Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

– Знаешь, Жор, ты, конечно, урод! И ржешь сверх меры постоянно. Но.... спасибо.

– А ну-ка быстро все мне рассказал, нерадивый ученик! – всполошился Георгий. – Прямо как-то совсем страшно делается старому покойному фельдшеру от таких речей!

Костя передал наставнику все события сегодняшнего дня, не скрыв и свою утреннюю вспышку гнева, и как-то стыдливо продемонстрировал трофеи, тут же свалив их на пол и задвинув ногами под кресло. Аня поставила бокал, подошла к окну и принялась разглядывать заснеженный спутанный палисадник, из которого доносились томные кошачьи песни.

– Зима, а им хоть бы хны! – рассеянно прокомментировал Георгий репертуар хвостатых исполнителей. – Прежде всего, скажу, что ситуацию с мортом ты не ухудшил. Ухудшить ее невозможно.

– Ффух! – Костя откинулся на спинку кресла. – А я уж подумал, что не только козла этого на тот свет отправил, но и Ленку с ее флинтом! Ну, в смысле, ускорил там чего-нибудь... Теперь мне немного полегчало.

– Ты меня второй раз за вечер удивляешь, – отметил наставник. – Подумать о ком-то кроме себя...

– Разве тебе не пора домой?

– Нет, мы только начали... Гляди! – Георгий кивнул в сторону окна, и Костя, узрев по другую сторону стекла, точно напротив лица Ани скошенную гримасничающую физиономию, одним прыжком оказался возле батареи и треснул по стеклу ладонью. Призрак зашипел и провалился куда-то в кусты.

– Восемь вечера, – наставник покачал головой. – Совсем оборзели! Кстати, приятель твой, художник, неплохой совет тебе дал. Да и эта, как ее... Инга – совет тоже ничего, хоть и подоплека гнусненькая. Не забывай – я тебя предупреждал. Флинт тебе не кукла. А вот то, что сегодня – это большой прогресс! Столько проблем сразу отвалилось! И вот что я тебе скажу – план изначально-то наверняка был, а вот то, что решилась она на это – тут возможно без тебя не обошлось. Сам ж говоришь – ободрял.

– Не так уж и ободрял. И вообще я бы придумал совсем другой план! – буркнул Костя. – Чудо, что все получилось!

– Это не чудо. Это везение.

– Да один х...

– Нет не один, – Георгий торжественно поднял указательный палец. – Везение – признак притирки хранителя к флинту. Как в семейной жизни.

– Я тебя сейчас в форточку выброшу!

– Когда хранитель начинает серьезно заниматься своим флинтом, приходит везение. И к флинту, и к хранителю. Даже к самым невезучим. В разной концентрации, конечно, – палец покачался перед денисовским носом, – и рассчитывать на него особо не следует. Но везение появляется. И проявляется порой в самых невозможных ситуациях. Твоему флинту давно не везло, это сразу заметно.

– Я бы не сказал, что серьезно занимаюсь своим флинтом.

– Да неужели. А "поводок" измерял сегодня?

Костя отмахнулся.

– Да не до того как-то было. И смысл?

– Ну, ты ж утром так переживал за него. И каждый вечер измеряешь раз по двадцать, не сомневаюсь.

– "Поводок"... – Костя, сгорбившись, свесил руки между коленей, сжимая и разжимая пальцы. – Что мне сейчас...

Он осекся, взглянув на ухмыляющееся лицо наставника, потом медленно повернул голову в сторону Ани, все еще стоявшей у окна. Резко встал и широкими шагами направился к дверному проему. Выйдя в коридор, Костя остановился, развернулся и бегом вернулся обратно. Подошел к Ане вплотную, повернулся спиной и снова зашагал к выходу, считая вслух. Через минуту прибежал обратно и начал все сначала.

– Не надоело? – осведомился Георгий, вытаскивая сигарету.

– Восемь! – крикнул Денисов, влетев в комнату и обрушившись на кресло. – Жорка, восемь! Восемь!

– Разорался, как ишак! – добродушно проворчал наставник. – Эка невидаль!

– Но как ты узнал?!

– Я ж твой наставник, олух!

– Удобно отвечать этой фразой на любые вопросы, – Костя взволнованно выскочил из кресла, описал по комнате круг, еще раз измерил "поводок" и плюхнулся обратно. – Но почему?! По какому принципу?!

– Это ты, сынок, уж сам разбирайся. У всех оно по разному.

– Но в любом случае, значит, пошло дело, а, Жор?! – Денисов хлопнул себя по коленям. – Пошло?!

– Пошло, – авторитетно кивнул покойный фельдшер.

– А ты говорил, я козел!..

– Я могу это повторить, если ты забыл.

– Восемь метров, а, восемь метров! – Костя, не удержавшись, снова вскочил и потряс наставника за плечо, отчего на лице того появилось страдальчески-терпеливое выражение, как у дедушки, которому докучает несмышленый внучек. – Конечно, не девять с половиной, как у Тимки, но все-таки восемь!

