Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

Четыре широкие улыбки, приветливые кивки – корейская семья никогда не здоровается вслух. Перед ними гора ароматных желтых дынь. Сколько они получают в день, не знает никто.

– Привет! Есть сигарета? – Катька, укроп-петрушка, в день едва дотягивает до трех-четырех рублей и покупателей иногда просто не замечает, погруженная в книжки, – первый курс бухучета, скоро установочная сессия.

– Наташка, че опаздываешь?! Ты прикинь, жильцы мои вчера съехали и гладильную доску сперли! Где их искать теперь, хрен… – тетя Аня, исключение из правила – чем толще, тем добрее. Огурцы-помидоры-кабачки-лук-картошка. Каждый месяц сдает квартиру новым жильцам, и каждый месяц те съезжают, прихватывая на память что-нибудь из вещей.

Угрюмый мутный взгляд – Леха – морковка-капуста – сегодня не здоровается, явно с бодуна. К полудню, насшибав на пиво, повеселеет.

Инна – пиво-вода – сегодня тоже не здоровается, и понятное дело – рядом стоит хозяин и любящий муж, со звоном крутя на пальце колечко с ключами от машины (…выручка все меньшает и меньшает! Что?! Ну, конечно, ползаешь тут, как улитка по хрену! Самому что ли вставать?! ну а ты на фига тогда нужна?!)

Викторыч ничего не продает, всегда с похмелья и всегда весел. Викторыч, несмотря на все невзгоды и жизненные трепки, всегда любит весь мир. Уже сидит на перевернутом ящике возле ларьков с баяном и вовсю импровизирует на тему «Батяня-комбат». К баяну прикреплен большой стаканчик из-под йогурта с надписью черным фломастером «Кидать сюда». Неподалеку примостился Сергей Сергеич с тремя ведрами винограда и негромко подпевает. В свободное время рассказывает наизусть желающим Ветхий и Новый Заветы. Бывший учитель русского языка и литературы.

Пройдя сквозь приветствия, улыбки, недовольные взгляды, ругань и скептический шепоток, лишившись трех сигарет и получив пригоршню семечек, Наташа подошла к своему павильону, открыла дверь, перевернула на ней табличку «Закрыто-Открыто», подняла жалюзи, проверила, работает ли холодильник, погрузила в него немного оставшегося пива, воды и водки и начала готовиться к работе. Скоро подъедет хозяин, Виктор Николаевич, прикатит дневная партия товара, и – понеслась конница до десяти вечера.

Проверяя, все ли в порядке, Наташа ехидно усмехнулась. Эта усмешка появлялась у нее каждое рабочее утро, едва ее взгляд падал на полки с блестящим вино-водочным добром. Между двумя из них висело большое гипсовое, покрытое бронзовой краской распятие, на котором довольно упитанный Иисус, страдальчески выгнув шею, с какой-то, прямо-таки похмельной тоской смотрел вправо, на бутылки с водкой «Древнекиев-ская». При хозяине, впрочем, усмехаться не следовало – Виктор Николаевич ничего забавного в наличии распятия среди водки не видел, относился к нему трепетно и в каждый свой приход старательно на него крестился. Наташа вспомнила, как Надя как-то зашла к ней еще в самом начале ее работы в павильоне и у входа с изумлением наблюдала за этой сценой. С того места, где она стояла, распятия не было видно, и казалось, что Виктор Николаевич истово крестится на бутылки с водкой. Уже позже, узнав в чем дело, Надя хохотала чуть ли не до потери сознания, а потом выдвинула богохульственное предложение перевесить Спасителя к полкам с пивом, добавив табличку с яркой надписью «Христос воскрес!», заявив, что это послужит пиву отличной рекламой. Наташе тогда с трудом удалось уговорить подругу не давать Виктору Николаевичу подобных советов.

Рабочий день протекал как обычно. Привезли товар. Заехал Виктор Николаевич, все проверил, окинул павильон хозяйским взором, поинтересовался, не спрашивали ли сегодня «Реми Мартин» или «Курвуазье». Это был ежедневный дежурный вопрос, за которым обычно следовал отрицательный ответ – дорогие коньяки – самые дорогие из всего, что было в павильоне – пылились на полках подолгу, и за все пять лет Наташиной работы их покупали всего семь раз.

