Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

Когда Наташа взяла листок в руки, сердце у нее вдруготчаянно забилось. В памяти всплыли черные заштрихованные глазницы бородатого мужчины на старом рисунке, темная притягательность одного из найденных в сундуке полотен, и где-то в мозгу сладко заныло. Волшебное предвкушение кошмара, шепчущее шелково и страшно. Она не смотрела на деда, но чувствовала его пронзительный и липкий взгляд – словно назойливая муха ползала по лицу. Дмитрий Алексеевич давно бы уже мог сбежать из комнаты, он наверняка догадался, зачем Наташа пришла на самом деле, но отчего-то он не уходил, ждал. Молчал. Она поднесла листок к глазам.

…рожден будешь рядом со мною, а каким образом случится сие, мне не ведомо. Подобно мне увидишь ты чертоги тьмы и станешь клети для келет мастерить, для истинно порочных… пойдешь за любезною тению искусства своего, но окажешься ты не счастливым божеством, а… глубинах, и всякие нечистоты станут тебе приятны… можно без корысти, поскольку никто не хочет садить дуба без надежды отдыхать в тени его. Желая жить в памяти потомства и играть с келет беспрепятственно, не установил я предел желаний своих и далее… не простирал взора. Не качай с усмешкою головою над рассуждениями моими… сила твоя изряднее моей, но верно, еще не ведомо тебе, что келет питают друг друга и в единый сливаясь… возрастает в силе своей… хитры и прожорливы…жизнь тела им сложнее жизни разума нашего… полотна – их клети и люди – их клети… одно и то же, только живут…бунтуют против сего заключения, но даже на свободе мнимой своей не найдут они ни спокойствия, ни наслаждения, только будут тянуться к замкнутому, дабы обрести свободу еще большую и снова замкнуться… как картина… шую свободу, подобно породившим их людям, которые не остановятся, не достигнув края, предела…в алчности тела и разума своего… и ты будешь идти… разу увидишь свой путь… лучше предай себя смер…

… могу… все равно сильнее… путь, ведущий в… и боги, и дьяволы лишь часть чел…

… он не родился, помните о нем… храните картины мои… по ним сверяйте… я оставил… рядом со мной…

Наташа опустила руку с листком и положила его поверх россыпи писем. Неожиданно на нее навалились страшная усталость и странное мертвое равнодушие с легкой примесью горечи. Когда она пришла сюда, ей хотелось разнести дом на куски, но сейчас Наташа ничего не чувствовала – все не просто улеглось – замерзло – и на деда она взглянула спокойно и небрежно, словно на скомканный клочок бумаги.

– Она продала все, что у нее осталось, и вернулась в Петербург вместе с дочерью Катей и картинами, – прошелестел голос Дмитрия Алексеевича. Он натянул на себя одеяло до подбородка и теперь сидел на разворошенной кровати сгорбившись и как-то удивительно съежившись – комок дряблой кожи, обмотанный выцветшей тканью пижамы. – Катя выросла, вышла замуж. Ее муж был военным. Они вернулись в Крым. Вместе с картинами. Многие в нашем роду разъезжались по другим городам, даже по странам, но тот, кто все знал, во все верил и хранил картины, всегда жил в Крыму. Следил за дорогой. Всегда кто-то был. Нельзя было сбежать… все равно возвращались… Мой прадед, моя мать, я, твой отец… потом мы собирались… когда Светка подрастет, мозги появятся… а она вон какую свинью нам подложила… тебя… и Петька из-за нее помер… Срок…ага, срок подошел… Картин было больше, но мы многие продали – их брали – недорого, но брали, а нам нужны были деньги…

Слушая его, Наташа одну за другой разворачивала картины. Все та же мрачная сила… но одна из картин была странной. Несколько минут она внимательно смотрела на портрет маленькой девочки – тусклый, невыразительный, безжизненный. Единственная из картин, не являвшаяся сгустком отрицательных эмоций, иллюстрацией какого-то порока – это был просто плохой рисунок, хотя создала его рука мастера. Наташа внезапно поняла – Неволин великолепно умел изображать человеческое зло, но рисовать то, что абстрактно именуют добром, было ему не по силам.