– Ты сейчас, главное, не расслабляйся, – посоветовал Георгий и встал, поправляя свое кимоно. – И не думай, что раз "поводок" начал удлиняться, то теперь это так и будет. Работать надо для этого. И не бесись, коли в ближайшее время он удлиняться не будет.

– Да я понял, понял!.. Елки, восемь метров!

– Ну, вижу, я могу идти, – подытожил Георгий. – Поздравляю с первым удлинением.

– Звучит как-то, – Костя пожал протянутую руку, – как-то... хм... Слушай, Руслан угрожал, что натравит на меня какого-то кукловода. Не знаешь, что он имел в виду?

– Ты думаешь, я знаком с каждой швалью в этом городе? – наставник фыркнул. – Без понятия. Может, знакомый из кукольного театра? Теперь-то какая разница?

– Ну, как-то очень уж весомо прозвучало. Будто киллер какой-то авторитетный.

– Ага, Арлекином всех мочит, – Георгий отмахнулся. – Угомонись уже. Флинт твой дома, в безопасности, разве что тварюка какая влезет, но ты ж с тварюкой быстро справишься. Так что отдыхай. Тебе это сейчас самое то. Проводи дедушку.

– Дедушку! – Денисов фыркнул, идя вслед за наставникам к дверям. – Слушай, ты сказал, что ситуацию с мортом нельзя ухудшить. А улучшить можно.

– Насколько мне известно, пока это не удавалось.

– Ну а если бы толпа хранителей накинулась?

– Толпа хранителей? Ха-ха!..

– Ну гипотетически... Ладно, неужели прям вообще никто, кроме времянщиков, не может убить морта.

– Почему, – Георгий поерошил свои и без того взъерошенные волосы. – Бегун может. Я сам видел.

– Бегун-то морта, небось, вместе с флинтом и хранителем укокошил? – усмехнулся Денисов. В глазах Георгия мелькнуло то же болезненное выражение, что и в прошлый раз, когда они говорили о бегунах, после чего он прикрыл веки и сделал небрежный жест.

– В любом случае, это не имеет никакого значения. Отдыхай. А домовика ищи, в который раз повторяю – был бы сейчас домовик, мог бы вообще уже спать давно!

– Да я до сих пор только одного и видел, и тот уже был занятый!

– Смотри по кустам внимательней.

– Уж и так смотрю, смотрю... – проворчал Костя, глядя на удаляющуюся спину наставника. Потом вернулся в гостиную. Аня сидела на стуле возле пианино и рассеянно смотрела на экран телевизора.

– Как мы их, а?! – Костя примостился на крышке пианино, поглядывая на своего флинта. – Но ты меня удивила. Что у тебя там в голове есть еще интересного?

– Не понимаю, как я на это решилась? – Лемешева покачала головой. – Я бы никогда не решилась. А если бы решилась, то ничего бы не вышло. Как так? У меня ведь никогда ничего не выходит.

– Либо ты просто раньше ни на что не решалась, – заметил Денисов.

– Словно кто-то был рядом...

– Что значит "кто-то"?!

–...и говорил, что все получится, потому что он точно это знает. Кто-то уверенный, но очень сердитый, – Аня хихикнула. – Сердитый злой дядька.

– А по-моему, я очень обаятельный. А злой я, если меня разозлить.

– Ну надо же, как это все!..

– Это точно!

– А вдруг и вправду кто-то есть? Вдруг кто-то решил за мной присматривать, помогать мне... Было бы здорово! – Аня выпрямилась и хмыкнула. – Только это, получается, он ходил бы везде по моему дому, смотрел как я переодеваюсь, ходил бы за мной в ванную...

– Не так уж и часто хожу я за тобой в ванную.

– Тогда б ему быстро расхотелось за мной присматривать.

– Дальше.

– Но... – она вздохнула, – никого нет. Конечно же никого нет. Это было бы чудо.

– Я не чудо, а Константин Валерьевич.

– А чудес не бывает. Уж точно не со мной. Я... – она закрыла лицо ладонью, – какая же я жалкая...

– Ой-ой, вот только не начинай опять! – Костя, склонившись, похлопал ее по сопротивлению воздуха в форме плеча. – Стоп! Все ж налаживается! У меня "поводок" начал удлиняться! Эдика забрали! Руслана съели! Отличный день, по-моему!

– Я не могу больше быть одна...

Костя растянулся на фортепианной крышке, пристально разглядывая старый покосившийся шкаф, потом негромко произнес:

– Ты не одна.

– Одна... – шепнул флинт, встал и вернулся к столу. Подхватил бокал и поднял его, глядя, как за стеклом колышется нежно-розовое вино. Костя спрыгнул с пианино и, подскочив к Лемешевой, яростно рубанул ладонью по бокалу, представляя его наличием препятствия.

