два пятна румянца вспыхнули на бледных щеках Мстиславы. – Станимир там тоже был.

И она перевела взгляд на свои пальцы, в которых судорожно комкала подол богатого платья боярышни.

– Твое слово – против него, – жестко сказал Стемид. – Станимир – добрый воин, новоградский защитник. Как он по тебе убивался – все видели. До сих пор жену не взял, по тебе ссохся.

– Он убийца! – воскликнула Мстислава. – Лжец! Истязатель!

– Твое слово – против него, – наместник покачал головой. – А после того, что Станимир рассказал на площади... – и он красноречиво замолчал. – Тебе никто не поверит.

Мстислава слушала его, мелко-мелко дрожа.

– Довольно, воевода, – не выдержав, вперед ступил мрачный, черный лицом Вечеслав.

– Ты тоже помолчи, – огрызнулся на него Стемид. – Притащил не пойми-кого из леса на нашу беду.

И, прежде чем Вячко вскинулся, поспешил заговорить Крутояр.

– Она спасла мне жизнь. Дважды, – строго напомнил он.

Долг платежом красен, и он не собирался забывать, что обязан Мстиславе. Потому повернулся к ней и спросил, постаравшись, чтобы голос звучал спокойно.

– Чем слова свои подтвердишь? Может, видаки были? Тогда, четыре зимы назад?

– Коли были, то больше их нет. Или Станимир уморил, или сами... как наш дед Радим, – тихо отозвалась она и стиснула зубы, подавив всхлип.

По старику она тосковала.

– Была грамотка, ее дед Радим сберег. Но Станимир отобрал, когда увез нас в свой терем. Не ведаю, что теперь с ней. Сжег, верно.

– Какая грамотка? – почуяв что-то, в Мстиславу вновь вцепился Стемид.

– С именами да письмом от князя Рюрика.

Крутояр чуть не застонал от разочарования и раздражения.

– Да чего ты молчала-то? Отчего раньше не рассказала правду? Когда Лютобор поведал, чьи вы дети? Почему про заговор смолчала?! – воскликнул, горячась.

Мстислава обожгла его таким взглядом, которого он никогда прежде ни у какой девки не видел.

– Я не хотела идти с вами, княжич, – поджав губы, напомнила она. – И ногой не хотела ступать в Новый град, потому что знала, что Станимир не прекращал нас искать. А мой брат – глупый мальчишка, который не разумел, что болтал.

– Ты могла отдать грамотку, пока ее не забрал твой жених, – вмешался Стемид. – Нынче-то легко про нее говорить. Мол, Станимир повинен, вот и весь сказ. А доказывать как будешь?

Крутояр скривился, когда заметил, что к глазам Мстиславы прилили слезы. Чувствовал он себя скверно. С одной стороны – набросилась на девку, напали с вопросами жестче, чем иной раз нападали с мечом. Но с другой – коли говорит она правду, то... то эту правду придется им отстаивать, им за нее кровь проливать.

Они рассорятся с Новым градом, лишатся союзника и все это из-за слов одной девки. А коли она лжет? Наговаривает на Станимира, чтобы скрыть свой позор?

– Отчего ты молчала? – не унимался наместник Стемид. – Отчего не отдала грамотку, как узнала, что перед тобой – ладожский княжич?

В отчаянии Мстислава попятилась и вновь прислонилась лопатками к срубу. Они загнали ее в угол, и Вечеслав, который топтался возле нее, выглядел так, словно с него кожу сдирали живьем.

– Воевода... – вступился он во второй раз. – Дай ей передохнуть хоть малость.

– Ей еще перед князем нашим стоять, – Стемид мотнул головой. – Да перед всем честным новоградским людом. Пусть говорит!

– Я боялась позора! – доведенная до отчаяния, воскликнула Мстислава. – Коли я рассказала бы про грамотку, Станимир бы растрепал... то, что он на площади рассказал... – ей сделалось стыдно, и она понизила голос до шепота.

– А позор, все одно, тебя нашел, – Стемид усмехнулся с нехорошим прищуром. – Что ж ты нынче не побоялась? Косу у всех на глазах отрезала. Да еще жених разболтал, что промеж вами было.

Тут уже даже Крутояру стало жалко Мстиславу, и он шагнул вперед. Довольно с нее нынче, достаточно она натерпелась.

Но злые, жалящие слова воеводы неведомо как придали ей сил.

