Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

ЭПИЛОГ

Схватка на берегу была в самом разгаре, когда среди грохота щитов и звона мечей вдруг раздался женский голос.

Рыжая воительница с растрёпанной косой рубила так, словно смерть шла рядом с ней.

Снежинки падали на её волосы и таяли, будто в огне.

Тёмно-синие глаза сверкали, напоминая зимнее море в шторм. На щеках алели пятна крови, губы были разбиты, но это не уродовало её. Напротив: делало прекрасной и страшной, как сама северная зима.

– Сигрид! – ей в спину летел обеспокоенный голос хирдмана, но она не останавливалась, прорубаясь к мужу.

Впрочем, и без её подмоги конунг Севера раскидал двоих, что навалились на него сбоку, а третьего оттолкнул в воду, всадив в шею короткий нож, который всегда носил в голенище сапога.

Когда Сигрид оказалась рядом с Рагнаром, короткая, но яростная схватка была окончена.

Стряхнув с меча кровь, она повела плечами и осмотрела берег. Безумцы, решившие напасть на них, то ли не признали паруса конунга Вестфольда, то ли подумали, что одинокий драккар станет для них лёгкой добычей.

Теперь все они были мертвы.

– Я велел Гисли не спускать с тебя взгляда, – Рагнар хмуро посмотрел на улыбавшуюся жену.

– Он и не спускал, – заверила его Сигрид.

Рагнар мрачно посмотрел ей за спину: Гисли взгляд конунга встретил почти обречённо. Впрочем, не нашёлся ещё человек, который удержал бы рыжую воительницу от битвы. Даже её собственный муж не мог.

– У тебя кровь на плече, – сказала Сигрид, чтобы отвлечь Рагнара.

– Чужая, – отмахнулся тот, всё ещё хмурясь.

– Как было устоять... – повинилась она, ничуть не чувствуя себя виноватой. – И не поглядеть, а вдруг я все умения растеряла?

Рагнар раздражённо фыркнул. Словам жены он не поверил ни на грош.

– И зимы не прошло, как ты родила.

– Наша младшая дочь уже ходит вовсю! – тотчас вскинулась Сигрид, сверкнув глазами.

Заскрежетав зубами, Рагнар махнул рукой и отвернулся. Рождение двух старших детей не удержало Сигрид в Длинном доме. С чего бы ей перемениться после третьего?..

Но он всё же дрогнул, когда жена подошла к нему со спины, принялась распутывать завязки на его кожаной куртке с металлическими пластинами, нарочно задевала прохладными пальцами разгорячённую кожу под рубахой, скользила ладонями по поджарому животу и рёбрам.

Рагнар глухо выругался сквозь зубы и бросил короткий взгляд на небо. Эту женщину Один послал ему в наказание за дерзость, в этом он был уверен.

Как и в том, что жить без неё он не мог.

Потом вместе с хирдом они ходили по берегу и рассматривали поверженных воинов.

– Кто такие-то? – бормотали мужчины, глядя на чужие лица.

– Всякий сброд, – Рагнар пожал плечами, остановившись. – Хакону не мешало бы усилить дозоры на своих землях.

– Но мы далеко заплыли, – возразила Сигрид, вглядываясь в море.

Они покинули Вестфольд седмицу назад. Через пару месяцев им предстоял поход на англов. Те так распоясались за последние зимы, что вынудили объединиться двух злейших врагов: Морского Волка и Сигурда Жестокого.

И нынче Рагнар объезжал своих ярлов, готовил драккары и хирдман.

Он и Сигрид направлялись к Хакону, но не только чтобы поговорить о скором походе. Была и другая причина, заставившая конунга покинуть Вестфольд.

Его младшая сестра недавно родила сынишку.

Сигрид же, которая истосковалась по морскому простору и солёному ветру, уговорила мужа взять западнее, отойти подальше от знакомых берегов. Ей хотелось вдохнуть полной грудью воздух, ощутить на лице ледяные брызги, почувствовать, как под ногами качается палуба. На быстроходном, юрком драккаре это было несложно.

И когда они остановились у одного из безымянных островков, на них напали какие-то безумцы. Теперь их тела заберёт себе грозный бог Ньёрд.

– Будем возвращаться к нашим берегам, – заключил Рагнар. – Довольно погуляли.

