Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

Толян махнул рукой в знак отказа и повернулся к Наташе.

– Я подумал, что тебе в самый раз придется… лекарство вроде…да. Вот на меня один раз Серега, друган мой, с третьего этажа, значит, упал…ну, короче… да. А ты как – на поправку? Вроде тебя не сильно переехало?

– Да нет, самую малость. Спасибо, Толя, что зашел. Чего это ты вдруг, кстати?

Толян пожал плечами.

– Ну…так, в одном доме все-таки живем… и деньги ты мне занимала на покеросинить. Вон, к искусству приобщала…не понятно, правда, ни хрена, но душевно… Когда с тебя картины рисуют, чувствуешь себя…как-то выше что ли… не какие-нибудь там дрова сосновые! Может… оттого я и завязал, что…ага.

Похоже, эта речь истощила его силы, потому что он печально сгорбился на стуле, свесив руки.

– Ты работал у Натахи натурщиком? – заинтересовалась Надя, доставая сигареты. – Давно?

– Да вот за день, как ее стукнули.

– И как – удачно сработались? Натаха, покажи!

– Нет, не надо! – поспешно воскликнул Толян. – Наташ, не показывай. Ты, Надька, извини, но лучше не глядеть – я там такой страх… Нет, не показывай!

Надя, судя по ее виду, собиралась настоять на своей просьбе, но тут вошел Паша с тремя рюмками и открытой бутылкой и аккуратно расположил все на тумбочке.

– Ну вот, – сказал он, поведя на бутылку рукой, – давайте-ка спляшем по быстрому.

– Вот умник, – сердито заметила Наташа, – ты бы хоть чаю человеку принес!

– Ой! Прости, Толян, сейчас! – Паша убежал, несмотря на то, что дворник замахал руками, бормоча «Не надо, не надо!» Оставшийся же контингент с любопытством посмотрел на бутылку, потом друг на друга.

– Я разолью, – сказал дворник и взял бутылку. Глядя, как он привычными отработанными движениями разливает вино, отмеряя уровень на глаз с точностью специалиста, Надя покачала головой.

– Вот это сила воли! – заметила она. – И что, Толян, совсем не тянет. Ни на вот столечко?!

Толян с гордостью покачал головой. Наташа улыбнулась и взяла с тумбочки толстую коктейльную соломинку, через которую пила, чтобы не раздражать поврежденную губу.

Вернулся Паша с чашкой чая, протянул ее Толяну, сказал какой-то милый и глупый тост, чокнулся с Толяном, все засмеялись и поднесли к губам рюмки (чашку, соломинку)…

Как это было… кругом темнота… успеваешь почувствовать ужас? успеваешь о чем-то подумать, когда голова вдруг словно наливается свинцом, а потом в ней взрывается боль, огромная и яркая…словно в голове звезда переходит в сверхновую…начинаешь задыхаться и тело…куда-то исчезает твое тело… и ты умираешь – в темноте и одиночестве…

Вздрогнув, Наташа расплескала недопитое вино и воровато огляделась – не заметил ли кто? Но нет – все разговаривали, не обратив внимания на то, что Наташа на несколько минут выпала из реальности.

Если бы я не согласилась на встречу, ничего бы не случилось?

Она тряхнула головой, пытаясь заставить себя больше не думать о дороге и о Лактионове, но это было сложно. Люди вокруг: Пашка, Надька, Толька (мой муж?! моя лучшая подруга?! дворник с цветами?!) говорят и говорят, как они уже надоели, скорей бы ушли – ведь ей надо работать, работать, выпускать на волю свои мысли, свои образы… нужно, чтобы Пашка вынес старое полукресло на «Вершину Мира», чтобы работать и видеть…

Глаз, мозг, рука.

Наташа снова тряхнула головой, пытаясь сосредоточится на разговоре.

