Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

Сигарета догорела и обожгла ей руку. Вздрогнув, Наташа уронила ее, потом нагнулась, подняла и выбросила в открытое окно. Тотчас же в дверь требовательно и громко постучали.

– Наташа?! Папа?! Откройте! Что вы там делаете?!

– Надя настолько тебе мешала, что ты даже Пашкой решил пожертвовать, чтобы от нее избавиться, да? – спросила Наташа с кривой усмешкой. – Ты ведь только недавно понял его ценность – решил, что он меня сдерживает… Огорчу тебя, вряд ли он смог бы долго меня сдерживать! Чему быть, того не миновать – знаешь пословицу? Я только не могу понять – почему Надька так с тобой откровенничала? Только ли потому, что ты умело разыгрывал перед ней добренького, обиженного злобной внучкой дедушку?! И почему, оказываясь в твоей комнате, ей так хотелось делать всякие гадости?!

Взгляд деда на мгновение скользнул в сторону – всего на мгновение, но Наташа успела перехватить это движение и проследить его. Она покачала головой и неспешно двинулась туда, куда смотрел Дмитрий Алексеевич.

– Я-то думала, тут какие-нибудь сокровища или скелеты, деда Дима, – произнесла она и изо всей силы непочтительно хлопнула по облезлому коврику на крышке дедовского священного сундука. – А у тебя тут, оказывается, припрятано нечто похуже. Что здесь?! Что в животе у твоего божка?! Как он открывается?!

– Не лезь! – взвизгнул дед на удивление тонко и вскочил, но его ноги подогнулись, и он рухнул обратно на кровать. Его лицо побагровело, и даже кожа, обтягивавшая наполовину облысевший череп, приобрела густо-пурпурный оттенок. – Ты!.. Я так и знал, с самого начала знал, что это ты и что из тебя получится! Я же говорил Катьке, говорил… дура-баба… я и сам хотел… не смог греха на душу взять… Вот она, милость аукнулась, вот она…

– Наташа! – дверь сотрясалась от ударов.

– …я-то знал, я догадывался… Катька тебя удочерила… я думал… ну, все же дите… хоть и родилось рядом… и совпадает теперь… дите все же… Но ты нарисовала… и тогда я понял… все понял… четыре года тебе было… а я уже понял… и когда… грузовик тот… она тоже поняла… – его дрожащие пальцы подпрыгнули с колен и начали комкать воздух, словно стягивая к себе пространство комнатки. – Я за ней слежу… всегда следил… все следили… вначале не верили, но когда… они нам все хорошо объяснили, нужно было только понять…поверить… я-то прикипел все равно, сердцем прикипел к тебе… но надо было… с самого начала…

– Как открыть сундук, деду-уля? – протянула Наташа ласково-страшно, гладя облезлый коврик. – Как? Мне найти топор? Или взорвать этот ящик к чертовой матери?! Я это сделаю, не сомневайся!

Дмитрий Алексеевич подпрыгнул, и ужас на его лице перекрыл все остальные эмоции. Наташа кивнула чему-то, вскочила на ноги, подошла к сотрясавшейся от ударов двери и отодвинула замок. В комнату ввалилась растрепанная, перепуганная мать, за ней – тетя Лина с детским любопытством в блестящих глазах.

– Наташка! – мать вскинула руку, и Наташа отшатнулась, не понимая, хочет мать ее ударить или обнять. – Что вы тут?!.. Кричите, заперлись! Что случилось, ради бога!.. Папа!.. – тут она увидела Дмитрия Алексеевича и пошатнулась. – Папа, что – плохо?! Я «скорую»…

Дед качнул головой, и его правая рука вяло сделала отрицательный жест. Наташа полуобняла мать и начала мягко, но настойчиво вытеснять из комнаты, приговаривая:

– Ничего не случилось, мама, все совершенно нормально. У нас тут с дедушкой задушевный разговор, друзей общих вспоминаем, дороги всякие, художников…

– Какие еще художники среди ночи?! – изумленно спросила Екатерина Анатольевна. Наташа внимательно посмотрела ей в лицо и облегченно вздохнула.

Она не знает.

– Ну, все же в порядке, мама? Что у нас с дедой Димой может случиться?! Он же так меня любит, он же все делает, чтобы я жила долго и счастливо… Правда, деда Дима?