Сигрид подавила вздох и кивнула. Муж был прав. Поход на англов не мог ждать, а он и так подарил ей целую седмицу в море.

Уже утром их драккар повернул к поселению, где сидел ярлом самый преданный человек конунга, а через пару дней встретился в море с гружёным, круглобоким кнорром (грузовое, торговое судно, использовалось для перевозки грузов), который покинул Вестфольд и также направлялся к Хакону. Корабль должен был доставить снаряжение и припасы.

Но оказалось, кроме снаряжения и припасов, на палубе притаился и кое-кто ещё.

Когда Торваль, ходивший на кнорре кормчим, за ухо выволок и подтолкнул к борту рыжеволосого Эрлинга, старшего сына Рагнара и Сигрид, воительница даже не удивилась. Изо всех сил она боролась с усмешкой и бросала короткие взгляды на мужа, ноздри которого раздувались от гнева.

А она говорила, что напрасно он не взял с собой Эрлинга, который едва ли не бредил желанием отправиться с отцом и матерью в настоящий поход.

Говорила, что никакие стены Вестфольда не удержат его дома.

И вот теперь любовалась, как в Рагнаре бешенство из-за непослушания сына боролось с отцовской гордостью, и как Эрлинг отчаянно выпячивал подбородок, всем видом показывая, что не намерен отступать.

Мальчишке было девять, и он весь пошёл в мать: рыжие вихры, острые скулы, упрямый подбородок. Только глаза отцовские: серые, внимательные, уже сейчас с прищуром, который Рагнар замечал за собой, когда всматривался в горизонт.

– В мешках спрятался, – Торваль старался говорить грозно, но в голосе слышалась усмешка. – На третий день нашли его, уж поздно возвращаться было.

– На берегу потолкуем, – мрачно посулил Рагнар сыну, развернулся и отошёл от борта.

Взгляд Эрлинга метнулся к матери, и она ему подмигнула. До берега ещё несколько дней пути. Конунг остынет. А хотел бы наказать – так перетащил бы с кнорра на драккар через борт.

Когда она подошла, Рагнар посмотрел на неё через плечо. Сигрид пыталась подавить улыбку, но безуспешно. Она сыном была довольна. Каким бы он вырос викингом, если бы в детстве не пробирался против воли старших на драккары да не искал морских приключений?

– Твой сын, – с нажимом произнёс Рагнар.

– И твой тоже, – Сигрид фыркнула. – Мне Ярлфрид рассказывала, что ты в его зимы творил.

– И потом на лавку сесть не мог.

Воительница легко пожала плечами.

– Ну, вот ступим на берег...

Но она оказалась права, за четыре дня плавания Рагнар остыл и лишь отправил Эрлинга вместе со всеми перетаскивать в Длинный дом груз, который привезли на кнорре.

На берегу их встречали Хакон и Рагнхильд, и уже не в первый раз Сигрид подумала, что замужество преобразило младшую сестру конунга необычайно. Та стала ещё краше. Толстые светлые косы лежали на голове настоящей коруной, светлые глаза смотрели спокойно, с губ не сходила лёгкая улыбка, и даже смурной Хакон рядом с женой начинал улыбаться чаще.

Так и не оправившись до конца от страшной раны, в далёкие морские походы он с Рагнаром больше не ходил, но у конунга Севера не было надёжнее и преданнее человека, чем ярл Хакон, на которого он оставлял Вестфольд и все свои обширные владения. И в котором не сомневался никогда.

Они обнялись, и Хакон с Рагнхильд повели гостей в Длинный дом. Сигрид не бывала здесь почти две зимы и теперь с любопытством осматривалась, подмечая изменения.

– Два драккара снарядим... – Хакон меж тем рассказывал о подготовке к скорому походу.

Они сидели во главе стола, и на лавках по бокам расположились хирдманы и простой люд. Вдруг Хакон замолчал, зацепившись взглядом за Эрлинга, который бочком скользнул в Длинный дом и устроился где-то в середине, между воинами, вместе с которыми разгружал кнорр.

Проследив за его взглядом, Рагнар скрипнул зубами.

– С вами пойдёт? – спросил Хакон без улыбки, только в глазах мелькнула добродушная усмешка.

– Связанным в Вестфольд отправлю, – посулил конунг.