– … думал, что все обойдется… ты рисовала очень похоже, но без той силы… а потом ты вышла за этого дурака и поселилась прямо напротив дороги! Ты представляешь, каково мне было?! А когда ты принесла тот рисунок…

Наташа прижала ладонь здоровой руки ко лбу, потом заглянула в сундук. Засмеялась сухо и невесело и вытащила из него потрепанную старую книжку.

– Вот значит где ты спрятал Акутагаву?! Мне следовало догадаться! – она положила книгу на колени и собрала все письма. – Почему ты молчал, деда Дима?! Почему ты ничего мне не рассказал?! Ты хоть понимаешь, что ты наделал?!

– Рассказать?! – взвизгнул дед из-под одеяла. – И что?! Ты бы поверила?!

– Если бы ткнул носом в одну из картин – поверила бы!

– Конечно! И ты бы кинулась рисовать. И сейчас ты кинешься рисовать. Будешь наслаждаться тем, что умеешь! Ты же вся в него! Денег сделаешь… А кто-то испортит хоть одну из твоих картин… сама где-то ошибешься… Ты представляешь, что будет?! Ты хотя бы…

– А ты представляешь, дедушка, – Наташа встала и подошла к кровати, неотрывно глядя в блеклые широко раскрытые глаза за стеклами очков, – ты представляешь, что, если бы я узнала все гораздо раньше, три человека были бы сейчас живы! – она поднесла к его отпрянувшему лицу три жестко расставленных пальца. – Три! И еще один не сидел бы сейчас в дурдоме! Ты понимаешь, что это значит?! Почему тебе так на всех наплевать, старый ты трус?!! И те люди, которые погибли на дороге… может, кто-нибудь из них был бы сейчас тоже жив, если бы я начала рисовать раньше, если бы я… – Наташа судорожно сглотнула, опустила руку и устало добавила: – Не знаю, что там случилось на самом деле, но я, кажется, знаю, как это исправить.

– Нет, – лицо Дмитрия Алексеевича дернулось и губы затряслись, но голос был вкрадчивым, увещевающим и безумным, – нет-нет, Наташенька, милая, нет, не надо. Прошло столько лет, ты не сможешь… а вдруг ты сделаешь что-то, что-то, – он глухо откашлялся в одеяло. – Он вон чего наделал, а ты… с твоей-то… ты можешь все погубить. Пусть будет, как будет – на мой век, на твой век нам ничего не сделается… А потом пусть живут, как хотят, они…

– Да ты что? Деда Дима, ты что?! – Наташа отступила на шаг, глядя на него с ужасом и презрением. – Так ты не себя хранил, не меня – ее?! Она тебе нравится?! Там людей… а тебя это устраивает?! Ты спятил – да, конечно, только так!

– Пошла вон, гадюка! – зашипел Дмитрий Алексеевич, и его челюсть с остатками зубов мелко задергалась. – Ведьма! Жалеть я их должен, да?! А кто меня жалел?! Кто меня?!.. Я на двух войнах был, в лагере был, жена… бабка твоя со штабистом… сорок четыре года на государство родимое отышачил… И что?! Что я теперь имею?! Шесть дырок в шкуре, два осколка в спине, кучу болячек… да пенсия еще эта… Что мне пенсия эта?! Плевок ежемесячный от государства родимого, хрен разберешь какого! На что этого хватит – в магазин сходить два раза в месяц?! Жили, жили – нет, началось – перестройка-пересадка… спустили страну в сортир… раньше били… теперь еще и ноги вытирают, жируют на горбе… Пусть лучше дохнут! Накупили тачек себе – ишь, богатенькие! А на какие, спрашивается?! На мои же!.. Так пусть дохнут! Все дохнут! Все меня устраивает!

– Да, нашему государству на нас наплевать, – тихо сказала Наташа и отвернулась. – Ну и что это – месть? Ты думаешь, ты государству отомстишь таким образом? Ты же нам всем мстишь. Ты думаешь, от этого лучше кому-то стало? Тебе лучше стало? И сын твой там умер – тебе лучше стало от этого? А Надя? А Игорь? Они в чем виноваты? Все те люди – в чем они виноваты? Ты гнилье! Ты не человек, давно уже не человек – ты гнилье! Мне жаль, что ты мой дед. Мне жаль.