Дед что-то прохрипел в ответ, и Наташа с новой силой принялась выжимать сбитую с толку мать из комнаты.

– Мы просто разговариваем, мама.

– Да вы ведь…

– Просто разговариваем. Мама, ничего страшного. Ты, кстати, не знаешь, как дедушкин сундук открыть? А то деда Дима хочет мне показать кое-что, а как открыть – не помнит.

– Так ведь… я нет… он ведь, – пробормотала Екатерина Анатольевна, глядя на деда, на Наташу и снова на деда. – Папа, что она…

– Уйди, – едва слышно просипел Дмитрий Алексеевич и махнул на нее рукой. – Иди давай!

– Я знаю! – вдруг воскликнула тетя Лина и протерлась в комнату, оттеснив мать в сторону с неожиданной силой. Маленькая, сухонькая, призрачная, она улыбнулась Наташе и начала слегка подпрыгивать, словно девочка, которой принесли подарки и ей не терпится их получить. – Он в матрасе прячет ключ. Это так смешно, – она быстро погладила себя по щекам и так же быстро спрятала руки за спину. – Прячет ключ в матрасе. Ведь неудобно спать на ключе. Ключ – железный, холодный… неудобно! – ее ладони снова небрежно-ласково притронулись к щекам и тут же снова спрятались за спиной.

– Дура! – завопил Дмитрий Алексеевич, оскалив зубы, словно старый, смертельно раненый волк. – Пошла вон, дура! Умалишенная! Вон! В психарню! Пригрели… глисту в желудке…

После этого из его раззявленного в крике рта посыпались такие определения, что Наташа, которая на базарной площади слышала всякое, зажала уши и отвернулась. Тетя Лина вскрикнула и бросилась на шею Екатерине Анатольевне, дрожа и всхлипывая.

– Мама, – Наташа мотнула головой. – Уйдите.

– Наташа, что с ним такое? – прошептала мать в ужасе. – Я сейчас «скорую»…

– Не надо, мам, обойдется. Идите, ложитесь спать. Ну, что, в первый раз скандалы, не привыкли? Иди, мам, иди.

Она закрыла за ними дверь, обернулась и медленно пошла к кровати. Сидевший на ней дед пригнулся, выставив согнутые пальцы когтями и тряся головой, словно китайская куколка.

– Не подходи!

– Кого ты оберегал, деда Дима. Ее? Или меня? Или себя? Встань! Или я тебя придушу сейчас! Мне уже все равно, ты знаешь! Мне уже терять нечего! И некого! От моей жизни все равно уже одна труха осталась! Встать!!! – вдруг рявкнула она голосом прапорщика на плацу, и Дмитрий Семенович с удивительной для его возраста быстротой спрыгнул с кровати и прижался к стене, глядя на Наташу со злобным страхом. С горьким удовлетворением она подумала, что дед действительно боится ее, в самом деле – непритворно, боится до смерти. Прищурившись, она отвернулась от деда, от его старой застиранной пижамы в серых елочках, от его страха, увеличенного блестящими стеклами очков. Быстро и резко откинула одно одеяло, другое, сдернула простыни вместе с улетевшими куда-то на пол подушками и начала сосредоточенно теребить матрас.

Ключ оказался сбоку, в одной из подпоротых цветастых заплат – тусклый, тяжелый с причудливой сложной бородкой. В замок он вошел легко и повернулся легко – открывали сундук очень часто. Поднатужившись, поскольку могла действовать лишь одной рукой, Наташа откинула крышку и ее глазам открылась груда старых тряпок – рубашек, платьев, самых разных обрывков и обрезков, словно сундук был снятой с колес тележкой старьевщика. Она недоуменно посмотрела на тряпки, потом протянула руку и взяла кусок какой-то рубашки. Он был жестким на ощупь, словно пластмасса, и казался пропитанным каким-то составом. Наташа бросила ее на пол, вытащила другую, потом ее рука быстро замелькала, швыряя тряпки на пол. Дед снова сел на разворошенную кровать, положив руки на колени и что-то бормоча.

Под тряпками оказались три больших листа фанеры. Наташа осторожно вынула их, прислонила к стене и жадно заглянула в сундук.