Почувствовав пристальное внимание отца, Эрлинг заёрзал на лавке.

Они ещё немного поговорили о делах, а затем Хакон спросил про Бьорна. Последнюю зиму тот провёл далеко от родных берегов, зализывая раны.

Посватался к дочери одного из правителей русов, а та отказала ему...

– Любая бы девка за него с радостью пошла... – Рагнар покачал головой. – Но ему втемяшилась девчонка из Гардарики (Русь).

Хакон выразительно приподнял брови, глядя на своего конунга. За него тоже любая пошла бы в своё время, только вот отчего-то они оказались ему не нужны, а ради одной-единственной рыжеволосой воительницы Морской Волк был готов всем рвать глотки.

Но вслух говорить ярл Хакон об этом не стал.

Где-то к середине пира Рагнар подозвал сына и усадил на скамью рядом с собой. Сперва державшийся с опаской, Эрлинг вскоре разговорился и, захлёбываясь словами, рассказал, как улизнул на кнорр от присмотра дядьки Кнуда.

– Астрид со мной просилась, но я уж её не взял, – доверительно поделился он.

Астрид была дочерью рабыни Сольвейг и предателя Орна. Её мать Рагнар изгнал, и девочка росла в Вестфольде под его опекой.

Конунг переглянулся с Сигрид поверх рыжеволосой головы сына.

– Вернёшься в Вестфольд на кнорре. Не пойдёшь добром, я тебя к мачте привяжу, – спокойно пообещал Рагнар Эрлингу.

Тот фыркнул, но возражать не посмел, решив не гневить Богов. Ему и так несказанно повезло отделаться от отцовского гнева тасканием тяжестей.

Сидевшая рядом Сигрид прикусила губу, чтобы побороть смешок. Когда-то очень давно именно так она появилась в Вестфольде. Появилась, чтобы уже больше никогда не уйти.

Утром Рагнар проснулся один, а такое случалось редко. Сигрид, как и Эрлинга, не оказалось в хижине. Конунг умылся ледяной водой, сжевал сухую лепёшку, запил её из кувшина и вышел наружу.

Влажный туман ещё стелился по земле. Снег здесь давно сошёл, земля лежала южнее Вестфольда, и зимы были не такими суровыми.

Поправив на плечах плащ, Рагнар огляделся. Поселение уже давно проснулось, в небо поднимался дым, рабыни готовили в очагах пищу.

Они задержатся здесь ненадолго. Пробудут седмицу, а затем отправятся дальше. Но перед тем он убедится, что его сын уплыл на кнорре в Вестфольд.

Знакомые голоса привлекли его, и Рагнар зашагал к берегу.

Он увидел их раньше, чем они увидели его.

Сигрид стояла на мостках между двумя кораблями, которые покачивались на мелкой утренней волне.

Рыжие косы она перекинула за спину, рукава закатала до локтей, и босые ноги на мокрых досках стояли твёрдо, будто мостки были землёй, а не полоской дерева над ледяной водой.

Эрлинг бежал к ней, и доски ходили под ним ходуном, и драккары раскачивались от каждого шага, и ледяная вода плескалась совсем близко.

Он добежал до середины и замешкался. Мостки разошлись, качнулись в разные стороны, и мальчишка застыл, удерживая равновесие на одной ноге, как цапля.

– Беги дальше, – спокойно сказала Сигрид. – Подумаешь, упадёшь. От холодной воды ещё никто не умирал.

После её слов Эрлинг словно вышел из оцепенения, в которое погрузился, вглядываясь в тёмную воду под босыми ступнями. Уверенно опустил вторую ногу и побежал снова, добрался до матери, развернулся, не останавливаясь, и бросился обратно.

На его губах сверкнула торжествующая улыбка, которая тотчас пропала, когда Сигрид нарочно отодвинула вторую доску.

Она с лёгкостью удержалась на одной, а вот Эрлинг, не ожидавший подобного, запнулся и едва не свалился в воду, успел в последний миг зацепиться за мостки и навалиться на них животом.

Взгляд, который он бросил на мать, был почти обиженным.

– Враг не будет ждать, пока ты добежишь, – без улыбки сказала Сигрид. – Вставай.