Она осторожно сложила письма и записку Андрея Неволина в пакетик, забрала книжку и взяла свою сумку. Дмитрий Алексеевич тихо и часто дышал за ее спиной. Наташа перекинула ремень сумки через плечо, открыла ее и повернулась к деду.

– Ты ведь понял, зачем я вначале пришла к тебе? – спросила она равнодушно. – Ты ведь понял, правда?

Ее рука протянулась и положила Дмитрию Алексеевичу на кровать два простых и безобидных предмета. Белый лист бумаги и карандаш.

Охнув, дед с неожиданным проворством перекатился по кровати и прижался к стене, глядя на бумагу с диким ужасом, точно это был клубок разъяренных змей. Наташа сухо рассмеялась, но тут же замолчала – в смехе прозвучало нечто, напугавшее ее, – наслаждение чужим испугом, наслаждение собственной властью – то, о чем предупреждали и Надя, и Анна Неволина, и сам Неволин.

… и нет превыше его…

Не растворись в своих картинах.

– Не бойся деда Дима, – она отвела глаза, чтобы не видеть его лица. – Я ничего тебе не сделаю. Но это, – Наташа постучала согнутым указательным пальцем по бумаге, потом подтолкнула на нее карандаш, – это останется здесь. Смотри и помни – я всегда могу вернуться.

Наташа взглянула на лежащие на полу картины, нагнулась и подняла один из кусков оберточной ткани.

– Может, ты сошел с ума из-за этих картин и страха своего, и жизнь тебя била достаточно… может… может, тебя и пожалеть надо, но что-то не могу я. Вот ты. А вот твоя комната. Живи, деда Дима, – сказала она так, словно произнесла грязное ругательство. – Живи.

Выходя из комнаты, Наташа нажала на выключатель, и в комнату плеснулась темнота, наполнила ее доверху, утопив в себе и разбросанные по полу картины, и застывшего на кровати Дмитрия Алексеевича, и чистый лист бумаги, и косо лежащий поверх карандаш.

* * *

На улице было жарко, но правая рука совершенно замерзла, словно одевшись ледяной перчаткой, и Наташа по-зимнему дышала на нее, поднеся ко рту. От пальцев резко пахло табаком. Этот запах ей всегда не очень нравился, но сейчас он был таким приятным, реальным, и она цеплялась за него – сигареты были постоянной частью ее существа уже много лет. Раз от ее пальцев пахнет табаком, значит она – это она, а не кто-то другой. А раз она – это она, значит нужно собраться с мыслями и прийти в себя. Нет мистики, нет – есть лишь определенные фрагменты человеческой сути, собранные в одном месте – это так же реально, как кучка ногтей или пучок волос, или, извиняюсь… Нет, нужно собраться, она уже утратила контроль не только над разумом, но и над поступками и чувствами – они словно жили сами по себе, находясь в постоянной борьбе и вытесняя друг друга. Только что Наташа горит в ярости, а спустя минуту ей становится скучно и хочется лечь спать, а потом она вдруг пускается в прогулку по городу глубокой ночью, а потом всю важность узнанного вытесняет хихиканье над неожиданно всплывшем в памяти старым анекдотом, потом возвращается острая боль из-за смерти Нади, а потом Наташа садится на скамейку на остановке и начинает листать книгу Акутагавы.

Нужный рассказ – «Муки ада» – она нашла сразу – страницы здесь были сильно истрепаны, с загнутыми уголками. Закусив верхнюю губу, Наташа несколько раз внимательно перечитала мрачную историю о японском мастере-художнике Есихидэ, нарисовавшем страшные ширмы с изображением мук ада, причем одну из сцен он смог изобразить только после того, как у него на глазах была сожжена его собственная дочь.

В последний раз перевернув последнюю страницу рассказа, Наташа зажмурилась, словно в темноте было не так страшно и больно, словно в темноте было уютней.

«Это такое нечеловеческое искусство, что, когда глядишь на картину, в ушах сам собой раздается страшный вопль. Можно сказать, этот ад на картине – тот самый ад, куда предстояло попасть и самому Есихидэ…»?