– Боже мой! – вырвалось у нее. Она вскинула горящие глаза на Дмитрия Алексеевича, потом снова склонилась над сундуком и, сжав зубы, с трудом вытащила из него большой, обернутый в толстую серую материю прямоугольник. Со стуком она осторожно положила его на пол и достала из сундука еще один, поменьше. И еще один. И еще один. И еще… Девять. Дмитрий Алексеевич смотрел на нее так, словно Наташа вытаскивала из сундука больших волосатых пауков.

Медленно, не дыша, протянула Наташа руку к материи на одном из прямоугольных предметов. Она уже знала, что там, но все равно должна была увидеть, прикоснуться, почувствовать…

Кусок материи был обернут вокруг прямоугольника в несколько слоев, перекручен и завязан, но под Наташиной рукой ткань развернулась легко и радостно, словно давно ждала и истосковалась по ее прикосновениям. Закусив рассеченную губу и не чувствуя боли, Наташа потянула на себя последний слой материи, и она сползла – неторопливо, словно чулок с ноги роковой соблазнительницы – сползла, обнажив шелк, бархат и наждак мазков, сделанных знакомой рукой, обнажив ужас и притягательную сладость темного, обнажив дикую, прекрасную и ядовитую драгоценность, обнажив пойманного когда-то пленника.

Картина была страшна по своей красоте и намного сильнее, чем экспонаты «Антологии порока», потому что была более поздней. Сила ее создателя скрывалась в ненависти, а к тому времени Неволина уже хорошо научили ненавидеть. Ненависть и власть возросли до предела.

Выпусти. Выпусти меня. Я долго…

Наташа отвела глаза и снова натянула ткань на картину, но, хоть голос и умолк, голова у нее продолжала кружиться и она чувствовала…

Он убил мою подругу, он не человек, такие не должны жить – нужно взять в кладовке молоток и ударить, и его голова треснет, как спелый арбуз под ножом торговца на базаре…

Зажмурившись, Наташа протянула руку и быстро перевернула картину, и та со стуком упала на пол изнанкой вверх. Все исчезло, и только в правом виске засела ноющая холодная игла. Наташа набросила на картину ткань и подняла глаза на Дмитрия Алексеевича.

– И давно они у тебя? – спросила она устало. На лице деда на секунду мелькнуло горделивое и торжественное выражение.

Очарование власти.

– Всегда были, – ответил он. – Я их клал так и заматывал. Тогда они почти не действовали. Ведь его картины действуют, даже когда не смотришь, потому что они очень старые… они выросли.

– Я думала, все поздние работы сгорели.

– Оставались те, что в доме. Это из дома картины. Из его дома. Дом-то не занялся.

Наташа обвела взглядом все девять картин и съежилась, подтянув ноги к груди.

– Ты ставил одну из них на подоконник, да? Прятал за шторы. Всякий раз, когда должна была прийти Надя. Вот почему ты накричал на нее, когда она хотела открыть шторы. Вот почему она…

Ее голос сорвался и она судорожно сглотнула.

– Она садилась напротив окна, – сообщил Дмитрий Алексеевич и скрипнул кроватью, укладывая на нее свои ноги. – Всегда садилась напротив окна. Я ставил там стул для нее. Я хорошо к ней относился. Иногда я даже хотел, чтобы и она была моей внучкой. Шебутная… как Светка. Мы дружили с ней – давно дружили. Это была наша тайна – от тебя. Через нее я мог наблюдать за тобой, когда ты выскочила за этого дурака. Я не хотел, чтобы с ней что-то случилось. Но она сама виновата. Она полезла в эту историю. Как только она мне рассказала, я понял, что скоро придется от нее избавляться. Только не знал как. Она сама мне помогла. Но она обманула меня. Она все испортила. Она не сказала мне про дневник. Даже картина… Спрячь их и уходи! Спрячь, пожалуйста. Они смотрят на меня. Их слишком много… Не открывай их! Они могут заставить тебя…

– Что заставить?! – Наташа холодно засмеялась. – Сломать их, да? Потому что на меня они действуют сильнее, чем на всех?! Они даже могут говорить со мной?! Мы же, как никак, даже больше, чем родственники! А что, если я сломаю их?! Все сломаю, всех выпущу?! Ты представляешь, что тогда будет?! Ты… властелин, блин! Ты ведь знаешь, что я сильнее его?! Ты ведь знал, что так будет, ты видел это! Не знаю, откуда, но знал! Вот почему ты так со мной обращался всю жизнь! Ты не ненавидел меня, нет! Ты боялся!