После его ухода, Наташа вытащила припрятанный блокнот и начала рисовать, постоянно отвлекаясь на клиентов, выставляя бутылки, хлопая дверцей холодильника, расписывая достоинства товара, щелкая клавишами калькулятора, периодически поругиваясь с придирчивыми покупателями (девушка, а что это тут за осадок? девушка, а почему у вас эта водка дороже, чем там? девушка, а почему сегодня нет такого-то пива? а почему это у вас нет мелочи?). Отпуская товар, она привычно следила, чтобы никто из клиентов не прихватил по рассеянности калькулятор или что-нибудь из холодильника, а также выискивала среди покупателей налоговиков, любящих протягивать деньги через головы (быстрей, быстрей, бутылку пива, у меня без сдачи, я тороплюсь!), а потом, если продавец, чтобы быстрей отделаться, хватал деньги и давал требуемое без чека, – «Ага!» и начиналась процедура выписки штрафа. Но пока было тихо, торговля шла своим чередом – много пива, много водки – вот какие наработки! Во время редких перерывов Наташа выходила покурить и поболтать с соседями или хваталась за карандаш, а день летел мимо – стремительно и незаметно.

Около девяти часов вечера, во время очередного отлива покупателей, Наташа зевнула и потянулась, хрустнув суставами. Виктор Николаевич сегодня уже не появится, поэтому не узнает, что в течение десяти минут павильон будет закрыт. Прихватив сумку, Наташа вышла в густеющую темноту, заперла дверь и быстрым шагом направилась к телефонам-автоматам.

Надя взяла трубку сразу, как будто ждала ее звонка, и услышав ее голос, Наташа на мгновение запнулась, не зная, что сказать, – злость на подругу, копившаяся целый день, вдруг куда-то пропала, и несколько секунд она молча прижимала трубку к уху, слушая далекий голос Нади, как-то механически повторяющий: «Я слушаю. Кто это? Я слушаю».

– Привет! – наконец сказала Наташа.

– Наташка, ты?! – обрадованно воскликнула Надя. – Ты с работы, да?!

– С нее. Вот что, Надюша, спасибо тебе огромное, что ты все про меня выложила этому придурку, потому что он…

В трубке раздался какой-то шум, потом Надя протестующе что-то пробормотала, а затем в ухо Наташе врезался глухой растянутый голос, с усмешкой произнесший:

– Говорит придурок!

Ойкнув, Наташа выронила трубку, словно обожглась, и та, ударившись о стенку телефонной будки, закачалась, подпрыгивая на проводе, продолжая что-то говорить лактионовским голосом. Отодвинувшись к двери, Наташа испуганно смотрела на нее, не зная – то ли повесить трубку на рычаг, то ли продолжить разговор. Впрочем, что ей могут сделать по телефону – руку из микрофона не высунешь, по лицу не съездишь. Она подняла трубку – так осторожно, словно это была спящая змея – и снова прижала к уху.

– …ты слышишь?! Куда ты подевалась?!

– Я слушаю, – неуверенно произнесла она. – Не надо так орать.

– Наталья, нужно поговорить!

– Говори.

– Не по телефону! Где ты?! Я сейчас подъеду!

– Не нужно ко мне подъезжать! – поспешно воскликнула она, вцепляясь в трубку похолодевшими пальцами. – Хочешь говорить – говори сейчас! Я на работе! Ко мне нельзя! – она спохватилась, сообразив, что выкрикивает слова почти истерично, и уже спокойней добавила: – Нет.

– Хорошо, нельзя на работу – куда можно?! – настойчиво и сердито спросил Лактионов, и Наташа почувствовала, что он не на шутку взволнован. – Нам обязательно нужно встретиться! У меня совершенно нет времени, я завтра уезжаю!

– Что-то случилось?

– Нет, но случится, если ты перестанешь валять дурака и согласишься на встречу! Наташа, деловой разговор! Что ты как маленькая, ей-богу! Где мы встретимся?!

– Зачем?