Не удивительно, что Дмитрий Алексеевич спрятал от нее книгу. Рассказ мог подтолкнуть ее к разгадке – многим мог подтолкнуть – и подтолкнул. Акутагава закончил его в 1918 году и, конечно, вряд ли когда-нибудь слышал о печальной и жуткой судьбе русского художника, но его Есихидэ и Андрей Неволин были удивительно похожи – и по мастерству, и по всепоглощающей любви к своему искусству, и по самомнению.

Наташа отложила книгу, достала письма, некоторое время смотрела на них, потом бросила поверх книги и уставилась вдаль – через пустую улицу, через витрины, мимо сонно мигающих оранжевым светофоров – где-то там, за этими улицами, витринами и светофорами лежала дорога. А раньше там стояла мастерская… Это было очень давно, но и тогда о Наташе уже знали, хоть и сидит она сейчас на скамейке в центре города два века спустя.

Надя, хочешь я расскажу тебе одну сказку? Ты знаешь из нее пару фраз, а я расскажу тебе ее целиком. Это страшная сказка, но почему-то она произошла и происходит на самом деле. А я бы так хотела, чтобы она просто была записана в какой-нибудь книжке, которую после прочтения можно просто закрыть и поставить на полку. Как жаль, что это не так.

Один человек, Надя, был художником. Мастером. И он так рисовал, что мог переносить на свои картины из людей все самое дурное, что в них таилось, – все их пороки, которые он называл келет. И эти келет продолжали жить в картинах – жить и ждать своей свободы. А если их выпускали, то они возвращались к своему хозяину, но уже изменившись, став сильнее, и с людьми, к которым они возвращались, происходили ужасные вещи.

Но человек этот, Надя, возомнил себя богом. Творцом. Дарителем новой жизни. Властелином. И эта власть, это очарование поглотило его. Он задумал картину, в которой решил запереть не один человеческий порок, а множество их – десятки, может даже сотни – не знаю. Какая-то адская дорога… огонь… гибнущие в страшных мучениях люди… чудовища… Если я правильно поняла все письма Анны, если я правильно поняла самого Неволина, то большую часть этих келет он замуровал именно в эту дорогу – он ходит по дороге, а значит по келет – в знак полной своей власти над ними. Но что-то пошло не так, и вместо того, чтобы врисовать жизнь в свою картину, он картину переместил в жизнь. И появилась дорога.

Поскольку для своей картины Неволин взял те пороки, чьи хозяева уже были мертвы – этим келет некуда было деться. Кроме того, Неволин все же был очень силен. Келет слились воедино и стали дорогой. Не той дорогой, которую можно потрогать – не земляной, не каменной, а некой абстрактной дорогой, которой должны были быть на картине. Они были на свободе и все же были заперты. Поэтому и росли они только по длине дороги – или вперед, или назад, ведь Неволин наметил границы ширины дороги, но ограничений в длине у нее не было. Они могут убивать, чтобы расти, чтобы получать силы, но они все равно пока всего лишь дорога. И были дорогой, прикрытой реальной тропинкой. Потом вокруг тропинки выросли дома, тропинку примяли асфальтом. И теперь наша земная дорога стала для келет руслом. Две дороги превратились в одну. Значение движения. Дорогу можно назвать дорогой, пока по ней ходят или ездят. Тогда она жива.

Я не знаю, Надя, что точно произошло тогда в мастерской и как это произошло, но все погибли тогда – и Неволин, и Александра, и гости – уж не были ли это те самые Лиза с мужем? Они погибли, Надя, дав дороге первую пищу – свои пороки. Ведь людей без недостатков не существует, ты же знаешь, Надя. Большие или маленькие пороки у нас есть всегда. Вот ими и питается эта дорога. Вот поэтому и начала она так стремительно расти и убивать, когда появились машины. Я не знаю почему, но ей нужно, чтобы тело обязательно повреждалось. Неволин написал, что для келет и люди, и картины – клетки – одно и то же. Повредишь картину – и порок сбежит. Повредишь безвозвратно человеческое тело – и он сбежит тоже. Какой-то особый факт смерти. Тут ты была права, Надя. Поэтому, я очень хочу верить, что тебя нет в этой дороге.