Эрлинг стиснул зубы и подтянулся обратно. Отряхнул ободранные ладони о рубаху, мокрую на животе. Обида ушла из его взгляда так же быстро, как появилась. Поднялся на ноги, расставил их пошире и посмотрел на мать.

Сигрид с лёгкостью вернула доску на место.

– Давай ещё раз.

Эрлинг побежал. На этот раз настороженно, готовый к подвоху. И правильно сделал, потому что на середине пути Сигрид ударила ногой по мосткам. Доски заходили ходуном, но мальчишка успел присесть и переждать, и побежал дальше.

На сей раз он улыбнулся с торжеством, лишь когда добрался до противоположного борта. Если матушка ещё раз выбьет доску из-под его ног, будет за что ухватиться.

Но Сигрид улыбнулась. А потом посмотрела в сторону берега. Рагнар шёл к ним по песку.

Эрлинг тоже его заметил.

– Отец, смотри! – крикнул он и тут же осёкся, потому что вспомнил: хвастать особо нечем.

Мокрая рубаха и ободранные ладони говорили сами за себя.

– Сколько раз упал? – спросил Рагнар.

Эрлинг помедлил.

– Один, – вздохнул он.

– Покажи руки.

Сын протянул ободранные ладони.

– Больно?

– Нет, – соврал Эрлинг.

– Врёшь, – сказал Рагнар. – Больно. Но это пройдёт. Давай ещё.

Мальчишка удивлённо моргнул. Потом развернулся и побежал.

Рагнар ступил на мостки и прошёл к Сигрид. Доски под ним даже не дрогнули. Встал рядом, и какое-то время они молча смотрели, как их сын бегает туда и обратно по раскачивающимся доскам над тёмной водой.

Оба подумали вдруг, что этот мальчишка однажды побежит по мосткам между боевыми драккарами, когда доски будут скользкими от крови, а внизу будет не ледяная вода фьорда, а чёрное зимнее море.

Но это будет потом.

Сейчас Эрлинг бежал по мосткам к родителям, и солнце пробивалось сквозь туман, и утро пахло солью, дымом и хлебом, и всё было хорошо.

Всё было хорошо.

Мария Барышева
ИСКУССТВО РИСОВАТЬ С НАТУРЫ

Суть пространства в точке мира,

Проходящей через вечность

Запыленных лет познанья.

Смерть – всего лишь только двери,

Закрывающие плотно

Вход в твой дом существованья.

Быть – не значит находиться

На волне своих желаний,

Забывая про реальность.

Право знать дается

вечноДля того, кто первый схватит

Нить, разрезавшую совесть

И ведущую к победе,

Ну, а может, и на плаху.

«Я» – всего местоименье,

Не доказанное делом,

Придавшим ему значенья.

Как же можно…Как захочешь!

Суть тебя – в твоих твореньях!

Часть I
ПРОБУЖДЕНИЕ

Во всяком искусстве есть то, что лежит на поверхности, и символ.

Кто пытается проникнуть глубже поверхности, тот идет на риск.

Оскар Уайльд

– Ну вот! Смотри-ка, Наташ, опять сломалась!

Две девушки с риском для жизни перегнулись через балконные перила, разглядывая беспомощно застывший посреди дороги «жигуленок-шестерку». Старенький, с грязными разводами на белых боках, с поднятым капотом, точно с раскрытым ртом, «жигуленок» отчего-то напоминал дряхлого старика на приеме у дантиста. Сам дантист-шофер, согнувшись, ковырялся в моторе и, судя по долетавшим даже до четвертого этажа звукам, отчаянно сквернословил. Девушки переглянулись, и одна из них рассеянно и немного раздраженно пожала плечами. Этот жест нисколько не смутил ее подругу.

– Ну и что, по-прежнему будешь утверждать, что все вокруг исключительно реально и объяснимо?! А это как же?

Она усмехнулась, но усмешка тотчас нырнула куда-то вглубь и, как рыба оставляет после себя всплеск да круги на воде, оставила улыбку – легкую, немного искусственную – слишком часто ее использовали как презентабельную обертку для чувств, которые показывать было негоже.