Игорь Иннокентьевич, не сдержавшись, ругнулся в сторону от трубки, потом сказал:

– Помнишь, я говорил, что смогу тебе помочь?! Так вот, я знаю, как это сделать, я тебе такое… Короче, где и когда мы встречаемся, говори, иначе я сейчас одного представителя четвертой власти… – угроза завершилась Надиным взвизгом, явно шутливым, но Наташа все же сказала устало:

– Хорошо. Помнишь, где ты остановился, когда привез меня домой?

– Да. Там? Во сколько?

– Я закрываю в десять, буду там около половины одиннадцатого.

– Хорошо, в пол-одиннадцатого. Только, Наталья, не вздумай финтить – в твоих же интересах!

– Я приду, – ответила она тускло и уже собралась было повесить трубку, но голос Лактионова остановил ее.

– Погоди. Поскольку разговор у нас по честному будет сугубо деловым, хочу сейчас сказать тебе одну вещь.

– Какую? – насторожилась Наташа.

– Я – не кусок мяса.

– Что?! Что?!

Но в трубке уже бились короткие тревожные гудки. Наташа недоуменно посмотрела на нее, потом повесила на рычаг и вышла из будки. Обойдя уже запертый на ночь рынок, она открыла павильон, и следом за ней тотчас же впорхнуло несколько покупателей, шумно негодуя по по-воду долгого отсутствия продавца. Наташа посмотрела на них с неожиданной тоской.

…видят в вас только часть магазина…

Черт бы подрал Лактионова! Почему его слова застряли у нее в мозгу, как занозы, и не удается их оттуда вытащить?! И что ему понадобилось на этот раз?! Помощь… ей совершенно не нужна помощь от Лактионова, вообще ничего не нужно, только бы больше никогда его не видеть – он был частью тех перемен, которые пугали ее. Зачем же она снова согласилась на встречу – любопытство? Или что-то еще? Желание на этот раз одержать победу?

Благородные рыцари…

Какие там к черту благородные!

Покупатели, прихватив четыре литровых бутылки водки, два бульонных кубика (на закуску что ли?) и одну пластмассовую вилку, вышли, громко обсуждая телесные достоинства какой-то Светланы Петровны, а вместо них в павильон заглянул Максим (конкурирующая фирма с другой стороны города павильонов – парень, в общемто, ничего, если бы не плохо скрываемое пожелание конкурентам всяческих проблем – ну, что ж, деньги есть деньги). Заглянул и заныл жалобно, тряся сложенной ковшиком ладонью, как старушка на паперти:

– Извините, что я к вам обращааюсь. Мы сами люди не местные…

Наташа, не выходя из-за прилавка, бросила ему отощавшую за день пачку сигарет. Максим поймал ее, выдернул одну сигарету и тем же способом переправил пачку обратно.

– Нижайшее мерси! А что, налоговая к вам сегодня заползала?

– Нет! – довольный ответ.

– Да? – унылый взгляд. – Повезло. А у меня – представь! – санэпид – к мусорному ведру придрались, ссуки!

– Сочувствую. Слушай, Макс, ты очень кстати. У меня тут зажигалка сломалась – не посмотришь?

– Давай, – Максим поймал зажигалку, посмотрел на нее, попробовал колесико. – Но проблем! Просто кремень стерся. У меня там где-то выдохшаяся зажигалка валяется с кремнем, сейчас переставлю. Хотя, проще новую купить.

– Купить, ага! Денег дай!

– Ладно, сейчас сделаю. Жди меня, и я вернусь, – Максим исчез, притворив за собой дверь.

Вздохнув, Наташа посмотрела на часы – до закрытия оставалось еще порядочно времени, но день уже был на исходе. Да, вот и еще одним днем больше. Или меньше? Вообще, конечно, это чересчур – думать не о том, как прошел день, а о том, что он просто прошел, бесследно исчез в чем-то, что называется прошлым – вот уж действительно плохое отношение к жизни. Она потянулась к сигаретам, но вспомнила, что только что отдала зажигалку Максиму. Тогда, чтобы хоть чем-нибудь заняться, поскольку все листы для рисования, которые она сегодня прихватила с собой, кончились, Наташа достала из-под прилавка тряпку, на которую сменщица пожертвовала свой старый халат, вышла на улицу, вытряхнула ее, вернулась и, притворив дверь, принялась протирать блестящее бутылочное добро. Это было достаточно увлекательным занятием – не из-за содержимого, а из-за внешнего вида. Ей нравилось разглядывать красочные этикетки дорогих вин, красивые фигурные бутылки. Ну, и, конечно, все-таки (чего уж там!) нравилось представлять, каковы эти вина на вкус. Особое благоговение у нее вызывал «Курвуазье» – шикарный, дорогой, недоступный. Кто-нибудь купит его, нальет в большой полукруглый бокал и будет медленно смаковать с дорогой ароматной сигарой, обмакнув ее кончик в коньяк. Не удержавшись, Наташа сняла «Курвуазье» с полки и, водя по нему тряпкой, подошла к прилавку. Положила тряпку и начала задумчиво разглядывать зеленое матовое стекло длинногорлой пузатой бутылки, черную с золотом этикетку, водя по ним пальцами…