– … нет, я не говорю, что сожалею о тех временах, еще чего, но, видите ли, люди, тогда нас все-таки чему-то учили, хоть и по-дурацки, но учили, – говорила Надя, наклонившись чуть вперед. Казалось, что она внимательно смотрит на собеседников, но в то же время ее взгляд украдкой прыгал по комнате, словно что-то разыскивая. На лице Толяна было выражение легкой печали, Паша же, судя по всему, собирался возражать. – Вколачивали с детства все аспекты морали, нас нашпиговывали благоговением к духовным ценностям, у нас были цели и мы имели какое-то представление о том, как человек должен прожить свою жизнь – понимаете, чтобы не морщить нос, оглядываясь на прошлое. А что сейчас? Есть какие-нибудь цели, кроме того, чтобы выжить. Просто выжить. Подминая под себя других, замыкаясь в мире своих удовольствий, своих безумств, своей свободы, – выжить. Да, свободы. Нам дали свободу, зато мы лишились всего остального. Посмотри, Толян, на молодежь в своем дворе – ты ведь видишь ее, можно сказать, круглыми сутками – и подумай, каковы их цели. Спроси у них… ну… спроси, хотя бы, что такое дружба – да они же обхохочут тебя с ног до головы. Они вместе, пока им это выгодно, но почувствуют опасность – бросят друг друга, разбегутся. А вот мы бы так не сделали – да, Натах?! Натах?!

Сообразив, что от нее требуют ответа, Наташа кивнула, потом произнесла:

– Да, верно. Жаль только, что некоторые превращают дружбу в нечто иное.

– Как это? – поинтересовался Паша, вытряхивая в рот последние капли вина и сожалеюще облизываясь.

– Они могут настолько проникать в жизнь своих друзей, что им может захотеться исправлять или переделывать их жизнь без ведома друзей и их разрешения. Я думаю, они не видят в этом ничего плохого, более то-го, они считают, что творят для своих друзей лишь благо. Но это уже не имеет к дружбе никакого отношения. Это уже не дружба. Власть над чужой жизнью – пусть только одной жизнью, возможность сказать: «Вот теперь он стал таким и у него есть то-то, потому что я сообразил сделать то-то и то-то…» – в этом есть особое очарование, и это очарование способно далеко завести. Такую болезнь может подцепить представитель любого поколения.

– Да ну, брось, как-то это надуманно, – буркнул Паша. – Так не бывает. Правда, Надь? Надь!

Он толкнул под локоть задумавшуюся Надю, и, вздрогнув, та чуть не уронила рюмку.

– Что?! А, нет, Паш, это не надуманно, такое действительно иногда бывает. Только я не понимаю, Наташа, к чему ты это сказала? Это, случайно, камень не в мой огород?! Я…

– Толька!!! – вдруг донесся с улицы истошный женский крик. – Толька!!! Я знаю, где ты сидишь, хрен собачий!!! Ни стыда, ни совести!!! Выходи! Я тебе сейчас устрою! Я тебе твою метлу… – крик оборвался громким кашлем. Толян шумно вздохнул и привалился к спинке стула.

– Задрала! – сказал он тоскливо. – Было б куда – давно б свалил! Как разберусь со всем – сразу слиняю!

– То-о-олька!!!

– Ну же, Толян, – сказала Наташа невесело, – поговори со своей принцессой, прынц!

Дворник хмыкнул, встал, подошел к окну, высунулся по пояс на улицу и заорал: громко и размеренно:

– Отколупнись, короста!!!

Надя, в этот момент допивавшая свою порцию вина, закашлялась и пролила часть на ковер.

– Велик и могуч русский язык! Эх, Толян, не дожили до тебя Даль и Бодуэн де Куртенэ – какой кладезь чисто русского языка потеряли! – заметила она, и ее глаза снова обежали комнату так, словно что-то искали (что же ты ищешь, подруга? скажи мне и я тебе это дам… скажи, не молчи), потом ее взгляд зацепил лист бумаги на кровати рядом с Наташей, и она протянула к нему руку. – А ты все творишь? И в болезни не можешь успокоиться? Молодец, Натаха, ничего не скажешь, завидую я твоему энтузиазму.

– Я бы назвала это несколько иначе, – возразила Наташа и потянула лист к себе. – Дело не в энтузиазме. Это для меня уже образ жизни… вообще жизнь. Как воздух.

– Ого! – улыбнулась Надя и потянула рисунок в свою сторону. Паша недоуменно посмотрел на них, потом встал и подошел к окну, с праздным интересом прислушиваясь к дворницким дебатам. – Ну, дай посмотреть!

Наташа разжала пальцы, и Надя забрала у нее рисунок, поставила рюмку на тумбочку, и склонила голову над листом.