Она отвернулась от деда, приподнялась и заглянула в сундук. Тот еще не был пуст. Там было что-то еще.

Наташа вытащила небольшой плоский предмет, тоже обернутый тканью. Осторожно развернула его, но на этот раз под материей скрывалась не картина. В нескольких целлофановых пакетах, совсем новеньких, лежала пачка бумаг, и даже, не вытаскивая их, Наташа поняла, что бумаги эти очень старые. Дед сзади тихо всхрипнул, и она обернулась, прижав бумаги к груди.

– Что это?

– Надо было сжечь…порвать… сразу, как я… – пробормотал Дмитрий Алексеевич, злобно глядя на бумаги. – Уходи отсюда! Уходи отсюда!

Наташа осторожно вытащила бумаги – хрупкие по краям, источенные временем, густо исписанные мелким почерком с длинными завитушками. Чернила сильно выцвели, а сама бумага стала желто-коричневой, словно опавшие листья, но многие места еще можно было прочесть. Она нагнулась и, прищурившись, с трудом разобрала дату, стоявшую в нижнем углу первого листа.

…мЬс…ца Марта въ 28 дЬнь 1778 году

Рука, которая вывела эти строчки, давным-давно истлела, но бумаги, исписанные этой рукой остались, дожили. Все-таки удивительная вещь – вписанное в бумагу слово – человек умер, но то, о чем он думал, что хотел сказать, во что верил – все равно осталось, все равно будет прочтено, все равно будет узнано тем, кто прочтет – эти слова уже стали самостоятельны, и хозяин им не нужен.

Наташа, настороженно поглядывая на Дмитрия Алексеевича, погрузилась в двухвековые записи, но через секунду, продираясь сквозь заросли чужих, непривычных «ятей», «еров», «ерей», путаясь в витиевато построенных предложениях и манерности стиля, забыла и о деде, и о разболевшейся руке, и о живых, и о мертвых.

Любезнейший друг мой, Lise.

Чрезмерно грустно мне твое отсутствие. Жду, когда придет желаемый день твоего возвращения, и порою нет сил. Все меня сердит, все мне горько. Но ныне, к великому своему удовольствию, получила от вас письмо, которое ждала с таким нетерпением. Известие, что ты здорова и довольна путешествием, меня утешило. Но весьма жалею, что не поспеваешь ты на венчание мое. Если б только нынешний ветер на крыльях своих принес бы тебя в означенный день, тогда бы назвала я счастие свое совершенным.

Погода в Петербурге нынче скверная, и я пишу в дождь, засветивши свечу в своей комнате. Гулять и выезжать худо, и все ходят скучны и много сидят у огня. Только AndrИ смеется и не боится простуды, поскольку питомец севера. Вновь, как гостит с осьмого дня, встает, когда все вокруг его спит, и идет к картине. Предается трудам помногу, и картина сия получается весьма удачна, но наполняет сердце мое ужасом. Милая Lise, я знаю, что любовь его и нежные попечения составляют мое счастие, и кажется, что без него я давно бы лишилась жизни, но его картины возбуждают во мне только неприятные чувства. Их по справедливости можно назвать искусными, но можно ли с такой злобой показывать заблуждения разума и сердца человеческого?!

Нет, не удержусь, милый друг мой, и вручу тебе тайну, которая омрачает жизнь мою и любовь мою к AndrИ. Я гоню от себя все худое, молюсь от всего сердца и говорю себе, что если б не искусство моего милого, ныне многие отвернулись бы от меня и говорили со мной оскорбительным языком, как сестра моя, Aline должно быть посвящено добродетели и невинности?

Ты ведь помнишь, Lise, как страдала я своею темною страстию, прибирая без всякого позволения чужие вещи, хотя не имела ни душевного движения к этому, ни потребности – словно чья-то злая воля принуждала меня. Родные мои давно видели во мне средоточие пороков, хоть и молчали о том – верно, ожидали, пока небесный гнев обратит меня в пепел. Только ты, милая Lise, была со мной добра и приносила удовольствие моему бедному сердцу.