Она еще не так уж сильна, Надя. Каждое убийство, каждая попытка отнимают у нее много сил. Шаг вперед, полшага назад. Еще есть возможность поймать ее, запереть… Но когда она станет больше, я не представляю себе, что будет. Неволин что-то написал об этом, но я не поняла. Не поняла, Надя.

Наташа провела пальцами по глазам, потом посмотрела на запястье. Полчетвертого ночи, и она в центре города, очень далеко от дома – без надежд, без разума и без денег.

Все же она вытащила кошелек – проверить. Но нет, денег и вправду не было, только две монетки по десять копеек, на которое единственно что можно сделать – это позвонить.

Наташа встала, нашла взглядом телефонную будку и направилась к ней неторопливым шагом, и слабо освещенная улица двинулась ей навстречу, подрагивая в такт движению. Мимо на угрожающей скорости промчалась новенькая иномарка, лихо вписалась в поворот, визгнув шинами по асфальту, и издала пронзительный длинный гудок, который можно было примерно понять, как «Девушка! А что это вы тут делаете совсем одна?! Поехали кататься!» Но Наташа, которая не столько шла, сколько рассеянно перемещалась в ночи, плыла сквозь нее и одновременно сквозь хаос собственных мыслей, веселого взвизга клаксона не услышала. Она подошла к телефону-автомату, сняла тяжелую трубку и набрала номер собственной квартиры. И только когда раздался первый тягучий гудок, Наташа вспомнила, что разбила телефон после разговора со Светой, и звонить, собственно говоря, теперь уже некуда. Но только она хотела повесить трубку, как та вдруг ожила, и зазвенели, провалившись, монетки.

– Да! Кто это?! – закричал Слава где-то далеко. – Кто это?! Это квартира Рожнова! Говорите!

Наташа нахмурилась, потом вспомнила, что Рожнов – фамилия ее мужа. Выходя замуж, она оставила свою, и Паша к этому отнесся хоть и скептически, но ровно.

– Слава, – шепнула она в трубку. – Слава.

– Наташка, ты?! Твою… Ты где?! Ты вообще соображаешь, что…

– Слава, – повторила она, прижавшись щекой к холодному металлу. – Слава, мне так плохо!

– Где ты? – голос Славы изменился, в нем появилась тревога. – Что случилось?

– Я на Восстания. Слава, мне нужна твоя помощь.

– Да, нужна. А также помощь ментов и санитаров, потому что когда я до тебя доберусь, то мокрого места не оставлю!

– Я сейчас просто сойду с ума, я не могу, – Наташа почувствовала, что начинает не говорить, а жалобно скулить. – Слава, ты мне поможешь? Я одна не справлюсь.

– Помогу, – буркнул Слава сердито. – Где ты конкретно находишься? Восстания – улица длинная.

– Нахожусь?! – Наташа хихикнула. – Я не нахожусь. По-моему, я как раз-таки потерялась!

– Наташ, я сейчас за тобой приеду. Скажи мне, где ты!

– На троллейбусной остановке. Там скамейка. Я на ней сидела, и сейчас опять пойду и сяду на нее. Там светло и можно…

Она запнулась, поняв, что последние два предложения сказала бившимся вдалеке коротким гудкам – Слава уже отключился, уже ушел. Ох, и влетит же ей от Славы! Бедный парень, она его совсем задергала.

А как же Паша. Не хочешь ли ты и его пожалеть. Он-то разве в чем-то виноват? Это жизнь… жизнь такая.

Наташа вернулась к скамейке, села и закурила, глядя на звезды, затянутые легкой вуалью облаков. Облаков было много, они медленно ползли откуда-то с юга – может быть, скоро все-таки пойдет дождь, прибьет пыль, и, хоть и ненадолго, станет свежо. Дождь все смоет. Все.

Спустя пятнадцать минут к остановке подлетел, дребезжа всеми составными частями, старенький «пассат», и из него выскочил Слава, вся одежда которого состояла из помятых брюк.

– Сидим, да?! – спросил он свирепо. – Молодец! Все, поехали!

– Слава, – произнесла Наташа, вставая и поправляя на плече сумку. Неожиданно она качнулась вперед и прижалась к нему, обхватив одной рукой. Слава растерянно обнял ее, потом приподнял ее голову за подбородок и посмотрел на искаженное, несчастное лицо.