– Все, Натаха, пойду я, наверное, – пробурчал дворник, подходя к кровати. – Слышишь, Катька какой хай подняла, кошелка драная! Всегда весь настрой перепоганит! Слушай, а если бы ты ее этим своим способом нарисовала, она бы страшней меня получилась?

– Конечно, – ответила Наташа, преспокойно отметая в сторону женскую солидарность. – Поэтому, рисовать я ее не буду. У меня в последнее время нервы слабые.

– Ну, еще бы! Ну, счастливо! Пока, Пашка, пошел я!

– Ага, давай провожу до двери – вдруг заблудишься или спрячешься – корми тут тебя потом!

Едва они ушли, Надя взмахнула в воздухе листом и спросила:

– Что это ты пыталась здесь изобразить? Я не понимаю. Отдаленно напоминает человеческое лицо, которое рисовал кто-то очень пьяный.

– Дай сюда! – сказала Наташа и смяла рисунок под изумленный возглас Нади, потом небрежно бросила бумажный ком на кровать. – Он не получился. Я уже продумала его, но во-первых, нужно использовать масло и оргалит, а лучше – холст. Я бы его сделала, но с одной рукой это сложно, а Пашка уперся и не желает мне помогать. Вообще, с тех пор, как он начал вести себя как примерный муж, я не могу сосредоточиться на работе. Он все время мне мешает – видите ли, ему эта ерунда не нравится и у меня от нее едет крыша.

– Как раньше, да? – задумчиво спросила Надя. – Снова за старое?

– Раньше моя работа не имела для меня такого значения.

– Понятно, – пробормотала подруга и опустила подбородок на переплетенные пальцы. – Ну, а что во-вторых? Чего еще тебе не хватает?

– Не чего, а кого. Мне не хватает тебя.

– Что?! – резко спросила Надя и вздрогнула от звука захлопнувшейся входной двери. – Зачем?

– Ну, как это «зачем»? Для натуры. Помнишь, я тебе говорила как-то, что мне следует рисовать только с натуры? Когда я рисую по памяти, в картинах нет жизни – мне нужно смотреть (глаз – мозг – рука), чтобы получилось как надо. У меня есть задумка – я хочу нарисовать тебя, только для этого тебе придется определенное время…

– Нет!

Почувствовав в голосе Нади странные нотки, Наташа подняла голову и удивленно на нее посмотрела. Но если что и было в выражении лица подруги или в глазах – оно уже исчезло, и ее взгляд наткнулся на привычную профессиональную улыбку.

– Это недолго. Ты чего?

– Я понимаю, Наташ, но, видишь ли, у меня сейчас очень много работы. Да и кроме того, я нравлюсь себе такой, какая я есть.

Наташа рассмеялась, слегка недоуменно.

– Ты же не изменишься, если я тебя нарисую!

– Да? А с Толяном что стало? Да шучу, шучу, но Наташ…

– Ты что, боишься, что я тебя каким-нибудь уродом сделаю?! Ты слушай Толяна больше! Не бойся – я тебя нарисую так, что ахнешь!

– Ага, вот этого я и боюсь, – пробормотала Надя. – Хорошо, я попробую найти время, но сейчас я тебе не могу ничего сказать, – она быстро посмотрела на часы. – Все, мне пора. Ну, давай, выздоравливай. Я зайду завтра или послезавтра – не знаю, позвоню сначала…

– Я тебя провожу! – заявила Наташа и отбросила в сторону одеяло, но Надя схватила ее за руку.

– С ума сошла?! Лежи! Что я, дверь не найду?!

– Надя, я сломала руку, но я – не безногий инвалид! Ты думаешь, меня по квартире Пашка на руках носит? Щас! Пусти! Все равно ведь встану!

Скривив губы, Надя убрала руку, и Наташа осторожно повернулась, одну за другой спустила на пол ноги, ухватилась здоровой рукой за спинку стула и медленно выпрямилась. Боль все еще оставалась и тут же радостно заползала по всем направлениям нервов, но это была боль терпимая, и к ней можно было привыкнуть. Чуть согнувшись, Наташа пошла в коридор, и Надя, качая головой, последовала за ней.

– Уже уходите? – крикнул Паша из кухни и закрыл кран. – Сейчас провожу!