– Что «это»? – спросила Наташа равнодушно и устало, и голос ее звучал настолько серо и невыразительно, что казался неживым, не человеческим. Она отпила глоток томатного сока из большой щербатой кружки и провела ладонью по лицу, словно смахивая невидимую паутину, словно пытаясь его разгладить, вернуть ему свежесть. – Ну, машина сломалась. Это что, паранормальное явление?! Вечно ты, Надька, ударяешься во всякую мистику!

– Опаньки! – удивилась Надя, но на подругу не посмотрела, продолжая внимательно ощупывать взглядом «жигуленок». – Я ударяюсь в мистику?! Какая гнусная клевета! Натуля, я документалист. Я – человек факта, понимаешь? И я сообщаю тебе факты. На этой чудной дорожке, возле твоего патриархального дворика по неизвестной мне причине машины гробятся просто пачками. То об столб, то друг о друга, то просто ломаются. Просто какой-то Бермудский треугольник для транспорта.

– Глупости! – сказала Наташа и раздраженно почесала плечо – оно недавно сгорело после долгого времяпровождения в очереди за дешевыми помидорами, и теперь кожа слезала отвратительными лохмами. Надя покачала головой и быстро, как-то воровато слизнула «усы» от томатного сока над верхней губой.

– Это не глупости, Натуля. Вся штука в том, что каждую неделю я вижу на этой дороге либо сломанную машину, либо яичницу из машин, и это, знаешь ли, вызывает у меня соответствующие вопросы.

– ДТП бывают сплошь и рядом! – заметила Наташа рассеянно, думая о том, что пора бы уже заняться готовкой ужина, только вот из чего его готовить? И опять же – готовить ли только на вечер или так, чтобы еду можно было растянуть еще на день? Да нет, бессмысленно – все равно Пашка заявится и все слопает, ни с чем не считаясь. Деньги да прожорливый муж – вот о чем ей следует беспокоиться, а Надька лезет со своими бредовыми мыслями – тоже мне, блин, генератор идей, мятущаяся интеллигенция, творческая личность! Конечно, у Надьки хватает времени, чтобы забивать мозги разной ерундой! Ей-то проще – нет у нее прожорливого мужа! Впрочем, денег у нее тоже нет. Вот уже несколько лет Надя, рассорившись с родителями, снимала крошечную однокомнатную квартиру в старом районе, не принимая от родителей никакой помощи, а с папой, подполковником милиции, не общалась совершенно.

Шофер внизу грохнул крышкой капота, в сердцах ударил по ней плашмя ладонью, потом сел, скрестив ноги, на бордюр и закурил. Наташа не видела его лица, и сверху, отсюда, шофер казался маленьким и сердитым Буддой, восседающим на алтаре и раздумывающим, не нарушить ли одну из своих заповедей. Наташа улыбнулась – улыбкой призрачной и неумелой – она, в отличие от подруги, улыбалась редко, почти разучилась делать это простое движение, и губы подчинялись плохо, неохотно, словно чужие. Как странно выходит – в сущности, жизнь она видела по-настоящему, в цвете, со звуком, с запахами – живую, объемную жизнь – только стоя на своем балконе. И вовсе не впустую подшучивает над этим Надька, называя Наташин балкон «Вершиной мира». Только выходя на балкон, снимает Наташа свои непрозрачные очки будней – и вот она жизнь – там, внизу – такая бесстыдно и завлекательно яркая и наглая. Вон она, там – бродит в платье из горячего воздуха и пыльных вихрей, бродит в обнимку с южным ветром, в облаках духов из бензина, дыма от летних пожаров и аромата поспевающих в садиках у дома абрикосов, хохочет с загорелой молодежью, шумит колесами машин и листьями многолетних платанов, треплет загривки дворовым псам и стравливает голубей на карнизах. И везет же таким, как Надька, – они бродят с этой девчонкой рука об руку, пусть даже она им не слишком нравится, пусть даже она и не дожидается от них комплиментов – все равно. Для нее же, Наташи, стоит спуститься на улицу, эта девчонка исчезает, и все сливается в сплошное серое нечто – все равно, что просматривать видео-кассету по выключенному телевизору.

– Э, Земля на связи!

– Что?! – встрепенулась Наташа, чуть не уронив кружку – вот было бы радости соседскому белью! – А?!