Горькая усмешка искривила ее губы, и она отозвалась мрачным, леденящим душу шепотом.

– Бывает, воевода, что уже ни позор, ни смерть не страшны. Лишь бы не жить, как скотина бессловесная.

Мстиславе никто не успел ответить, потому как в горницу влетел запыхавшийся Ждан, пасынок наместника. Его глаза расширились, когда он увидел не только названного отца, но и княжича, и ладожского десятника, и девку, и он поспешно выпрямился, одной рукой одернул рубаху, другой пригладил встрепанные волосы.

Облизав сухие губы, торопливо сказал Ждан, заметив, что Стемид нахмурился.

– В городище неспокойно... люди собираются на площади, требуют ответов. Говорят, мы смуту наводим.

– Мы? – переспросил Крутояр, вскинув брови.

– Ладожский конец, – кивнул Ждан.

– Вот так раз, – кривовато усмехнулся наместник. Он перевел строгий взгляд на Мстиславу. – Ты правду говоришь? Разумеешь, что будет, коли ты солгала? Будет война.

– Я бы поклялась, но мне нечем, – тотчас отозвалась она. – Отца и мать убили, косы у меня больше нет. Могу поклясться жизнью Лютобора. Моей-то тебе будет мало, воевода.

Жгучая крапива, а не девка, как есть крапива!

– С девок клятв не берут, – напомнил Вячко, пока Стемид боролся с противоречивыми чувствами.

– Надо вытащить Сквора на стену, пусть послушает сотника Станимира и других, коли с ним придут, – вмешался Крутояр.

По лицу наместника скользнула гримаса.

– Коли вообще придут, – буркнул тот.

Княжич пожал плечами. Попусту сотрясать воздух он не любил. Но неспроста на площади собрались люди. Едва ли разойдутся к вечеру по своим делам.

В три широких шага подойдя к двери, Стемид распахнул ее и позвал жену. Когда та появилась на пороге, указал взглядом на Мстиславу. Она стояла, словно к битве готовилась. Кулаки стиснуты, губы поджаты и даже нахмуренным лбом чуть вперед подавалась.

– Обиходь нашу гостью, – попросил коротко.

Если Рогнеда Некрасовна и хотела о чем-то осведомиться, то уняла свое любопытство. Скользнула быстрым взглядом по Мстиславе, подметила каждую мелочь, задержалась на криво, неумело завязанном убрусе...

– Идем со мной, – только и сказала, посторонившись и поманив рукой.

Мстислава кивнула и послушно пошла к двери. Обернулась лишь раз. И посмотрела на примерзшего к полу ладожского десятника. Тот поднял в ответ голову, и Крутояру показалось, что в горнице дохнуло жаром не хуже, чем в славно истопленной баньке.

Когда обе женщины ушли, Стемид сказал.

– Я соберу своих людей, и поглядим, чем закончится этот вечер.

– Новый град нужен отцу, нужен княжеству, – Крутояр посмотрел на него. – Но коли яблоня дает гнилые плоды... – и развел руками.

– Лишь бы нас эти плоды не задавили, – и вновь воевода растянул губы в кривой усмешке. – Я четыре зимы силился сладить с боярами, вече да другими наместниками. Почти ни в какую, со скрипом да скрежетом шло. Люди в Новом граде взяли слишком большую волю. И коли придут под стены терема, не так просто будет их остановить. Да и не так много у нас дружины.

Он вздохнул, провел пятерней по лицу, словно сбрасывал невидимую паутину морока и добавил.

– Здесь не Ладога, княжич. И князей не особо привечают.

Крутояр хмыкнул. Уж это он уразумел!

– Надо сызнова отправить князю гонца, – подал голос молчавший до того Вечеслав.

Когда к нему круто повернулись воевода и княжич, он пояснил нехотя.

– Чую, о Вранко (так звали предыдущего) мы никогда не услышим.

Сотник Станимир настоял тогда, чтобы и его человек поехал на Ладогу. Мол, выказать Ярославу Мстиславичу почет и уважение.

Теперь многое виделось им в ином свете.

Стемид, для которого мукой было признавать, что мог он опростоволоситься да не разглядеть в Станимире змею, с усилием заставил себя кивнуть и разомкнуть губы.

– Нынче же отправим. Тайно.

И широким шагом покинул горницу. Притихший Ждан выскочил за ним следом, и княжич и десятник остались вдвоем.