– Не надо, Паш, я сама. Закрой дверь, ладно?

– А-а, женщины! – снова проворчал Паша и демонстративно хрястнул дверью о косяк. Наташа включила свет в коридоре и повернулась к подруге.

– Почему ты не хочешь, чтобы я с тобой поработала? Это из-за того, что я сказала, да? Ты обиделась? Надя, я не имела в виду тебя, я говорила вообще…

– Неправда, – отвернувшись, Надя надевала туфли, – ты говорила именно обо мне – и ты это знаешь, и я это знаю. Из-за моего молчания. Знание чего-то, чего не знают другие – это тоже власть. А тебя это раздражает.

– Так ты все-таки что-то знаешь?

Надя улыбнулась.

– Это связано со мной?

Надя улыбнулась еще шире.

– Я не скажу ничего, пока не буду во всем уверена и пока всего не пойму. Так ты только изведешься в догадках. Скажем так: мое знание еще не дожарено, сыровато, ага? И я не обиделась. На что тут обижаться? Все равно, если ты подхватишь грипп и тебе об этом скажут – что, тоже обижаться?

– Я тебя не понимаю! – сказала Наташа сердито и прислонилась к стене.

– Ты знаешь… и слава богу! Я позвоню тебе, хорошо?

– Надя!

Надя обернулась, и на секунду Наташа увидела в ее глазах выражение, которое уже видела однажды, несколько недель назад. Она увидела человека, тонущего и наслаждающегося этим, и боящегося этого. Человек смотрел на нее. Он умолял, чтобы ему протянули руку. Его можно было спасти – даже против его воли.

А потом он исчез.

– Ты, Наташка, работай, – сказала Надя негромко, – только будь поосторожней. Ты говорила про очарование… ты не знаешь, что очаровывает меня и, даст бог, никогда не узнаешь, но я знаю, что очаровывает тебя – твои картины… Я не говорю, что тебе следует забросить рисование – ни в коем случае! – но будь осторожней, а то вдруг растворишься в своих картинах. Знаешь, как некоторые творческие личности с ума сходят?! Легко!

Наташа осторожно улыбнулась и произнесла с пафосом:

– Искусство не приносит зла!

Надина рука застыла на замке, но она не обернулась.

– Верно, не приносит. Но оно может привести к злу. Пока, Натаха! Лечись!

Дверь пронзительно скрипнула, когда Надя отворила ее и вышла на площадку, тяжело качнулась взад-вперед. По лестнице размеренно застучали каблуки, и вслушиваясь в этот звук, Наташа вдруг почувствовала, как у нее сводит сердце – как будто Надя спускалась не на улицу, а куда-то гораздо дальше… Вздрогнув, Наташа дернула дверь на себя и выглянула на площадку.

– Надя! Зачем ты приходила?!

Размеренный стук каблуков на мгновение споткнулся, сфальшивил, и снизу гулко прокатились два слова, сказанные на удивление дружелюбно:

– Пока, Наташ!

Наташа повернулась и вошла в квартиру, а потом неожиданно захлопнула за собой дверь – с таким грохотом, что из кухни выскочил испуганный муж, спрашивая, что случилось. Не отвечая, Наташа доковыляла до кровати и тяжело опустилась на нее, потом повалилась навзничь, закрыв глаза.

Ночью ей снова приснилась дорога, но на этот раз на ней не было ни «омеги», ни Лактионова, и сама дорога на этот раз была странной – словно нарисованная, небрежно заштрихованная карандашом лента. Наташа бежала по ней вперед, что было сил, чувствуя, как эта лента с шуршанием прогибается под ногами, точно бумага, а дорога за ней стремительно скатывалась в рулон, который все рос и рос и приближался, и вот-вот должен был догнать ее, смять и закатать в себя, и когда Наташу наконец-то сбило с ног, сон кончился, и она подскочила на кровати среди скомканных простыней и не смогла сдержать крика.

* * *

На следующий день Паша ушел на работу не разбудив Наташу, и когда она проснулась, солнце уже стояло высоко, и на простыне шевелились длинные тени. Несколько минут Наташа лежала, бездумно глядя на облупившийся потолок, потом со вздохом откинула простыню и босиком пошлепала в ванную.