– О, нас слышат?! Как не так давно сказал один классик: «Я погрузился в думы, так что отвалите!» Так что ли?! – Надя снова старательно укутала лицо в добродушно-улыбчивое выражение, но Наташа знала, что если копнуть, вскроется раздражение, – Надя очень не любила, когда ее слова пропускали мимо ушей. – О чем задумалось, прелестное дитя?

– Да думаю, что Пашке на ужин сготовить – ведь опять голодный заявится.

Добродушная улыбка Нади смазалась – подтекло немного ехидства. Она тщательно поправила свои светлые вьющиеся волосы, безжалостно стянутые в строгую «ракушку».

– Ах, да, Паша свет-Михалыч! Знаешь, мне ваша семейная жисть чертовски напоминает сцену стриптизбара.

– Почему это?

– Ну, Пашка как шест, а ты вокруг него крутишься и раздеваешься, раздеваешься…

– Ну, хватит! – Наташа сердито брякнула кружку о подоконник. – Моя семейная жизнь тебя никаким боком!

– Ну, – Надя изящно пожала плечами, – все-таки больно видеть, как лучший друг хоронит свой талант ради какого-то желудка о пяти конечностях!

– Нет у меня никакого таланта!

– Это тебе Паша сказал?

– Он просто…

– И, конечно, исключительно из-за отсутствия таланта, ты окончила художку и дизайн-студию на отлично?! Исключительно из-за отсутствия таланта все так восхищаются твоими картинами, которые висят у меня в комнате?! Да?!

– Чего ты опять прицепилась? – Наташа криво усмехнулась, глядя вниз на дорогу. Шофер больше не сидел на бордюре, а стоял возле машины и разговаривал с водителем остановившейся неподалеку иномарки. – Чего ты каждый раз меня достаешь?!

– На всякий случай примазываюсь к знаменитости, – Надя нагнулась и прижалась к перилам подбородком, и на секунду вдруг показалась Наташе маленькой девочкой, которую она знала еще до школы – той самой, которая как-то убедила подруг, что если выдернуть из одежды нитки и сплести из них коврик, пропев при этом гимн СССР задом наперед, то можно улететь в самую, что ни на есть, настоящую сказку, – и ведь поверили же. Но той девочки давно нет – она умерла и похоронена глубоко в Надьке – циничной, наглой, доходящей в насмешливости до жестокости, как это часто бывает у людей, видевших слишком много грязи. Наверное, сейчас бы и все волшебники мира не смогли бы сделать такой коврик, которому под силу увезти в сказку эту Надю. – Мало ли, вдруг ты все-таки станешь вторым Тицианом или Рафаэлем.

– Ну, хватит! – сказала Наташа сквозь зубы и ударила ладонью по перилам, и перила мрачно загудели, отозвавшись, точно чуткая струна. – Достала! Художества… Где б я сейчас была со своими художествами?!! С голой задницей в парке с утра до ночи, как все местные мазилы, которые иногда за весь день и рубля не зарабатывают?!! Таланта у меня не больше, чем у прочих! Ну, и где они все?!! Где они, что с ними?! Ты думаешь, они нужны кому-то?! Художество… Ты думаешь, это кому-нибудь нужно?! Здесь вот?! – она махнула рукой вниз, на улицу, словно бросала камень с высеченным на нем обвинением. – За бугром – это да, это в цене, но здесь сейчас это не нужно! Это кому повезет!.. А мне некогда ждать, когда повезет! Мне жить надо, ясно?! Заниматься тем, что нравится – непозволительная роскошь! Мне она не по карману!

– За прилавком оно конечно лучше, – негромко заметила Надя, выстукивая кольцами на перилах какую-то простенькую мелодию.

– Да, лучше! – свирепо сказала Наташа голосом человека, убежденного в своей правоте. – Кнопочки на кассе нажимать лучше! Потому что так мне есть на что жить!

– Ну, Натуля, если бы все рассуждали, как ты, в мире не появилось бы ни одной картины.

– Да при чем здесь это?! Я ошиблась, – устало сказала Наташа и провела ладонями по вискам, до боли заглаживая темно-русые с рыжинкой волосы назад. – Ну, не лежит душа. Нет призвания. Так что, завязывай с лекциями!

– Ну, что ж, – сказала Надя со вздохом, – завязывать так завязывать. Но дорога, Наташка… эта дорога… Что-то с ней неладно. И это не сиюминутный вывод. Я это давно заметила. И не одна я. Слухи, знаешь ли, бродят по городу. Болтают, что здесь кладбище было раньше или энергия какая-то в воздухе витает – в общем, обычный мистический набор. Но копнуть все равно интересно, а?