Крутояр собрался заговорить о Мстиславе и ее словах, но Вячко его определил. Не глядя на него, сказал.

– Идем, княжич, осмотримся. Кабы не пришлось нам здесь обороняться, – и поспешил за дверь.

Стоило выйти за порог терема, и с губ Крутояра сорвался удивленный выдох. Впрочем, и Вечеслав замедлил шаг, вскинув голову. Из сгустившихся на небе серых, тяжелых туч летела мелкая белая крошка. Колючие снежинки, больше похожие на крупу, укрыли пылью землю, и ветер перекатывал их с места на место, отчего на подворье то тут, то там появлялись небольшие белые столбики, в которых кружилась крошка.

– Первое зазимье*, – сказал Вячко и поморщился, когда колючие снежинки с хрустом обсыпали его лицо.

Зазимье пришло – засидки привело, – так говорили у них дома, на Ладоге.

Оба одновременно вздохнули. Начинались зимние девичьи посиделки – самая сладкая, самая любимая пора.

Но не для них.

Задрав повыше воротник рубахи, чтобы снегом не кололо шею и не засыпало за шиворот, Вячко сошел с крыльца, и Крутояр сбежал следом.

Они неспешно миновали задний двор терема, ступая по усеянной снежной крупой земле.

Ладожский конец раскинулся на окраине Нового града, отделенный от всего остального узкими проходами, словно нарочно выстроенными так, чтобы в случае смуты их можно было завалить. В его сердце высился скромный терем наместника Стемида. Он стоял на пригорке, и, будь нужда, его легко оборонять.

Вокруг него – крепкий частокол, с потемневшими местами бревнами. К нему примыкали пристройки, а за ним стояли плотные ряды из изб дружинников.

В первый раз, как увидал это, Крутояр помыслил, что ему не хватало привычного ладожского простора. Все казалось таким тесным, что не было мочи вдохнуть полной грудью. Даже воздух был застоявшимся.

Нынче же он мыслил иначе.

– Простой люд удержим, – произнес, смахнув с ресниц снег.

– Избы крепкие, – согласился Вячко. – Сложены, как надо. Да и терем с умом поставлен.

По обеим сторонам от них слышались звуки обычной жизни: глухой стук топора, приглушенные женские голоса, детский плач. Из изб тянуло запахом свежего хлеба...

– А коли не только простой люд соберется? – себе под нос пробормотал Крутояр.

Они развернулись, направляясь обратно в терем, и княжич глядел под ноги, где снег, смешавшись с пылью, грязью налипал на потрепанные сапоги и пачкал края дорожных плащей.

Ему претила мысль, но чувствовал он себя нынче слепым, глупым кутенком. Вспоминал, как огрызался на отца, как хотел отправиться с ним в Великую степь, проявить силушку, показать, что-то доказать...

Вот же – доказывай, не хочу! По самое горло можно наесться удали воинской. Как отделаться малой кровью? Как избежать сечи, в которой они – прямо сейчас – не выстоят?

Он не знал.

Верно, будь здесь отец, тот бы рассудил все быстро, по Правде.

Крутояр же не знал, как они выстоят эту ночь.

Вечеслав подлил масла в огонь. За пару шагов до ворот, ведущих на подворье наместника, схватил княжича за локоть да с такой силой, что пальцы впились в кожу сквозь рубаху и плащ.

– Можем тайно тебя из терема вывезти. Вернешься на Ладогу, все обскажешь.

Крутояр сперва чуть не обиделся, но вовремя опомнился.

– Ты что?.. – только и спросил и повел плечом, чтобы сбросить руку, но Вячко лишь крепче схватил.

– Долго мы здесь не продержимся, – сказал как есть. – Велемир неспроста хотел тебя убить. Коли заговорщики засели в Новом граде – попытаются еще раз. Нынче им вольготно будет...

– Нет! – взъярился княжич и, наконец, скинул руку десятника. – Можешь хоть связать меня и перекинуть через седло, как куль с мукой, и даже тогда я ворочусь, – уперся он.

Вячко покачал головой.

– Твой отец не обрадуется.

– Сперва надо дожить, чтобы с ним свидеться, – бросил Крутояр и поспешил на подворье.

Подузданная, подгоняемая неведомой рукой толпа явилась, когда короткий осенний день пошел на убыль, и спрятанное густыми облаками солнце уже клонилось к земле. Снежная крошка не закончилась, напротив, лишь усилилась, и хлёсткий ветер подхватывал ее, швыряя в лицо, заставляя липнуть на одежду.