Щелкнула, открываясь, дверь, и Наташа машинально сунула коньяк на полочку под прилавком, придав лицу дежурное выражение – не безумной радости при виде покупателя, но и не, как любил говорить Вадик, «абсолютного пофигизма», а отрешенно-спокойное с легкой, совершенно ничего не значащей улыбкой – «будет здорово, если вы что-то купите, а если нет – валите – не умру!»

Потенциальных покупателей было двое – парни, моложе ее года на два или три, один в солнечных очках, другой совершенно и качественно лысый, облаченный только в длинные шорты и шлепанцы, со скомканной футболкой в руке. Они остановились у прилавка и начали рассматривать вина, негромко переговариваясь между собой. Наташа отошла чуть в сторону, чтобы не мешать.

– Дайте три «Талисмана», – наконец сказали солнечные очки, и оба парня, повернувшись друг к другу, слаженно прыснули, будто только что прозвучало что-то невероятно смешное. Наташа все с тем же отрешенным лицом быстро сунула калькулятор в ящик, проверила, закрыта ли касса и только потом отвернулась к полкам.

Все бутылки с вином располагались под прилавком, и чтобы их достать, пришлось наклониться. Когда покупатели снова оказались в поле видимости, лысый жевал извлеченную из кармана шоколадку, откусывая куски так жадно, словно не ел по меньшей мере год. Наташа выставила бутылки на прилавок, солнечные очки наклонились к ним, осмотрели придирчиво и сказали, явно с трудом сдерживая смех:

– Девушка, а здесь осадок.

– Где?

– Вот, – указательный палец ткнул в одну из бутылок. Наташа осмотрела ее, но никакого осадка не увидела. Все же она забрала ее и снова наклонилась, выискивая другую.

Что-то не так.

Тоненький тревожный звоночек прозвенел в ее голове, как только парни снова скрылись из вида. Она нерешительно поставила бутылку на место и потянулась за новой. Что-то было не так, что-то было очень, очень плохо. Похожее чувство пронзило ее тогда, на дороге, когда…

По звуку рога…

Слишком темно.

Да, в павильоне стало темнее.

Опущенные жалюзи на двери и на одном из окон.

«Смотри, Наташа, это очень просто – поворачиваешь вот эту штучку и они закрываются. Нет, вот тут… выйди из-за прилавка, ты не достанешь».

А ведь она их не опускала!

Как только мысль оформилась, на прилавок плюхнулось что-то тяжелое, и кассовый аппарат возмущенно брякнул. Не поднимая головы, Наташа дернулась назад, инстинктивно прикрывшись руками, и мимо ее лица промелькнуло что-то длинное, циллиндрическое, с металлическим звоном упало на пол и укатилось куда-то в сторону. В следующее мгновение ее крепко и больно схватили за запястье вскинутой над головой левой руки, резким рывком вздернули кверху, и она увидела перед собой дикое оскаленное лицо лысого, словно сошедшее с одной из неволинских картин. И глаза…

Мамочки мои, да он же совсем укуренный!

– Бабки на палубу, с-сука! – сказал лысый звенящим, дробящимся шепотом, и сквозь застилавший глаза туман ужаса Наташа увидела на его зубах темные шоколадные разводы. Солнечные очки стояли у двери, возясь с табличкой «Открыто-Закрыто» и как-то очень мелодично бормоча, словно напевая между делом: «Сэш, бляха, давай, Сэш, муфлоны заскочат…» Руку вывернули еще сильнее, и Наташа взвизгнула от боли. Лысый упорно продолжал тянуть ее вперед и вверх, буквально вытаскивая из-за прилавка, словно морковку из земли, явно не понимая, что так она при всем своем желании не сможет дотянуться до кассового аппарата.