– Дорога как дорога, – отозвалась Наташа. – Старая просто, вся в колдобинах, вот у машин подвески и летят или еще там что? Вполне разумное объяснение, по-моему.

Их взгляды скрестились, потом девушки отвернулись друг от друга и посмотрели на дорогу так, словно та была третьим собеседником, до сих пор не произнесшим ни слова, и они теперь ждали от нее объяснений.

Обычная узкая дорога с двусторонним движением, какими тело города оплетено крепко, как жилами, и во множестве, – такие дороги есть в каждом городе, и они не менее важны, чем широкие шумные трассы, по которым машины несутся блестящими, гудящими волнами, спотыкаясь о рифы светофоров. Трассы суровы, опасны и капризны, как нервные женщины, здесь все на виду у всех и всегда могут толкнуть в бок гудком, одернуть, дворовые же дороги интимны и расслабляющи, они не любят гудков и больших скоростей, они скромно закрываются деревьями и домами, они любят покой и никогда не слышали о светофорах.

Эта дорога, соединявшая две параллельные трассы, проходила через один из самых старых и самых сонных районов города – исключительно прямая, лишь с одним поворотом в начале – и дворы нанизывались на нее как бусинки на нитку. К каждому двору от дороги ответвлялся тоненький ручеек въезда, который в этом дворе разветвлялся и изгибался уже по собственной прихоти. С обеих сторон дороги вперемешку с фонарными столбами возвышались большие платаны, верно уже и сами не помнившие, сколько им лет. Время и погода щедро усеяли асфальт неровными язвами выбоин, прорезали глубокие трещины. Старая дорога – ничего больше – обвинять ее в чем-то было просто нелепо, и Наташа посмотрела на подругу с укором.

– Чушь! – сказала она. – Ну, сломалась паратройка машин, а ты в крик. Лучше скажи, как твоя работа.

– Ты не можешь знать, – лениво произнесла Надя. – Ты по сторонамто не смотришь. На Вершину Мира выходишь раз в два года. Наблюдательней надо быть, девушка. Вон, смотри.

Иномарка тронулась с места, натянула буксировочный трос, и «жигуленок», подпрыгивая на выбоинах, покатился следом смущенно, словно увлекаемый за руку нашкодивший ребенок. Обе машины миновали голую прореху в стене высоких платанов и нырнули под их сень, и покатили прочь, и девушки внимательно смотрели, как мелькают сквозь листья их темно-синий и белый бока.

– Вот и все, – равнодушно сказала Наташа, явно потеряв к дороге всякий интерес. – Так что у тебя на работе?

– Уволокли, – кивнула Надя, снова проигнорировав вопрос. Наташа фыркнула.

– Еще одна жертва страшного чудовища?!!

– Символично, правда? Дорога расправляется с машинами, – Надя вытянула шею, следя за иномаркой и «жигуленком». – Смахивает чем-то на нашу жизнь, а? Живем мы с тобой, Натаха, как машины без шофера едем – повезет – впишемся в поворот, не повезет – отволокут, что останется, на свалку. И никто не заметит. Как сказал классик, был человек и нет человека. И в чем только смысл всего этого?

– Знаешь, что я тебе скажу, – вся твоя философия – от избытка свободного времени, – буркнула Наташа и невольно глянула на часы. Вообще, кошмар – в доме семь часов, а работают только ее наручные – никак у Пашки не дойдут руки починить хоть одни. – Мне все эти детские заморочки о смысле жизни уже знаешь где? Какой смысл жизни?! Утром на работу, вечером с работы, приготовить что-то поесть, иногда телевизор посмотреть – и спать! Я пашу с восьми до двадцати двух, выходной раз в две недели! Какой смысл жизни?!