К терему наместника Стемида стеклись люди со всех концов Нового града.

Поначалу шли поодиночке, затем малыми кучками – кто с торга, кто с пристани, кто из ремесленных слобод. Но чем гуще становились сумерки, тем плотнее сбивалась толпа. Подоспели лавочники и нищие, гончары, оружейники, пахари, даже любопытные отроки. Женщин среди них не было, и то был недобрый знак. Зато удалось углядеть с десяток воинов, но никого со знакомыми лицами.

– Хотим суда! – раздались первые выкрики, когда люди не дождались, чтобы из терема к ним кто-то вышел. – Суда и правды! Отдавайте девку, что навела лжу против сотника Станимира. Да сами с ней выходите! Довольно пришлые в Новом граде всем заправляли!

Крики множились. Словно прорвало – раз за разом неслись над заснеженным подворьем.

– Где она?! Пусть выйдет!

– Клеветница!

– Сотника погубить вздумала!

– Правды хотим! Суда! Народного!

Толпа волновалась, дышала тяжело и хрипло, как раненый зверь. Люди подзадоривали друг друга, подталкивали вперед. Один мальчишка метнул в частокол комок мокрого снега, и тот расплющился на бревне, оставив серое пятно.

– А ну, жгите, коли не выходят! Пусть дымом подышат!

И кто-то с силой швырнул горящую лучину через частокол.

___________

* Сейчас это праздник Покрова

Травница IV

Мстислава сидела, вцепившись обеими ладонями в скамью. Оставшись одна в горнице, она стащила с головы чужой платок, и теперь короткие – непривычно короткие – пряди падали на глаза и кололи шею. На обрубленные волосы глядеть было и жалко, и стыдно.

Сюда ее проводила жена наместника, который своими расспросами вывернул ей наизнанку душу. Мстислава запомнила только ее красивое, гордое имя: Рогнеда.

Жалобный скулеж снаружи заставил ее вскинуть голову, и поначалу она не поверила своим ушам. В дверь кто-то скребся, и когда Мстислава толкнула ее, ей прямо под ноги свалился щенок. И тотчас принялся жалобно, горько лаять, словно выговаривал ей за что-то.

Жуг.

Станимир не позволил его забрать. Да она не слишком-то просила. С жениха сталось бы прибить щенка, коли заподозрил бы, что Мстислава прикипела к мальцу. Когда сотник увозил ее с постоялого двора, было множество вещей, о которых стоило горевать, но больше всего в ту минуту она тосковала по щенку.

Мыслила, что бросят его на постоялом дворе, он ведь был ее забавой, ее желанием.

Но нет. Щенка забрали. И отчего-то Мстислава была уверена, что знала имя сделавшего это человека.

Толкнув створку, она опустилась на колени, позволив Жугу забраться на них передними лапками. Потянувшись наверх, он принялся вылизывать ей лицо, виляя хвостом словно помело́. Того и гляди взлетит на радостях.

– Я тоже скучала, я тоже, – приговаривала Мстислава, наглаживая мягкую шерстку.

Щенок отвечал радостным повизгиванием, от тоскливого скулежа не осталось и следа.

Одна она оставалась недолго. Вскоре в дверь тихо поскреблись, и Жуг приветственно тявкнул и вновь завилял хвостом.

– Мстиша, это я, – донесся до нее глухой голос брата.

Вздохнув, она поднялась, отряхнула с поневы налипшие крошки и распахнула Лютобору дверь. Он стоял на пороге, неловко и смущенно переминаясь с ноги на ногу. Когда взглянул на сестру, то вздрогнул. Смотреть на ее волосы было непривычно. И больно.

Мстислава посторонилась, пропуская его, и отошла к лавке, на которой сидела. Щенок – хвостом за ней.

Губы у Лютобора некрасиво затряслись, и он мысленно напомнил себе, что негоже реветь.

– Прости... – прошептал едва слышно и все-таки опустил голову.

Ничего не случилось бы, коли он тогда закрыл свой рот и не разболтал их тайну ладожскому княжичу и десятнику.

Мстислава дернула подбородком. И седмицы в тереме жениха с лихвой хватило, чтобы Лютобор уразумел, чего так страшилась и от чего хотела сбежать сестра. А уж то, что приключилось на площади, на что ей пришлось пойти, чтобы избавиться от Станимира...