– Да что случилось?! Ты из-за Нади, да?

– Славка, прости меня!

– Да ерунда, чего там!

– Мне придется тебе такое рассказать…

– Давай-ка поедем, лапа, домой – там рассказывай хоть до утра. Спать мне уже все равно, чувствую, сегодня не светит, так что…

– Ты теплый, – вдруг непоследовательно заметила Наташа, прижимаясь лицом к его груди. Слава обнял ее крепче, и от этого ей вдруг стало как-то удивительно спокойно, мысли перестали метаться в голове, и все сделалось четким и ясным. Да, ей придется рассказать обо всем Славе, но согласится ли он ей после этого помочь – неизвестно. Но нужно, чтобы Слава был рядом. Все время был рядом. Иначе она просто сойдет с ума. Неожиданно Наташе стало стыдно, будто она потянулась к чужому кошельку.

– Замерзла? Вроде жара такая… А ты часом не заболела ли?

– Э, народ, ну мы едем или где?! – в открытую дверь высунулся сонный водитель. Слава махнул на него рукой, точно отгонял муху.

– Да, едем, едем! Все, Натаха, полезай!

На заднем сиденье было удивительно уютно, хотелось свернуться калачиком, прижавшись к чьему-нибудь плечу и покачиваясь в такт движению машины, и слушать, как шуршат шины по асфальту и ревет мотор. Так приятно было ехать по обычной дороге, ничего не боясь… Но Наташа села прямо, плотно сжав колени и вцепившись пальцами в сумку, и, отвернувшись от всего, равнодушно смотрела в темное окно. Водитель включил «Мумия Тролля» и, барабаня пальцами по рулю, подтягивал:

– Ка-ак тебе па-авезло… у! Пам-пам-пам-пам-пам-пам… ма-аей не-эве-эсте!

Слушая его, Наташа ощутила жуткую зависть. Этот человек даже не подозревал, как он счастлив сейчас по сравнению с ней. На мгновение она подумала, что могла бы обменять все свои знания, весь талант, всю свою значимость на простую возможность беззаботно подпевать чьей-то песенке и не думать о том, как много теперь от нее зависит и что еще может случиться.

Машину тряхнуло, Наташу подбросило, она сильно стукнулась загипсованной рукой о Славку и взвыла: рука вдруг, словно проснувшись, остро отреагировала на удар, и где-то под гипсом зазмеились тонкие огненные струйки.

– Ой, прости, – сказал Слава, хотя совершенно ни в чем не был виноват. Наташа молча положила голову ему на плечо. Он просунул руку между спинкой сиденья и ее спиной и обнял, надежно придерживая. – Давай, держись, сейчас приедем – пойдешь баиньки.

– Славка, как хорошо, что ты остался сегодня, – пробормотала Наташа. – Как хорошо, что ты приехал за мной. У меня же теперь совсем никого нет.

– Совести у тебя нет, в первую очередь! – заметил Слава холодно. – Я проснулся – в доме темень, никого нет – это в три-то часа ночи! Чуть с ума не сошел, понять не мог, куда ты подевалась! Надька… теперь эта еще пропала! Думать же нужно! Хотя бы иногда! Можно было разбудить, сказать, записку оставить, наконец!

– И ты бы поехал со мной, – отозвалась Наташа. – Слава, ты очень хороший, но ты мне там бы все испортил. Ты и сам это поймешь, когда я тебе все расскажу.

– Ты вовремя позвонила. Я ждал, ждал, уже собрался уходить на поиски, знакомого одного напряг тебя искать – у него машина…

– Я думала, телефон разбился.

– Да нет, работает, я в нем поковырялся немного… Слышь, друг, сигаретку не отломишь?

– На! – сказал водитель не оборачиваясь и протянул ему пачку вместе с зажигалкой. – Завтра мы иде-о-ом… па-пам… тратить все твои-и…де-эньги!

– Скоро приедем, – пробормотал Слава и зевнул. – Скоро…

Наташа закрыла глаза, чувствуя, как он рассеянно гладит ее по волосам, и за всю дорогу больше не проронила ни слова.

* * *

– Теперь… что ты скажешь? – спросила Наташа охрипшим от долгого рассказа голосом.