Ты должно помнишь, как мне встретился AndrИ, – сии восторги пересланы были тебе мною не однажды, а посему не буду тебя утомлять. Но я не писала, как AndrИ в одну из встреч, взглянув прямо в глаза мне, сказал, что осведомлен о моем несчастии и берется возвратить меня в мир….. Но для осуществление сего во встречи наши он будет писать с меня картину. Поначалу я сочла это жестокою шуткою, и трудно описать, что чувствовала я, выговаривая AndrИ свою обиду. Но он с разительным красноречием продолжал говорить о таинствах и силе своего искусства. Огонь блистал в его глазах и грудь высоко поднималась. Я почувствовала трепет и благоговение в своем сердце и дала согласие.

Друг мой! Превеликой радостию был наполнен для меня день, когда в одну из уединенных встреч наших AndrИ закончил писать мой портрет. Пока он трудился, все легче и легче становилось душе моей. Но когда работа завершилась, вообрази, с каким чувством поняла я, что ныне совершенно свободна от злой воли, покровительствовавшей моим нечистым проступкам. С каким жаром я благодарила AndrИ!

Но сам портрет, Lise…

…когда взгляд мой останавливается на нем, то становится дурно и подкашиваются ноги. Сверх того, мыслями моими завладевают смутные и жуткие желания, о которых писать к тебе не хочу. Со слезами просила я AndrИ немедля уничтожить портрет, но он остерег меня даже касаться портрета. Он сказал, что портрет, не откладывая, будет с превеликою осторожностию отослан в подмосковное имение его, и ничей взгляд не встревожит картины. Страшным было лицо его, и казалось, вот-вот загремят адские заклинания. Я отвернула лицо, чтобы укрыть текущие слезы свои, и AndrИ заключил меня в объятия и сказал, что даст мне объяснения. Но заставил поклясться молчать.

Он сказал, что искусство, которым облагодетельствовала его природа и которое не так давно обрело силу и вышло из неких пределов, дозволяет исцелять людей. AndrИ пишет людские пороки – все, что содержит человек в себе недостойного и злого, будь то распутство, леность и прочие наклонности…

… пишет так, что они чудеснейшим образом переходят из человека в писаный с него портрет, увлеченные кистью AndrИ и необыкновенным талантом его. Он может обнять глазами нечто более великое, чем просто лик человеческий, и извлечь то свирепое, что неподвластно взору нашему, а видится лишь в поступках. В диких племенах, откуда он родом, такие пороки и дурные страсти наши называют кИлет, и по диким преданиям, эти келет охотятся за человеческими душами и поедают их. Они невидимы, и бороться с ними, и видеть их могут одни только шаманы. AndrИ сообщил, что до того, как повстречал приемного батюшку своего, находился в обучении у шамана одного племени изначально и у альма другого племени и…

…. мой кИлы ныне заточен в портрете, и никакое злое намерение не родится в душе моей, пока ничто не угрожает картине. AndrИ утверждает, что портреты, которые он пишет с натуры, есть клетки, и ежели сломать их, то сии чудовища во всей своей гнусности и силе устремятся прочь к тем, из кого были изгнаны, но будут они в неисчислимое… сильнее и яростнее, и люди те могут совершить превеликие злодеяния и погибнут страшною смертию.

Любезный друг мой, вообрази ужас, с каким выслушала я сие откровение и поняла, что AndrИ мой не обманывает меня. Я затрепетала, язык мой не мог произнести ни одного слова, и в душе я никогда так усердно не молилась, как в сию минуту.

Боле писать не могу, поскольку душа моя растревожена и опечалена совершенно. Прости, друг мой. Если ты здорова, то я довольна судьбою и, получив от тебя новое письмо, забуду все теперешнее горе, а до сей минуты все грустно.

Annette. 28 Марта 1778 года. Милая моя Lise.