Сжав кулаки, он шагнул вперед.

– Я убью его! – с мальчишечьей, ярой злобой выплюнул. – Вырасту, выучусь и убью!

Она хотела сказать, что будет лучше, коли до того времени Станимир и вовсе не доживет, но не стала. Махнула рукой, подзывая брата, и тот поспешно прошагал к ней, опустился рядом на скамью.

– Прости меня, – повторил тоскливо, – я напрасно все рассказал.

Мстислава повела плечом. Кто старое помянет... она тоже многое сделала неправильно.

– Отец бы меня стыдился, – продолжил бормотать Лютобор. – Я не смог тебя защитить. Он хотел бы себе другого сына.

– Не говори так, – сорванным голосом одернула брата Мстислава. – Отец тебя любил. Это меня бы он... – и замолчала, подавившись дальнейшими словами.

И пришел черед Лютобора свирепо мотать головой.

– Нет! Ты на него похожа! Даже в тереме у сотника о том шептались.

– Правда? – со слабым любопытством усмехнулась Мстислава.

Всю седмицу она просидела в горнице за тяжелым запором и никуда не выходила. А по вечерам ее навещал жених, и они беседовали.

Вернее сказать, он грозил, что убьет Лютобора, коли она не смирится да не пойдет за него добром, а еще не перестанет обвинять в убийстве отца да заговоре. И еще грозил, что коли будет брыкаться, он ее на весь Новый град ославит, расскажет, что сотворил тогда, четыре зимы назад.

И когда Мстиславе божьим чудом удалось впервые за седмицу покинуть горницу, для нее был уже лишь один путь, один способ избавиться от ненавистного жениха. Иначе, рано или поздно, он бы все равно ее уморил. А потом взялся бы за Лютобора.

Об одном жалела. Что не сохранила грамотку, а на слово ей не верил никто.

Появившаяся в горнице прислужница прервала их разговор.

– Рогнеда Некрасовна велела тебе передать, – пробубнила та, зыркая любопытным взглядом из-под ресниц. Затем протянула сверток, который сжимала в руке. – Да в большую горницу сказала спуститься.

Когда Мстислава его развернула, то увидела убрус. Побогаче того, что сунула ей на площади какая-то добрая женщина. Он был расшит по краю неброской нитью и ощущался в руках приятной мягкостью.

Девка все не уходила, пялилась во все глаза на короткие волосы Мстиславы.

Она лишь поморщившись.

Следовало привыкать. Такое ей не забудут никогда.

– Покорми щенка, милая, – вот и все, что Мстислава сказала любопытной прислужнице, перед тем как повязать неумело убрус и выйти из горницы с Лютобором.

По правде, идти куда-либо ей не хотелось. Как и с кем-либо говорить. Даже трапезы особо не ждала, легла бы спать голодной, лишь бы никого не видеть. Несговорчивую невесту не больно-то кормили и в тереме жениха.

Но выбирать Мстиславе не приходилось, и потому она послушно спустилась по всходу. А вот внизу, остановившись, растерялась. Лютобор указывал куда-то в сторону, а ее тянуло в просторные сени. Где то и дело хлопала дверь и откуда доносились взволнованные голоса, крики и грубая мужская брань.

Сглотнув, она скинула с локтя ладонь Лютобора и направилась к сеням. Крики становились все громче, а вскоре она смогла различить и отдельные слова. В дверях ее едва не сбили двое дружинников, ворвавшихся в терем, и, испуганно ахнув, Мстислава попятилась, врезалась лопатками в сруб.

Все же ей удалось юрко проскользнуть наружу. Лютобор, который рванул следом, застрял, его оттеснили в сторонку несколько кметей. За спиной Мстиславы продолжала стучать дверь, и туда-сюда сновали люди, а вот перед глазами вспыхивало слабое зарево пожара. Его уже тушили: забрасывали мокрой грязью, в которую превратился снег, затаптывали и заливали водой.

Уши тотчас обожгло криком.

– Клеветница! Отдайте девку! Не то силой возьмем!

Она судорожно втянула ртом прохладный, уже морозный воздух и прижалась спиной к бревнам.

– Ты как здесь?! – на нее из сгустившихся сумерек буквально выпрыгнул ладожский десятник.