Из отвернутого крана вместо воды потекло приглушенное бормотание, потом раздался жалобный хрип, словно в кране кого-то душили. Пришлось воспользоваться водой из ведра. Неловко управляясь с умывальными принадлежностями, Наташа чертыхалась и проклинала бесполезную руку, мечтая о том дне, когда гипс снимут, и она снова сможет вести нормальный образ жизни.

В холодильнике было светло и просторно, только на одной из полочек стояла кастрюля с позавчерашним супом да на дверце одиноко белели два куриных яйца. Наташа вытащила их, сунула в ковшик, залила водой и поставила на огонь. Конечно, она бы предпочла яичницу, но приготовить ее, имея в наличии только одну руку, было проблематично, и Наташа решила довольствоваться завтраком из вареных яиц и хлеба. Если яйца сварятся хорошо, правильно, то почистить их она сможет и одной рукой.

Когда она лениво похлебывала кофе, раздался пронзительный телефонный звонок. Наташа отставила чашку в сторону и нехотя поплелась в коридор.

– Алле, Наташенька, ты? Как твое здоровье? Это Таня.

Таня была ее сменщицей по павильону – маленькой, суетливой и удивительно невезучей – у нее постоянно что-нибудь воровали – в павильоне, в троллейбусе, даже просто на улице недавно сорвали цепочку и серьги. В павильоне Таня не столько зарабатывала, сколько отрабатывала – то за калькулятор, то за бутылку-другую вина или пива, от которых ее периодически избавляли добрые покупатели – и Виктор Николаевич не увольнял ее пока только потому, что Таня по совместительству являлась его любовницей. Единственной темой всех ее разговоров был единственный сын, которому недавно исполнилось семь лет – «…ох, Коленька, Колюнчик, мой зайчик бедный, вчера ему опять от Вити досталось – не понимает он его – ведь ребенок без отца рос…». Слушая ее, Наташа всегда согласно кивала, придерживая при себе мнение о том, что «зайчик-Колюнчик», несмотря на свой возраст, отъявленная сволочь и Тане следовало бы не носиться с ним, а попросту хорошенько выпороть. Таня несколько раз приводила сына на работу, и Наташа знала, что Коля, подрастающий Терминатор, держит мать в железных руках и помыкает ею, как ему вздумается. Со всеми окружающими людьми, независимо от их возраста, Колюнчик общался так, словно был индийским махараджей, а все остальные – глупыми слонами, существующими исключительно для его увеселения.

– Как твое здоровье? – повторила Таня как-то жалобно, и Наташа поняла, что сейчас ее будут о чем-то просить.

– Здоровье мое ничего, – сказала Наташа, разглядывая свою руку, – а что случилось?

– Ой, Наташенька, такое несчастье! Коленька мой что-то приболел – вот, сидит тут у меня, такой бледненький, из школы отпросился… не знаю, наверное, что-то серьезное. Я бы хотела после обеда с ним к врачу сходить, а потом посидеть с ним – он же один, больной, не сможет дома. Наташенька, мне магазин не на кого оставить. А Витя…знаешь, ему не понравится, если я закроюсь. Может, ты сможешь подменить меня после обеда, до упора, пожалуйста, а? Наташенька, а я тебя подменю, когда скажешь! А то Виктория Петровна уехала, а до Ольки я не дозвонилась!

– Таня, я даже не знаю, что тебе сказать. Я, конечно, собиралась выходить на работу, но на следующей неделе, а сегодня… Ну, и не знаю – с одной-то рукой я много наторгую? А вдруг сопрут чего?

– Наташенька, если что, я расплачусь. Да и после ограбления теперь к нам милиция часто заходит. Пожалуйста, я тебя очень прошу!

Наташа вздохнула обреченно.

– Ладно. Во сколько ты хочешь уйти?

– В половину второго. Ты подойдешь, да?!

– Ладно.

– Ой, Наташенька, спасибо тебе ог…

Наташа положила трубку, прервав поток благодарности, и посмотрела на себя в зеркало. Выглядела она, мягко говоря, не очень – подживающие ссадины, разбитая губа… Как выразился Паша с присущей ему тактичностью, «…тебя, Натаха, словно долго возили лицом по сельской местности!» Какая торговля – все покупатели разбегутся! Да, с макияжем придется повозиться – хватит ли еще тонального крема, чтобы все синяки и царапины замазать? А с губой что делать?