– Да пусти же, я отдам деньги! – отчаянно крикнула она.

«Конечно отдам, еще не хватало загибаться из-за каких-то денег, что мне, грудью защищать добро Виктора Николаевича?! ага, сейчас!»

– Резинка драная! – сказал лысый так нежно, словно признавался ей в любви, и рванул еще сильнее. Наташа уперлась ногой в стенку прилавка и дернулась назад с такой неожиданной силой, что лысый на секунду чуть ослабил хватку и качнулся вперед. Одновременно она засунула свободную руку под прилавок – там она держала деньги, которые удавалось выгадать за день на сдаче (ну кто тут безгрешен?), надеясь, что их вид хоть немного отрезвит лысого, он отпустит ее и даст ей спокойно открыть кассу. Говорить тут что-то, упрашивать, в конце концов, слезно реветь явно было бесполезно. И куда, к черту, подевалась родимая ментура? – совсем недавно каждые двадцать минут заскакивали!

Но вместо денег пальцы наткнулись на что-то гладкое и прохладное (бутылка! хрен с деньгами, меняем планы господа!) Не раздумывая, Наташа выдернула увесистую бутылку из-под прилавка, держа ее за горлышко, словно гранату, и ударила так удачно склонившуюся к ней гладкую голову, вложив в удар всю оставшуюся силу, весь страх, всю злость и всю боль, которая стремительным огнем растекалась по нервам в выкрученной левой руке.

Раздался странный, непохожий ни на что звук, когда бутылка, соприкоснувшись с человеческой головой, разлетелась вдребезги, и Наташе в лицо брызнул коньяк. На мокром лбу лысого Сэша, в аккурат посередине появилась сине-багровая полоса, под которой быстро набухала большая темно-красная капля. Лысый как-то смешно ухнул, словно удар пришелся ему не в голову, а в живот, качнулся назад и с грохотом рухнул с прилавка спиной вперед, напоследок всплеснув в воздухе руками, словно приветствовал удачное попадание.

Солнечные очки, увидев, что напарник неподвижно улегся на полу, начал соображать, что что-то не так, дернулся назад, толкнувшись спиной в дверь и примяв хрустнувшие жалюзи; и Наташа, пытаясь сжать трясущиеся губы, выговаривающие что-то вроде «ва-ва-ва…» (вали, вали отсюда!), прижалась к полкам с бутылками, нашаривая новый подходящий снаряд (водка «Мускатная» – 1,75 литра, сбоку ручка). Но тут дверь неожиданно распахнулась, отшвырнув Солнечные очки в глубь павильона, и на пороге чудесным видением явился Максим с Наташиной зажигалкой в руках.

– Ну все, Натаха, с тебя… – он осекся, узрев неподвижное тело на блестящем белом полу, кровь, осколки и прижавшуюся к стене Наташу с совершенно безумным выражением лица. – Что…

Солнечные очки, скользя и спотыкаясь, бестолково размахивая руками, метнулись к распахнутой двери, и Максим благоразумно отскочил в сторону. Парень пронесся мимо, треснувшись плечом о косяк и исчез.

– …случилось? – закончил Максим начатую фразу, ошарашено оглядываясь. – Что, эти козлы тебя вскрыли что ли?!

– Мама – макс, – сказала Наташа и начала выбираться из-за прилавка, цепляясь за него руками, словно шла над пропастью по узенькому мосту. Максим дернулся было к двери, но тут же передумал и подскочил к Наташе.

– Хрен с ним, пусть катится, отморозок! – сказал он. – Ты живое, дите?!

Не отвечая, Наташа прижалась спиной к холодильнику, потом медленно сползла на пол.

– Ох, Макс, как ты удачно зашел!

Максим неопределенно хмыкнул и склонился над лысым, внимательно разглядывая его голову.

– Макс, он живой? – с тревогой спросила Наташа, растирая распухшую руку. – Он ведь живой, да?

– Нормально, шевелится, – пробормотал Максим. – Ментов надо… Погоди, это что, ты его так отоварила?!