Ты, может быть, удивляешься, друг мой, что я при последних встречах наших так мало говорю о муже своем. Ты знаешь, какие несчастия обрушились на голову моего бедного AndrИ, сколько гнева преследует его жизнь. Но сверх того мне кажется, что он стал весьма нездоров. Он все пишет ужасные вещи, которые день ото дня делаются сильнее, и в картины эти нельзя смотреть без ужаса. Но AndrИ находит в этом ужасе некоторое неизъяснимое удовольствие, которое можно приписать особливому расположению души его. Поначалу казалось мне, что искусством своим будет он излечивать несчастных, забирая от них кистью своею кИлет. AndrИ же натуры свои отбирает тщательнейшим образом и наидурнейшие из всех людей. Его сердце тешится тем больше, чем могущественнее келы удается заключить ему в картину свою. Он беспрестанно ездит в различные города по тюрьмам, лечебницам и худым людям, жадно выискивая самых порочных и безобразных сердцем, самых преступных, но утверждает все же, что замечательней всего удается находить в свете высшем. Третьего дня, кстати, писал он портрет младшего сына господ Шуйгиных, юноши болезненного, но отменно жестокого…

….

…везде в картинах его мужчины и женщины, которые посрамляют существо свое и утопают в море распутства и погибельного, а AndrИ доволен своими работами чрезмерно и все ищет большего зла для испытания сил своих. Все благородные побуждения в сердце его давно уснули, и кажется мне порою, что горячо любимый муж мой ниспадает во… сферу бездушных тварей. Когда же я осмеливаюсь заговаривать с ним о сем, то разговоры мои принимаются с холодною ласкою. О, Lise, j'ai peur! Я напомнила ему о Катеньке и Александре, о том, как редко он наполняет дом наш своим присутствием. Но AndrИ ответил мне, что беспрестанное времяпровождение с семьей есть беспрестанный отдых, а это верный путь к ничтожеству…

Седьмого дня мы выходили из церкви, а ты же знаешь, Lise, что нищие… AndrИ оттолкнул одного так, что несчастный упал, и громко закричал, что все нищие бедны не по милости Божией, а по праздности и лени своей и сожаления недостойны…

…Как изъяснить сии жестокие припадки, в которых вся душа моя сжимается и хладеет? Неужели сие есть предчувствие отдаленных бедствий? Не что иное, как вестник тех горестей, которыми судьба намерена посетить меня в будущем? Милый друг мой, где искать мне помощи для любимого моего AndrИ, для меня и дочерей моих….

…приятной ночи и скорого нашего…

…1782…

Милая моя…ты получала бы от меня не листы, а целые тетради, если б я описывала тебе все мысли мои и каждую горестную минуту жизни нашей…

Нынче целый день просидела я в комнате своей, одна, с головною болью. Дети с учителем своим, а AndrИ где-то пишет свою новую картину. Никого видеть не хочется. Я нынче худо пользуюсь петербургскими знакомствами и обществом. Пусть времени у меня много, но мне жаль тратить его в тех двух домах, где нас еще принимают. Холодная учтивость непривлекательна.

Я забыла, когда последний раз была в спектаклях. Как же не хватает мне приятности и веселости, не хватает любезных разговоров. Милый друг мой, ведь прежде, когда еще жила я в доме батюшки своего, по воскресеньям съезжались модные петербургские дамы, знатные люди…играли в карты судили о житейской философии, о нежных чувствах, красоте, вкусах…но счастливые времена исчезли, приятные ужины кончились… Все больше дурных разговоров вокруг картин AndrИ. Черные тучи собираются над домом нашим…кое-кто грозит попалить священным огнем все произведения искусства мужа моего… А Александра…

17 сентября 178… Лиза!

Ужасное случилось несчастие! Помнишь, я отписывала о портрете, сделанном AndrИ с юного Григория Шуйгина? Портрет этот Шуйгины взяли и отменно смеялись и хвалили в то время и установили в доме. Сие случилось два года тому… Когда вокруг семейства нашего стало смутно, решено было… повелели его сжечь… сказывал их человек оставшийся…

…поутру увидели, что все в доме растворено. У ступеней лежал юный Григорий, весь кровиею обрызганный. Он страшно вращал глазами, выл голосом волчьим и угрызал руки свои… связан был и переправлен в лечебницу. В комнатах же нашли все семейство Шуйгиных, умерщвленное с невероятною жестокостию, тут же находились и многие убитые слуги их. Все же в доме было безжалостно разрушено с силою нечеловеческой, словно творились в нем адские игрища. Не хочу более описывать это ужаснейшее происшествие.