Она снова повернулась и посмотрела на дорогу. Проехала еще одна иномарка – красивая, блестящая, важная – проехала и скрылась за домом. Протарахтел грузовик, оставив после себя уродливую тучу пыли и выхлопных газов. Что-то лежало на дороге, похожее на скомканную тряпку – лежало ближе к бордюру. Наташа пригляделась – да, вроде дохлая кошка. А ведь если б шла мимо – не заметила. Внизу, у подъезда деловито бегала небольшая собака, что-то вынюхивая в пыли и непрерывно крутя хвостом, – Дик, принадлежавший Виктории Семеновне, пенсионерке со второго этажа. Забавный, симпатичный пес, но его родословная была темным лесом даже для кинолога экстракласса – что-то в нем было и от ризеншнауцера, и от шотландской овчарки, и от спаниеля – дальше угадывать уже было невозможно. Пожалуй, единственным недостатком Дика была любовь к молчаливым гонкам за машинами, и Наташа, да и другие, тысячу раз твердили Виктории Семеновне, чтобы она не отпускала собаку одну. Без толку.

– Жарко, – сказала Наташа без всякой видимой связи, выпустила перила и опустилась на теплый пол. – Хочешь еще сока?

– Нет, – сказала Надя и поправила светлую юбку, задравшуюся выше положенного. – Мне скоро на съемку, а от томатного сока мало ли что может приключиться. Клиент не поймет.

– А что снимаешь?

– Так…, – Надя махнула рукой. – Отель «Лазурный». А?! Как солидно звучит! Рекламу поедем делать. Не знаю, чего они к нам обратились – с бодуна что ли. Им бы в ТРК «Центавр» или в «Пирамиду». Или им нужна реклама похуже?

– А что на работе?

– А что там может быть? На работе, Натуля, как в известном мультике, – телевидение «Борей» – воды нет, еды нет, денег нет, населено корреспондентами.

– А денег так и не дали? Вам за сколько должны – за два месяца?

Надя фыркнула презрительно.

– За три. Шеф сегодня на совещании заикнулся – мол, может, сегодня будут. Ну, мы положенное время выждали и в бухгалтерию веселой толпой – разузнать, что да как. А бухгалтера засели там и не открывают. Ну, мы, конечно, в дверь, кричим интимными голосами: откройте, мол, люди добрые, а то щас дверь вынесем. Народ-то злой, половина с бодуна – у нас ведь как зарплаты нет, так все в запое. В общем, смотрелось достаточно жутко. Ну, шеф, конечно, прибежал: ах, мои любимые сотрудники, да что ж вы так плохо себя ведете и ни хрена не снимаете?! Сотрудники начинают орать про деньги, а он с таким лицом слушает, ну просто святой Себастьян под градом стрел. Я, говорит, только намекнул, а денег, родные, нет, так что валите, гады такие, работать! Вам, говорит, вообще, зачем деньги? Особенно бабам? Баб должны мужики обеспечивать, спонсоры всякие, а работать им надо не ради денег, а для души. Душа, а, каково?! Принеси как ты мне все-таки сока, – сказала вдруг она таким тоном, словно попросила водки.

Наташа подхватила кружки и ушла на кухню. Достала из отчаянно дребезжащего холодильника тяжелый трехлитровый бутыль, и бутыль приятно, прохладно булькнул. Наливая сок, она вдруг обнаружила, что думает о стоявшем недавно у обочины «жигуленке» – беспомощном, словно пойманным дорогой, вросшим в нее, точно щепка в лед. Дохлая кошка у бордюра, отданная в полное распоряжение мухам и солнцу. Старые платаны, нависшие над дорогой, – что они видели, что знают?

Ну, Надька!

Наташа прошла на балкон и протянула холодную кружку подруге, и та схватила ее и сделала большой глоток, и ее язык медленно проехался по верхней губе, тщательно стирая остатки сока, и она так задумчиво заглянула в кружку, будто там, в густой красной жидкости плавало нечто очень важное, возможно даже смысл жизни. Потом ее взгляд перепрыгнул на большие, с овальным циферблатом наручные часы, и она поставила кружку на подоконник.

– Ой, мне пора! Все, Натаха, пока. А ты знаешь что: понаблюдай за этой дорогой… Ну… просто так… хоть по минутке в день. Ты мне не веришь, так убедись сама. Как тебе, кстати, часики, а? – Надя довольно помахала рукой. – Круто?! Славик осчастливил – из Москвы привез. Хороший мальчик!

Стремительно прошла она через квартиру, обула туфли, глянула на себя в зеркало, подмигнула себе же, поправила прическу и открыла дверь.