Едва она отошла от телефона, как он зазвонил снова – наверняка Таня что-то забыла или решила, что их разъединили. Но из трубки раздался скрипучий голос деда.

– Ну, здоровье-то как?

Вспомнив Надины слова о том, что дед в больнице плакал, а, следовательно, переживал за нее, Наташа постаралась говорить как можно дружелюбней, хотя ее неприязнь, усилившаяся после их ссоры, никуда не делась.

– Вроде бы все в порядке, зарастаю. Хорошо, что ты позвонил, я как раз собиралась сама (как не стыдно врать, Наташа!)

– А к врачу тебе когда?

– В понедельник. Но это так, осмотр, а гипс еще нескоро снимут. Так что я, деда Дима, пока еще однорукая.

– Ты уже ходишь, да?

– Конечно! Более того, я сейчас ухожу на работу.

– Уже?! Зачем! Или деньги кончились… так можно и занять у кого-нибудь… и Пашка твой…

– Нет, просто девчонка попросила подменить – у нее сынуля заболел.

Дед презрительно фыркнул в трубку.

– Ну и что, заболел!.. Что, кроме тебя некому? Пусть закрывают тогда! Тоже, оно конечно, на чужом горбу… только и рады… один раз пустишь – не слезут! Не ходи! Идти-то тебе так уж надо…

– Ничего, схожу, меня не убудет! И вообще, деда Дима, тут дальний расчет: девчонка эта в тесной дружбе с моим боссом, а босс ее сынулю на дух не переносит. Она павильон закроет, босс разозлится, сынулю ненароком прибьет или саму Таньку, босса, соответственно, за решетку засунут, павильон закроют – где мне тогда работать?

– Ничего я не понял… болтаешь что-то… язык у тебя как помело! – проворчал дед. – Ходить-то тебе так уж надо? Уже вон – доходилась! У матери твой-то сердце знаешь как прихватывало?! А все потому, что по ночам шляешься. Не те сейчас годы по ночам шляться! Вот уж при Иосифе Ви…

– Деда Дима, – перебила его Наташа, – только не надо лекций о светлом прошлом, я тебя умоляю!

– До скольких ты на работе-то будешь?

– Как обычно, до десяти. Да не волнуйся, ничего уже со мной не случится! Сколько можно, в конце концов…

– И раньше не придешь? До темени опять, да? А то я позвоню тебе вот, после десятито и проверю, что ты там опять удумала! Что, профурсетка-то твоя заходила?

– Надька что ли? – Наташа улыбнулась. – Да, вчера, так что я ей вдоволь на жизнь нажаловалась. Наверное, сегодня зайдет, жаль, меня не будет. Если вдруг позвонит, скажешь ей, что я на работе.

– С чего ей сюда звонить? А что Пашкато?

– Да ничего. Все время работать мешает, достал уже! Поскорей бы уже выздороветь, чтобы все это закончилось!

– Э-э, уходить-то тебе от него так уж надо? – завел дед старую песню, и Наташа, стиснув трубку в пальцах, сердито сказала:

– Ну, все, началось! Ты б хоть на время болезни меня пожалел, а?! Я эту тему обсуждать снова не собираюсь – как сказала, так и будет! Так что, прими к сведению! Ой, черт, деда, у меня там чайник кипит! Ну, перезванивай вечером, ага?! Маман и тетке привет!

Она так быстро и резко кинула трубку на рычаг, словно из микрофона могла высунуться рука деда и схватить ее, чтобы заставить выслушать все припасенные для Наташи поучения.

За эту неделю мать ей звонила по несколько раз в день, даже тетя Лина подходила к трубке и своим воздушным голоском спрашивала, не сильно ли она расшиблась и как у нее дела в школе. Но дед позвонил впервые – удивительно, что вообще позвонил. Но если, как говорит Надя, он переживал за нее, то почему не спросил у нее сейчас, что же все-таки с ней случилось? Мама-то знает, мама конечно ему рассказала, но почему он ничего не спросил у нее, у Наташи? И вообще, сейчас, спустя минуту, ей показалось, что весь его разговор носил какой-то налет искусственности, словно позвонив, дед выполнил какую-то определенную миссию, и после этого Наташа стала ему неинтересна. Скорее всего, мама заставила его позвонить. Может, даже и рядом стояла, следя за тем, чтобы он не положил трубку. Ведь сколько Наташа знала деда, он никогда не показывал своих родственных чувств, если вообще знал, что это такое. Но с чего тогда ему пускать слезу в больнице? Что ж, вряд она ко-гда-нибудь это узнает.