Но вообрази ужас мой, милая Lise, когда узнала я, что в различных местах Петербурга и Москвы совершились подобные страшнейшие преступления, и причастные к их исполнению есть люди знатные, уважаемые и учтивые, Божией милостью наделенные. И везде в то время уничтожали картины моего AndrИ. Не могу передать, что творится нынче в Петербурге. Все волнуется, и имя наше всюду предают анафеме. Что-то страшное случится вскорости…

…говорила с ним. Он же, взглянув на меня с великой холодностию, ответил, что люди сами повинны в случившемся, зашедши слишком далеко в глупом богопочитании своем, и ничто не в силах заставить его покориться и отречься от искусства своего. Голос его был злобен и насмешлив, и стоял он передо мною какою-то мрачною тенью, на мужа моего любимого непохожий совершенно. Власть над келет переменила его страшно, и душа его пала под обожанием картин своих. Все дальше уходит он от меня в глубину мрака. Сердце мое наполнилось ужасом. Я пала в ноги ему и слезно просила… показалось мне, что увидела я прежнего своего AndrИ. Он ответил мне, что остановиться уже не в силах. Если не будет изображать он людей злобных и порочных, то в картинах его будет видны одни лишь холодные краски и бездушное полотно. А нужны муки адские, суета мира и злополучие страстей… чтобы сердце его пылало на олтаре всевышнего искусства, готов он на жертвы жестокие. Повелел он мне взять дочерей наших и уехать прочь, но я отказалась. Каким бы ни был нынче AndrИ, сердце мое все так же привязано к нему нежнейшими своими чувствами…

…довольствоваться твоим сердечным участием. Милый друг, всегда, всегда о тебе думаю, когда могу думать. Annette.

…8 генваря, 1785…

…дорогой мой друг, не могу передать, как радуюсь я скорой встрече нашей. Дай бог тебе доброй дороги…

…места, чтобы прогуливаться, здесь изрядно, однако что касается местоположений, то в этой стороне смотреть не на что – только большие горы да пространные степи, тропинки везде узенькие…видишь частый зеленый кустарник или глубокие пещеры… Жара здесь страшная и ветер обычно дует сверх меры, хотя ныне утих и нет ни малейшего его веяния. С берега смотреть – прекрасное зрелище. Море стоит неподвижное, как стекло, волшебно освещенное солнцем – вообрази, милый друг мой, бесконечное гладкое пространство вод и бесконечное, во все стороны, отражение лучей яркого света! Ты будешь в восторге от сей чудесной морской картины…

Родным в Крыму веет лишь от немногочисленных военных поселений… народ здесь странный и дикий, и бедность и недостаток в средствах к пропитанию доводит его до удивительных хитростей. Для AndrИ тут обширное поле, где он продолжает собирать свои келет. Неподалеку от дома на удачном месте выстроил он себе мастерскую и перенес туда большую часть картин своих из дома, что меня несколько успокоило. Не может человек находиться рядом с ними и сохранять безмятежное спокойствие души – картины эти, как я уже писала к тебе когда-то, наполняют мысли всякими гнусностями… Катеньке уже пошел десятый год, а Александре – тринадцатый. Она все продолжает рисовать, но не подобно Андрею, а ясно, чисто и кротко. Андрея сие не радует, но все же он часто забирает Александру в мастерскую свою, куда приводит и натуры для работ своих, и пишет там при ней. Я противлюсь, но он…

…то он отменно смирен и ласков, то делается злобным тигром, то в страшных муках… Много пишет собственных портретов – то по памяти, то глядя в зеркало на себя, но после все рвет и режет в клочья с криками яростными. Кажется, он желает поймать келы своего, но даже сил искусства его жестокого для сего дела не довольно. Видно чрезмерно велик и злобен сделался… его. Страшусь я мыслей своих, друг мой любезный, но только не хочу я, чтобы действия его завершились успешно. Ведь если что-то случится затем с сей картиною, то… Андрей не раз упоминал, что в заключении своем келы делается сильнее и голоднее…