Она прислонилась к застекленной балконной двери и смотрела на платаны, которые сегодня казались отчего-то потрепанными – стояли угрюмые, свесив в неподвижный утренний воздух желто-зеленые листья. Небо, неряшливо усыпанное клочьями облаков, еще хмуро серело, не торопясь окрашиваться в обычную яркую и чистую летнюю лазурь. Утро уже наступило, но ночь еще бродила где-то рядом, подбирая забытые тени и звезды.

В квартире не горела ни одна лампа, но света с улицы еще не хватало, чтобы разогнать полумрак, и все предметы казались бесцветными и угловатыми. Прочтя письма, Слава выключил торшер и теперь сидел на диване, откинувшись на спинку, ждал чего-то, но Наташа не знала, чего именно. Она не смотрела на него. Ей было страшно.

– Что ты теперь скажешь? – вопрос, споткнувшись о молчание, снова повис в воздухе. – Слава?!

– А что ты хочешь услышать? – хрипло отозвался Слава, и Наташа, вздрогнув, обернулась и посмотрела на него. – Да, все зависит от того, что ты хочешь услышать.

Он выпрямился, скрипнув диванными пружинами, прижал ладони к голове и несколько раз подергал ее, точно проверяя, хорошо ли она прикреплена к шее. Усмехнулся.

– Ты так спрашиваешь, точно от моего ответа зависит – окажется все это правдой или нет, – Слава провел ладонями по лицу, потер глаза. – Нет, Наташ, я не могу сказать, что я верю в это – согласись, все слишком фантастично, чтобы можно было поверить, когда на тебя вот так вот это обрушили. Но я и не могу сказать, что не верю. Надька, конечно, была большой фантазеркой, но вот ты этим качеством, насколько мне известно, никогда не отличалась. Так что… что-то среднее. Тебя устроит?

– Слава, если б я знала, чем все…

– Вот чего никогда не любил, так это оправданий, – перебил ее Слава резко и встал. – Чего теперь-то… когда все уже сделано. Все хороши были, Наташ, все. Ты знаешь, Надя ведь показывала мне те твои рисунки. Честно скажу, мне было не по себе. Такое странное ощущение, знаешь… холодное какое-то, липкое… бр-р! – он передернул плечами и закурил, и от маленького красного огонька сигареты в комнате вдруг стало как-то удивительно уютно. – И если ты говоришь, что те рисунки были пустяками… то не хотел бы я увидеть твои последние работы… особенно, портрет этого… Толя его зовут, да? Бедняга! Теперь-то понятно, чего ты в обморок хлопнулась – ведь ты, получается, человека убила. Вместе с Пашкой. Ты не виновата – я ни в коем случае тебя не обвиняю, но, согласись – это так. И если все это действительно правда… я уж и не знаю, что тебе посоветовать.

– Слава, мне нужна твоя помощь, – Наташа отвернулась и снова начала смотреть на улицу.

– Хорошо, – произнес сзади спокойный голос. – Но как я могу тут помочь? Я же не художник. Не колдун, в конце концов.

– Ты мне поможешь? – переспросила она дрожащим голосом, предвещающим скорое и совершенное расстройство чувств, сопровождающееся обильным плачем. – Правда? После того, что я тебе сделала?..

– А ты мне что-то сделала? – откровенно изумился Слава.

Наташа мотнула головой, дернула на себя балконную дверь и выскочила на Вершину Мира, в теплый и горьковатый утренний воздух. Судорожно и жадно втягивая его в себя, она облокотилась о перила здоровой рукой и вдруг вспомнила, как давным-давно на этом самом месте стояла Надя, нагнувшись и по-детски прижавшись к перилам подбородком – Надя в светлом костюме, циничная и веселая, с «усами» от томатного сока над верхней губой.

Мало ли, вдруг ты станешь вторым Тицианом или Рафаэлем.

Вторым Неволиным я стала!

Видение было таким ярким, что Наташа даже почувствовала терпковатый запах любимых духов подруги и согнулась, точно получила удар в живот. Только сейчас она с ужасающей ясностью поняла, что Нади действительно больше нет, что она никогда больше не придет на Вершину Мира, не будет рассказывать о своих телевизионных буднях, поддевать Наташу и больше не будет пить томатный сок, и вытирать «усы» над верхней губой, и смеяться, и выстукивать на перилах простенькие мотивчики своими кольцами… ничего этого не будет больше никогда, потому что Надя умерла.