– Ну.

– Е-мое, я-то думал, они тут дуэль устроили. Сейчас я ментов… погоди, – Максим опустился на корточки, разглядывая темные конъячные брызги на полу, потом потянул носом. – Боже мой! Натаха, чем ты его приложила?! Это то, что я думаю, да?! Ты что?! По этой репе конъяком за двести гривен?! Да ты что, чем ты думала?! – в его голосе слышалось неприкрытое торжество – то ли он радовался конкурентовским убыткам, то ли восторгался стоимостью удара.

– А ты бы усиленно думал в такой ситуации, да?! – огрызнулась Наташа, вставая. – Может, ты бы еще квадратные уравнения порешал?! Зови кого-нибудь!

– Погоди, может обставишься как-то? Касса цела? Да? Ну, все равно босс тебя сделает за «Курвуазье». Давай, скажешь, что лысый сам коньяк разбил – попросил и разбил. Что он, вспомнит что ли? А коли вспомнит – фиг докажет! А ты его ударила чем-нибудь другим. Давай, лучше ты ментов зови, а я этого покараулю! Заодно бутылку подберу подходящую и кокну тут, его полью. Черт, может подлизать тут, пока нет никого?! «Курвуазье», надо же! Помыли пол!

Наташа, пошатываясь, побрела к распахнутой двери. Максим не обманул – лысый действительно шевелился, уже скреб пальцами по полу и ворочал головой, которая сейчас должна ощутимо болеть. Она перешагнула через его раскинутые руки и сказала:

– Только ты, Макс, смотри, подешевле выбирай. Знаю я тебя – на радостях самые дорогие расколотишь.

– Все будет пучком! – пообещал Максим. Кивнув, Наташа вышла на улицу, успев услышать сзади какую-то возню, потом глухой удар, сдавленный стон и вкрадчивый голос Максима: «Ну, что, падло, как тебя баба-то, а?! Ну, что грабим так плохо, а?! Ты теперь, сука, надолго женский день запомнишь!»

* * *

Когда все закончилось – все выяснили, все осмотрели, все подписали, уехала милиция, прихватив с собой скованного лысого Сэша, к тому времени уже довольно связно матерившегося, закрылся павильон и залез в свою машину злой и расстроенный Виктор Николаевич (впрочем, он был бы куда более злым и расстроенным, не позвони Наташа сначала ему, прежде чем ловить милицию – «Хрен с коньяком, Наташа, какая выручка за сегодня? две штуки?! немедленно спрячь, оставь только гривен семьсот, а потом уже ментов зови – все равно ведь не найдут никого! – а вот выручка…), когда ушел не менее злой Максим, которого заставили задержаться, – время подошло к часу ночи.

Наташа ушла последней, спрятав в сумочку ключи от павильона, который придется снова открывать всего лишь через семь часов. Она буквально падала с ног от усталости и недавних переживаний, выкрученное лысым запястье тупо и назойливо ныло. Ей хотелось только одного – по-скорей оказаться дома и рухнуть на постель, но вместо походки человека, торопящегося домой, получался какой-то черепаший шаг. Закурив на ходу и пряча зажигалку в сумочку, Наташа снова подумала, как ей повезло – ведь не сломайся зажигалка и не зайди Максим так вовремя, неизвестно, чем бы все это закончилось. Когда ей показали предмет, которым Сэш пытался ударить ее, Наташе стало плохо – это был тяжелый обрезок трубы, которым не составляло большого труда проломить голову. А судя по тому, в каком состоянии был лысый, он бы легко это сделал и, возможно, не единожды.

Уже подходя к своему дому, Наташа вспомнила о назначенной встрече с Лактионовым и, вздохнув, свернула направо. Час ночи – Лактионов, конечно же, давно уехал, но ей все же хотелось проверить и убедиться, что это действительно так – кто знает, ведь он был человеком упрямым – мог и дождаться. Но за углом дома «омеги», разумеется, не было, и Наташа почувствовала легкое разочарование – теперь она так ничего и не узнает.

Поединок благородного и не очень рыцарей отменяется.