…с горестным чувством все рассказы о несчастном состоянии мужа моего… Он часто твердит о том, что многие годы спустя в роду нашем, уже разбавленном пресильно кровиею разных родов и лишенном имени прежнего, рожден будет человек некий и сестре своей будет он сыном, а матери своей внуком. Сии слова мне непонятны, но AndrИ пишет их на многих картинах своих, дабы потомкам ведомо было, кого надлежит опасаться, и великое множество листов исписал наставлениями к потомкам и к человеку этому. Утверждает он, что потомок его будет гораздо боле властен над келет, и густой мрак окружит душу его, и адских чудовищ сотворит он искусством своим. Я спросила, как люди опознают сего мастера. AndrИ ответил, что по картинам его, что еще в малолетстве появятся. Силу будет набирать он до возраста зрелого, а опосля пробудится… и зачат он будет нечисто…ответил, что увидел сие в картинах, срисованных с лица его… минута просветления, а затем в злобном припадке изорвал и сжег все наставления свои. Только одно удалось мне уберечь и спрятать от него. Не знаю, что и думать, но верю ему – ведь все самые невероятные рассказы его подтверждение имели…

… так странно порою смотрит на дочерей наших, словно хочет…

3 апр…9… Милый друг мой!

Молю тебя, как только получишь лист мой, не медля ни минуты, собирайся в дорогу вместе с Алексеем. Только вы можете иногда влиять на безумные поступки мужа моего и беспокойное его воображение.

Не знаю я, что задумал Андрей, но среди картин своих тщательнейшим образом отобрал он те, чьи натуры уже оставили этот мир, и оказалось их изрядно. Для этого он долгое время рассылал письма…

… хожу порою худо выполненные наброски, и кажется мне, что сии сделаны для новой картины его. Есть там странные безобразные твари, есть лица человеческие – иные так приятны чертами своими, что кажутся восхитительными пришельцами из мира ангельского, но тут же рядом выписаны они с мукою смертною на чертах или с дьявольскою усмешкою и яростию. А ныне изобразил он путь, так круто под гору сбегающий, словно ведет он прямо в Плутоново царство, только не видно земли разверзшейся.

Уже готов у Андрея холст для сей картины размеров гигантских. Тщетно выспрашиваю я его, что берется изобразить он, но Андрей молчит. Кажется, что одни лютые муки заставят его сказать… Сверх того произносил он дерзкие и безумные слова о силе искусства своего и нет превыше его… поплатятся все праведники, тонущие в обожании к богу своему и скрывающие под личиной благости своей и ревностным исполнением христианских должностей зловонные пасти и жала. Кто бог, если не он сам, поскольку взмахом кисти имеет способность вынимать гниющие опухоли душ человеческих и взмахом кисти убивать… творит новых существ человеческих, сердцем и духом чистых. Тщетно молю я его забыть о безумных мыслях своих и не… Взгляд его странен и далек, но мелькает в нем изредка опасная хитрость. А так Андрей мой кажется изнуренным, слабым. Как мне хотелось бы остановить его, удержать на своде порядка душевного, но ночь наступает для нас…

Молю тебя, Лиза, приезжайте скорее!

Анна. 15 генваря 1794 года.

Наташа разгладила на коленях последнее письмо, и оно тихо и призрачно зашелестело. Ее пальцы сонно заскользили по бумаге, и ровные строчки ныряли ей под ладонь и снова появлялись из-под кончиков ногтей. На секунду пальцы застыли, потом слегка сжались, бумага протестующе хрустнула. Смять эти письма, разорвать их, сжечь, словно таким образом можно уничтожить и то, о чем в них было написано. Пальцы сжались сильнее, потом ее рука дернулась и сбросила стопку бумаг с коленей на пол. Они упали со странным легким звуком, точно иссушенный солнцем трупик маленького зверька, рассыпались, и из них выскользнул небольшой обгоревший со всех сторон, исписанный листок, которого Наташа раньше не заметила – очевидно, он прилип к одному из писем. Почерк на листке был не такой, как на письмах – крупный, размашистый и до невозможности корявый, словно писали то ли второпях, то ли сильно спьяну. Но она уже видела этот почерк раньше – когда Лактионов показывал ей предсказание на неволинской картине. Это был почерк самого Андрея Неволина.