– Я тебя убью! – пробормотала Наташа сквозь слезы и с яростью посмотрела на просветы выщербленного асфальта среди платанов. – Я вас всех там убью! И тебя, дед Андрей, я тоже убью! Я знаю, что ты там! Я теперь все знаю! Вы все у меня отняли, все, даже мою собственную жизнь отняли! Я вас не боюсь! Рыцари будут биться насмерть! Насмерть!

– Наташка, ты что?! – рука Славы осторожно легла на ее плечо. – Ты что делаешь?!

– Она смотрит, Славка, видишь?! Она смотрит на меня! Она боится! Знает, что я могу с ней разделаться! – Наташа протянула в сторону дороги руку со скрюченными пальцами, словно хотела скомкать пыльную асфальтовую ленту, раздавить ее. – Я ее, суку, ненавижу! Как я ее ненавижу, а! Мне даже сладко становится! Мне нужно сделать все быстрее, Славка, как можно быстрее, пока я так зла! В злости наша сила! И в ненависти! Что я с ней сделаю, что я с ней сделаю, Славка, я создам такое…

Слава резко и звонко ударил ее ладонью по щеке, Наташина голова мотнулась назад, и она, захлебнувшись словами, уставилась на него негодующе и растерянно. Горячая волна ненависти и боли на мгновение схлынула, и она увидела перед собой испуганного и расстроенного человека и вспомнила о том, что Славе сейчас не легче, чем ей.

– Успокоилась, все? – быстро и искательно спросил Слава и прижал ладонь к тому месту, которое только что ударил. – Ну, прости, лапа, прости, все. Не больно, не сильно больно?! Ну, что же ты?!

– С-спасибо, – выдавила Наташа и шмыгнула носом, – но ты, С-слава, все-таки совсем уже…я ж ничего…

– Держись, – сказал Слава и притянул ее к себе. – Так ведь и свихнуться можно – ты ведь сейчас все равно что на обрыве стоишь. Держись, не падай. Что ж я буду делать… один?

Он наклонился и прижался лбом к ее лбу, а потом вдруг быстро скользнул по губам поцелуем – легким, ласковым, успокаивающим и теплым. Наташа на мгновение закрыла глаза, а когда открыла – Слава уже стоял в нескольких шагах от нее, облокотившись о перила, и внимательно смотрел в сторону дороги.

– Ты сказала, что знаешь, что нужно делать, – сказал он вопросительно. Наташа поморгала, точно ей в глаза попала пыль, облизнула губы и кивнула.

– Да, знаю. Пока я бродила по городу, то все продумала. Но одна я не справлюсь.

– Говори.

Наташа быстро изложила ему план действий. Слава выслушал внимательно и покачал головой.

– Если допустить, что… Ну, в общем, это очень опасно, Наташ. И не только для тебя – для многих. Если ты что-то сделаешь не так, может получиться не просто дорога, как у твоего пра-пра… в общем, деда. Может черт знает что получиться. Ты ведь не знаешь, что там теперь. Думаешь, ты справишься? Думаешь, это тебе по силам? Я понимаю, что ты хочешь отомстить, я и сам этого хочу, но тут нам нельзя ехать только на своих чувствах.

– Оставлять все как есть тоже нельзя. Бездействие – не лучший выход в данном случае. Может быть, ты не понял – она растет, и это может обернуться такой катастрофой…

Слава досадливо мотнул головой.

– Я спросил тебя не об этом. Ты сама как чувствуешь – сможешь справиться?

– Только при тех условиях, которые я тебе назвала.

– Условия будут, – Слава сморщился и потер лоб. – Елки! Голова раскалывается. Да, у меня есть знакомые и… я все устрою. Ручаюсь, пока ты будешь работать, никто по этой дороге не поедет. С пешеходами сложнее, но ничего, что-нибудь придумаем. Можно там поковыряться, снять кое-где асфальт для видимости работ…

– Лучше не надо – вдруг она догадается и покалечит кого-нибудь. Не знаю, что теперь у нее на уме.