Она попыталась понять, не вызвано ли разочарование еще чем-нибудь другим, но тут же бросила это занятие – голова была совершенно пуста и накрепко заперта для каких-либо логических рассуждений, и к горлу постоянно подкатывала легкая тошнота, поэтому Наташа выбросила сигарету, не выкурив и половины. Перед глазами у нее все время стояло оскаленное лицо Сэша, его безумные глаза, в которых смешалось столько эмоций одновременно, что их выражение походило на густой суп, – вот это было реальное зло – то самое, которое она знала, в которое верила, и с этим злом, как ни нелепо это звучит, сталкиваться было лучше, потому что она знала, как с ним бороться. Минус на минус дает плюс. Если тебя ударили по щеке, врежь в ответ или очень быстро убегай, чтобы вовсе не остаться без головы. Того же, что происходило на дороге, она не понимала, и это было страшно. Неизвестное страшнее, чем то, о чем знаешь, и Наташа всегда считала, что удар из-за угла хуже ножа, направленного в грудь.

Подходя к подъезду, она посмотрела на «Вершину Мира» – темно – любящий и беспокоящийся муж уже дрыхнет, либо еще вовсе не приходил – печальная «копейка», стоявшая на своем обычном месте, еще ничего не означала. Наташа повернулась, чтобы взглянуть на дорогу – коварную асфальтовую змею, затаившуюся в темноте среди платанов – и заметила у обочины смутные очертания машины. Очевидно, в машине ее тоже увидели, потому что едва Наташин взгляд упал на нее, как дважды приветственно мигнули передние фары, короткими вспышками озарив блестящий капот знакомой «омеги».

Лактионов все еще ждал ее.

Наташа почувствовала одновременно и радость, и раздражение, и недоумение. Ей было приятно, что важный, столько мнящий о себе и совершенно нахальный человек, которым являлся Игорь, потратил немало времени, чтобы дождаться ее, но почему «омега» стоит на дороге, когда Наташа совершенно точно определила место их встречи? На этой ужасной дороге… Значит, Надя все таки дала ему адрес, потому что машина стоит в аккурат напротив ее подъезда. Ладно, черт с ними, хоть будет кому пожаловаться – хоть Лактионов и порядочная сволочь, но он, во всяком случае, умеет слушать других, в отличие от Паши, который умеет слушать только самого себя.

Наташа неторопливо пересекла двор и, не доходя нескольких шагов до машины, остановилась на узкой ленте тротуара, продолжая уже нервно потирать ноющее запястье. Даже с такого маленького расстояния она с трудом различала силуэт «омеги», походившей на какую-то призрачную карету.

Рискни душой, приди в мои объятья, и мы на бал помчимся бестелесых, откуда вряд ли сможешь ты вернуться…

Из машины никто не вышел.

Постояв несколько минут и так и не дождавшись щелчка открываемой дверцы и знакомого голоса, Наташа недоуменно огляделась, потом наклонилась, пытаясь что-нибудь разглядеть за темными стеклами. Фары мигали, значит, Игорь Иннокентьевич должен быть там, зачем же он тянет время? Не похоже на него.

Она подошла к машине вплотную, наклонилась и постучала согнутым пальцем в закрытое окно.

– Игорь! Игорь! Ты что, заснул?!

Ответом ей был только легкий шелест ветра в густых платановых кронах. Наташа нервно передернула плечами и снова огляделась, потом прижалась лицом к прохладному стеклу, пытаясь разглядеть салон «омеги». Внутри было достаточно темно, но она увидела на месте водителя откинувшуюся на спинку кресла человеческую фигуру. Так и есть, спит.

Наташа неуверенно оглянулась на «Вершину Мира», потом, ведя рукой по гладкой поверхности «омеги», прошла вперед, и спустилась на дорогу, чтобы обойти машину спереди. Металл приятно скользил под пальцами, чуть теплый, гладкий, без единого изъяна.

Когда она оказалась точно перед «омегой», фары вдруг снова вспыхнули, ослепив ее. Вскрикнув от неожиданности, Наташа вскинула руку к глазам, зажмурившись от яркого света.

– Игорь! Выключи! Что за дурацкие шутки?!

Фары тут же погасли, и она услышала легкое жужжание опускающегося стекла. Наташа убрала руку, раздраженно моргая, но не увидела ничего, кроме танцующих в темноте белых бликов. Она двинулась вперед, шаря перед собой вытянутой рукой, но наткнулась на машину.