Он взбежал по крыльцу и остановился перед Мстиславой, тяжело дыша. Щеку ему прочертила черная полоса сажи, волосы были взлохмачены, а рубаха развязана на груди.

– Ступай в терем, – велел Вечеслав, но то ли не осмелился, то ли не захотел взять ее под локоть и подтолкнуть.

– Они пришли за мной, – с ужасом выдохнула Мстислава, переводя взгляд широко распахнутых глаз с лица десятника на частокол, за которым шумела толпа.

– Не бойся, – он мотнул головой, – никто тебя не отдаст.

И все же придержал ее за локоть, подталкивая к двери. В терем он вернулся вместе с ней, и стоило им пройти сени, как сразу три пригожие девки подскочили к нему, наперебой протягивая ковш с водой – умыться, рушник – утереться, и плащ – согреться.

Мстислава отвернулась, чтобы не смотреть, а вот прислужницы косились на нее во все глаза.

– Что там было, Мстисша? – к сестре подскочил Лютобор, у которого так не вышло протиснуться на крыльцо.

– Не твоего ума дело, – вперед нее отозвался Вечеслав.

Он как раз смыл с лица черные разводы и утирался рушником, сопровождаемый взглядами млевших девок.

– Идем, Мстислава Ратмировна, – десятник бросил на нее один-единственный взгляд и первым шагнул вперед.

Когда дошли до горницы, захлопнул дверь прямо перед носом обижено сопевшего Лютобора.

– Мал ты еще, – бросил напоследок.

И Мстислава вновь осталась одна.

В горнице ее уже поджидали. Знакомые и незнакомые лица. Если прежде днем она беседовала лишь с десятником, княжичем да сотником, то нынче на лавках за столами собралось не меньше дюжины мужчин. А то и больше.

И все как один повернулись к ней, стоило войти.

Ноги не впервой приросли к полу, и Мстислава почувствовала, что и шага не может ступить. Горло свело судорогой – Макошь светлая, как же ей было страшно – и она попыталась сглотнуть, да не вышло. Только и смогла, что поклониться – молча, словно деревянная игрушка.

– Клеть потушили, – Вечеслав прошел вперед и заговорил. – Того, кто головню метнул, твои дружинники признали, наместник. Говорят, служит у сотника на подворье. Вольнонаемный он.

Сдержанный гомон тихим шелестом прошел по горнице, но быстро замолк, когда наместник Стемид взял слово.

– Расскажи нам все сызнова, – велел, не глядя на Мстиславу.

Хотелось вздохнуть, но она сдержалась. С каждым разом повторять одно и то же делалось почему-то сложнее. Она так устала нынче, что больше всего хотелось забраться на лавку и укрыться с головой.

От жалости к себе глаза защипало от слез. Моргнув, Мстислава принялась осматриваться, но избегала глядеть на рассевшихся за столами мужчин. Не хотела видеть их осуждения или чего похуже. Ей и без чужого было тошно, своего хватало с избытком.

Тихим, ровным голосом она вновь поведала историю их с братом мытарств. Про то, как лишилась грамотки, говорить было особенно стыдно, и все же Мстислава заставила себя протолкнуть слова. Дед Радим сберег ее в дыму и пожаре четыре зимы назад, а она лишилась по собственной глупости.

Дура неразумная.

Договорив, Мстислава облизала пересохшие губы. В горле кололо так, словно не пила целую вечность. Кувшины и чарки на столах манили, но она не решалась попросить.

Стоило ей замолчать, в горнице загомонили мужчины. По обрывкам их слов Мстислава поняла, что новоградский наместник собрал ближайших своих людей, чтобы рассудить, как дальше быть.

Пока под стенами его терема бушевала толпа.

Мало хорошего о себе услышала Мстислава. И подивилась, когда поняла, что за нее вступался... нет, не ладожский десятник даже, а княжич!

Кто-то не то в сердцах, не то всерьез воскликнул, чтоб отдать девку, да и делу конец.

– Этого не будет, – вмешался тогда Крутояр.

На него мужи, повидавшие немало зим, порой поглядывали искоса и со снисхождением. Потому-то и пришлось ему лупануть по столу раскрытой ладонью и, повысив голос, напомнить, что он – не только кметь, но и княжич. А заговор не абы какой, а против его отца.

– Ярослав Мстиславич далеко, – справедливо возразили ему. – Своими силами мы их недолго удержим. Нынче одну головню кинули, завтра – с дюжину, а после закидают так, что терем загорится как щепка. И что тогда делать прикажешь?