На сборы у Наташи ушло несколько часов – особенно сложно было одеться без посторонней помощи, но все же она справилась с этой задачей, потом, прижав листок бумаги тяжелой книгой, написала мужу записку (снова записка! может им с Пашкой стоит начать переписываться, а в квартире находиться по очереди – сколько бы проблем исчезло!) и, подумав, все-таки положила в сумку очередной блокнот и два карандаша. Уходя, внимательно оглядела комнату – балкон закрыт, шторы задернуты, на этюднике в углу так и стоит портрет Толяна. ЕЕ картина.

Что увидел Лактионов в ее картинах?

Что могло его так обрадовать?

Она думала об этом по дороге, которая сегодня отняла у нее гораздо больше времени, чем обычно, и периодически думала позже, в павильоне, ковыляя от прилавка к полкам и обратно и проклиная свою отзывчивость. Знакомое неумолимое колесо крутилось вовсю. Пиво, минералка, водка, «Пепси-кола», портвейн, водка, пиво, водка, водка, водка… На прилавке выстраивались водочные войска. Весело и приятно для слуха жаждущего звенела холодными боками пивная братия. Бодро шли в атаку сухое вино и портвейн, и только иногда, словно объявляя временное перемирие, о прилавок стукалась, благородно блестя золотой или серебряной макушкой, бутылка шампанского.

Что он увидел?

Она думала об этом, пока покрывала блокнотный лист беспорядочными, на первый взгляд, штрихами, которые постепенно превращались в знакомые лица, и думала, пока рассеянно просматривала газету («Клиент зашел в бар и скончался», «Непьющие грузчики перевезут мебель», «Приборы для размягчения воды по доступным ценам», «Требуется инструктор по славяно-горецкой борьбе», «Привлекательные французы мечтают о счастливой семейной жизни с украинскими дамами»), думала, выходя на улицу с сигаретой и с легкой улыбкой кивая в ответ на сочувственные приветствия знакомых. Но так ничего и не поняла.

Что он мог увидеть?

При чем тут музейные запасники?

При чем тут ее способность лгать?

…когда Игорь твои картины увидел, по-моему, ему слегка поплохело…

Что он в них увидел?

Кто управлял «омегой»?

При чем здесь дорога?

Кто она?

Едва Наташа успевала обдумать один вопрос, как появлялся новый, и в конце концов она совершенно запуталась, так и не выстроив ни одной логической линии. И она возвращалась и возвращалась к работе, а вопросы не давали ей покоя, грубо проталкиваясь сквозь цифры и названия товара. Тени на полу павильона удлинялись, росли, погребая под собой солнечные полоски, потом слились в одно серое пятно, яркий день за поднятыми жалюзи начал бледнеть, истончаться, и вскоре в павильоне зажегся свет, возвещающий о начале вечера и близящемся конце работы. Наташа пересчитала деньги, которые протянул ей очередной покупатель – невысокий бородатый мужчина – и выставила на прилавок большую бутылку персиковой газированной воды. Из-за прилавка высунулись две маленькие руки и уверенно потянули бутылку к себе.

– Лена, перестань! – строго сказал мужчина. – Тяжелая для тебя.

Он взял воду и вышел из павильона, следом выбежала маленькая девочка, скорее всего, его дочь, и, садясь на стул, Наташа невольно улыбнулась, потом нахмурилась. Мужчина с бородой чем-то походил на ее отца – на старой квартире было много его фотографий, и она всегда разглядывала их очень внимательно, пытаясь понять, что же за человек был ее отец…

– Мама, ну что ты мне рассказываешь, я совсем на него не похожа! Совсем ничего общего! Я похожа на тебя!

– А я тебе говорю, что ты больше похожа на папу. Мне-то со стороны виднее!