– Спасибо большое, теперь я ничего не вижу! Твое эффектное появление удалось, доволен?! Я понимаю, что ты злишься, но я не виновата! Где ты, выходи, я ничего не вижу! Игорь!

Она услышала легкий щелчок, когда стекло опустилось до конца, потом последовала короткая тишина, а затем жужжанье возобновилось – теперь стекло ползло вверх. Сбитая с толку, чувствуя легкую тревогу, Наташа попятилась, продолжая моргать, и мельтешащие блики исчезали один за другим.

– Игорь! Перестань валять дурака! Взрослый человек, а туда же! Я…

Ее слова прервал рев заработавшего мотора, и она услышала, как машина медленно тронулась с места. В следующее мгновение Наташа почувствовала легкий толчок выше колен и испуганно отшатнулась.

– Игорь! Спятил что ли?!

«Омега» продолжала ехать вперед. Она снова толкнула Наташу – на этот раз гораздо сильнее, и та чуть не упала. С трудом устояв на ногах, Наташа метнулась в сторону от дороги, за бордюр, но там, где должно было быть пустое пространство, вдруг оказалось что-то упругое, вибрирующее, словно от страшного напряжения, как чьи-то натянутые в нечеловеческом усилии мускулы, и она врезалась в это что-то, наполовину продавив его своим телом, а потом упругая стена сократилась и отшвырнула ее назад, под колеса.

Упав на колени, Наташа перекатилась на спину, потом на бок и больно стукнулась носом о противоположный бордюр. Сзади взвизгнули тормоза «омеги», двигатель на мгновение утих, потом снова заработал – машина разворачивалась. Поскуливая от ужаса, Наташа вскочила, уронив сумку и, взмахнув руками, бросилась за бордюр, но и тут ее встретила та же упругая стена – приняла в себя, потом сжалась и отбросила назад, словно отпущенная резинка камешек, и тотчас что-то сзади ударило Наташу, подбросило, и она, оглушенная болью, упала на что-то гладкое, голова дернулась, раздался легкий хруст, и Наташа с ужасом поняла, что это хрустит ее собственная шея.

На секунду все затихло, и Наташа, лежа на спине, тупо смотрела на далекие равнодушные точки звезд, пытаясь набрать в судорожно сжавшиеся легкие хоть немного воздуха. А потом снова раздался рокот двигателя, гладкая поверхность, на которой она лежала, дернулась и начала выскальзывать из-под нее, небо поехало куда-то вперед, и, сообразив, что лежит на капоте «омеги», Наташа попыталась приподняться, безуспешно возя руками по теплому подрагивающему металлу, но в этот момент машина дернулась сильнее, резко остановилась, и Наташа по инерции скатилась с капота. Удар об асфальт был таким сильным, что она снова вскрикнула, кроме того, в предплечье ей вонзилось что-то острое, скорее всего стеклянный осколок – вонзилось глубоко, и рука мгновенно стала тепло-влажной (кровь, сколько крови; я хорошо изучила свою кровь за последнее время).

Попалась! Попалась!

Веришь ли ты в меня?!

А я в тебя верю! Теперь ты присоединишься…

Ты все-таки вернулась…

Все вокруг казалось было пропитано торжеством, искрилось им, оно буквально потрескивало, словно статическое электричество. Дорога приветствовала ее. Она дождалась. Она поймала ее. И мотор «омеги» рычал сзади, словно натасканный пес-людоед. Что же Лактионов, значит, он… как он ловко ее сюда заманил!

Наташа со стоном попыталась подняться, не переставая суматошно дергать ногами, словно опрокинутый на спину жук – они, несмотря на сильную боль в ушибленных бедрах, начали двигаться, как только она упала, колотя по асфальту – ноги соображали быстрее, чем мозг, они хотели бежать, они хотели жить. Сзади зашуршали колеса, и этот, такой обычный, такой безобидный звук подбросил ее, и она побежала – вначале по-крабьи, цепляясь непослушными руками за асфальт, потом, выпрямившись в резком рывке, помчалась вперед, по коридору, в который превратилась дорога, а сзади, набирая скорость, неслась машина с потушенными фарами, гоня ее в темноту, к смерти.