– Надобно девку увезти отсюда подальше, – сказал кто-то еще. – Да хоть на Ладогу.

– Или решить все божьим судом, – от тихого голоса Вечеслава у Мстиславы по спине пробежали ледяные мурашки.

К нему, как и к ней чуть раньше, обернулись все, кто был в горнице. Десятник, скрестив на груди руки, стоял у дальней стены.

– Поединок и рассудит, кто правду говорит, а кто лжет, – продолжил он негромко.

– Я уже думал об этом, – Стемид сдержанно кивнул. – Но как наместник я не могу вызвать Станимира.

– Я вызову, – еще более спокойно пожал плечами кметь.

– Нет, – голос княжича разрубил звонкую тишину, повисшую после слов Вечеслава.

Выпрямившись и встав из-за стола, Крутояр решительно мотнул головой. Правую руку он прижимал к ране на боку. Та по-прежнему его донимала.

– Такое обвинение не поединком разрешать. А если ты проиграешь?

Сдержанный шепот прошел по горнице.

– Коли за ним Правда, не проиграет!

– А это пусть девка решает, вдруг солгала нам!

Мстислава резко втянула воздух носом и приказала себе молчать.

– Порой Перун глядит совсем в другую сторону, – тихо отозвался Крутояр, выслушав всех, кто хотел ему возразить. – И нынче может не по Правде рассудить. И что тогда? Заговора не было, Мстислава лжет? А наместник Велемир против меня замышлял потому, что головой о дерево стукнулся?..

– Я не честь князя стану защищать. А ее. Не как ладожский десятник Станимира на поединок вызову, – усмехнувшись шутке Крутояра, заговорил Вячко. – Так, хоть время потянем. Сам посуди, княжич, пока второй гонец до Ладоги доскачет, пока подмога придет...

Он замолчал, недоговорив, потому что слова были не нужны. Пройдет не одна седмица. Ладожской дружины они могут и не дождаться.

– А если ты проиграешь? – повторил Крутояр вопрос, скрипнув зубами.

В упор, не отрываясь, он смотрел на Вечеслава. Тот с показной легкостью пожал плечами.

– Стало быть, не такой уж я добрый воин, – отозвался насмешливо, но от его слов у Мстиславы вся кровь вскипела.

Она попыталась поймать его взор, но Вячко глядел лишь на своего княжича. Возразить ему вслух, при чужих она не решалась. Но кому как ни ей знать, что Перун частенько отворачивался, когда что-то дурное происходило с ее родом? Не отвернется ли Бог-Громовержец и на этот раз?..

И как потом жить, зная, что повинна еще и в этом?..

– Нет, – заговорил кто-то из мужчин. – Княжич прав. Сотника Станимира вызывать нельзя.

– Так и десятник дело молвит. Как мы продержимся, пока подмога не придет?..

– Да разогнать кулаками толпу один раз, чтоб неповадно было!..

Горница потонула в шуме и гвалте множества голосов. О Мстиславе забыли, увлеченные препирательствами мужчины и глядеть на нее перестали, и она тихонько подступилась к Вечеславу, который ни с кем не спорил, лишь молча слушал. Он стоял в углу, опершись плечом о сруб, со скрещенными на груди руками.

И вновь один-единственный взгляд, который кинул на нее десятник, пробрал до самого нутра, заставил мурашки рассыпаться по телу.

Мстислава посмотрела на него в ответ. На широкие плечи, на насупленные брови, на губы, что сжались в тонкую линию.

– Вячко... Вечеслав, – откашлявшись, позвала она. – Не нужно... не выходи из-за меня против Станимира.

Десятник сурово на нее посмотрел, и она почти пожалела, что открыла рот.

– Почему? – спросил коротко.

– Боги отвернулись от нашего рода, – прошептала Мстислава, уткнувшись взглядом себе под ноги.

В покосившейся избе на окраине леса говорить с ним было куда легче. Нынче же... слишком много всего намешано, и слишком много всего стояло между ними.

– Я не хочу, чтобы неудача коснулась и тебя, – она все же заставила себя вымолвить последние слова твердым голосом.

И услышала сдержанный смешок над головой.

– Меня Перун тоже не больно-то привечает, – сказал Вечеслав и невольно потянулся рукой к оберегу, очертания которого проступали на груди под рубахой.