– Но я же вижу в зеркале…

– А ты не смотри в зеркало. Все равно не увидишь. Это со стороны только видно. Сама ты не увидишь, а вот знающий человек сразу угадает родственное сходство – кто папу твоего знал – сразу скажет: вот Наташка похожа на Петра Васильича…

Наташа повернула голову и посмотрела на темнеющий дверной проем.

Сама ты не увидишь… Это со стороны только видно… Знающий человек…

Она потерла правую бровь указательным пальцем, словно это стимулировало мышление. Ноготь зацепил поджившую ссадину и содрал корку, но Наташа этого не заметила.

…я впервые увидел его картину, когда мне было двадцать два, и тогда меня словно громом ударило… Такая сила, такая страсть и… столько темного… это сочетание прекрасных лиц с уродством души выписано с таким удивительным мастерством – ничего странного, что его начали преследовать – от взгляда такого художника не укрывалось ничего из того, что люди прячут под своей плотью, а кому это понравится? Я занимаюсь им уже двадцать лет… я изучил его манеру досконально, каждый мазок…его картины неподражаемы – я узнаю их где угодно…

– А не пробовал ли кто-нибудь подражать ему?

– Да, конечно, но это совершенно невозможно – во всяком случае, мне не известен ни один художник, которому бы удавалось с такой живостью и с такой страстью запечатлеть человеческое зло. Мне известно, что одна из его дочерей была очень талантлива уже в раннем возрасте, но, конечно, не так, как отец. Кроме того, она погибла вместе с ним, а вторая совершенно не умела рисовать.

– Что же стало с ними: с Анной и с девочкой?

– Этого я не знаю. Да и какая, в сущности, разница? Талант мастера умирает вместе с ним – нам остаются только его следы. Хотя… может он и воскреснет в ком-то из потомков, но я в этом сильно сомневаюсь…

Разговор всплыл в ее памяти так четко, словно был совсем недавно, словно та ночь в музее сменилась сегодняшним утром, а не больше чем недельной давности. Тогда они уехали из музея и разговаривали о Неволине в каком-то ночном ресторанчике – Наташа даже не помнила его названия, но вот разговор этот остался. Он был очень важен сейчас. Отчего-то он был очень важен сейчас. Какая-то его часть…

Двадцать лет.

…изучил досконально… каждый мазок… узнаю где угодно…

Она думала об этом разговоре и раньше, но тогда…

Тогда я не говорила с Надей… я не знала…

Неожиданно Наташа почувствовала, что несколько разрозненных нитей начинают сплетаться в определенный узор. Память, словно очнувшись от спячки, окрепшей рукой выхватывала нужные кусочки из старых разговоров и событий и подбрасывала ей.

Знающий человек…

…сразу угадает родственное сходство…

– Вы правда ничего не знаете о Неволине?

– Да. Я никогда о нем не слышала.

«…еще спрашивал, умеешь ли ты врать… хотел знать, была ли ты когда-нибудь в музейных запасниках…»

Наташины пальцы терли лоб все сильнее и сильнее, размазывая кровь из содранной ссадины по коже.

– Кстати, о несчастном художнике Неволине. Тебе известно, что в запасниках нашего музея находятся две его картины?

Но я никогда не была в запасниках!

«…от этих картин у меня и ощущение такое, словно встретила дальнего родственника…»

– Почему вы так остро реагируете на работы Неволина? Вы так смотрите на них, словно знаете все, словно сами их рисовали…

…несчастный человек, все скормивший своему искусству…

…не растворись в своих картинах…

…сразу угадает родственное сходство…

Все кусочки, все обрывки и часть вопросов вдруг закружились и неожиданно превратились в одно, настолько ясное, что она никак не могла понять, почему не додумалась до этого раньше, и настолько невероятное, что поверить в это было практически невозможно.

– Боже мой! – сказала Наташа и вскочила, а вскочив, тут же схватилась за спину, которая немедленно отреагировала на резкое движение острой болью. – Елки-палки!

Впрочем, что в этом невероятного? Чудовищное совпадение – не более того. Но это правильно, все совпадает, это действительно так. Конечно, теперь понятно, почему Лактионов так обрадовался и помчался на встречу с ней, почему Надя хочет все проверить, прежде чем рассказать, а она наверняка знает. И знала все это время.