– Да хватит пить!!!

Треньк!

Стеклянный конус покачнулся и рухнул вниз, ударившись о край стола. Вино и стекло брызнули во все стороны, а флинт остался стоять с вознесенной рукой, изумленно глядя на бокальную ножку в своих пальцах. Костя тоже застыл, потрясенно рассматривая то свою ладонь, то хищные стеклянные осколки, поблескивающие на синем паласе.

– Вот что значит захотеть чего-то на самом деле... – прошептал он.

– Надо же, – Аня положила стеклянную ножку на столешницу и всплеснула руками над маленькой катастрофой на паласе. – Никогда такого не видела! Бокал, конечно, старенький...

– Нет, – спохватился Костя, – не старенький бокал. Это знак! Знак! Хорош бухать, вот что это значит!

Флинт наклонился и принялся собирать осколки.

– Веник возьми, горе! А лучше пылесос.

– И так справлюсь.

– Слушай, что взрослые люди говорят!

Аня сердито фыркнула и убежала за веником. Костя подождал ее на пороге гостиной и, наблюдая, как она убирает останки бокала, деловито сказал:

– В общем так. Чудес не бывает, бывает только чудесный результат упорной работы – уж поверь, я знаю. А нам с тобой работы предстоит много. У меня есть планы, но для их выполнения придется постараться. Все получится, потому что я так решил!.. Вон под креслом еще осколок. Так что поменьше слез-соплей и всего этого нытья и побольше действий. Решимость я тебе обеспечу. Сегодня-то – ух!.. Я из тебя сделаю лучшего флинта в городе! Я им покажу, как над нами ржать! Двоим же уже показали, верно?! Так что не одна ты, – Денисов присел на корточки, заглядывая в бледное лицо. – Знаешь, я тут подумал... Тогда с машиной... зря я на тебя наорал. Ты извини, ладно?.. Ну да, ты не слышишь, но почувствовать-то ты можешь?

Лемешева выпрямилась, держа наполненный осколками совок, и вдруг сказала:

– Тот человек никогда бы не извинился. Особенно перед такой, как я. Он из другого мира. Для них мы как жуки. И он смотрел на меня, как на мерзкое насекомое. Кошмарный человек... – Аня задумчиво потерла кончик носа. – Почему я о нем сейчас подумала?

– Я не кошмарный, – сердито произнес Костя. – Я просто нервный. И у меня был тяжелый день. И еще эта... как ее...

– Пойду я, наверное, спать.

– А вот это мудро. Да и неохота мне развивать эту тему.

Пока она убирала со стола, Костя стоял у окна и разглядывал зимнюю ночь. Было тихо, спокойно, на соседнем доме изредка мелькали призраки, проворно переползающие от окна к окну, а возле забора деловито махала метлой темная фигура, выметая из-под снега какой-то мусор. Возможно это был Дворник, а может, какой-то другой мусорщик. Кто-то зашебуршился в кустах, Денисов вытянул шею, силясь рассмотреть, что там делается, и тут позади него в тишину пролилась тихая задумчивая мелодия. Костя обернулся и увидел, что Аня сидит за фортепиано, и ее пальцы медленно перебирают клавиши. Мелодия чуток подхрамывала, и Денисов заметил, что движения пальцев левой руки то и дело становятся деревянными, неуклюжими, и руку эту точно тянет книзу. Шорох метлы за окном прекратился, и Костя не столько услышал, сколько почувствовал, как Дворник приближается к его окну. Аня скептически глянула на свою левую руку, пальцы, уже утопив клавиши, начали соскальзывать, и Костя, поняв, что мелодия сейчас прервется, сорвав, тем самым, его сделку, наклонился и подхватил ее под локоть, который под его рукой был лишь сопротивлением воздуха – и его нельзя удержать, если оно того не хочет. А потом, действуя уже инстинктивно, положил ладонь на тыльную сторону ее левой ладони.

– Хотя бы немного, – сказал он, раздраженный тем, что приходится просить. – Мне нужны эти вещи. И я ведь так толком и не слышал, как ты играешь. Сыграй для меня и того чувака с метлой. Ну, чуть-чуть.

Аня сдвинула брови, продолжая уводить руку вниз, пальцы уже почти соскользнули с клавиш, мелодия запнулась, истончилась, лишившись поддержки левой руки. Костя попытался удержать ее руку, но это было невозможно – сопротивление воздуха в форме локтя начало отталкивать его ладонь. И истинная, от сердца, ярость, которая помогала в прошлые разы, здесь помочь никак не могла. Злобные, тяжелые эмоции все бы разрушили. Здесь нужно было совсем другое, но что? Почему-то он был уверен, что если сейчас упустит момент, то ждать придется, возможно, еще очень долго, и дело тут не только в больной руке. А вещи нужны сейчас. Хоть часть. Скалки и трофеев Руслана маловато, тем более, как он уже понял сегодня, оружия можно лишиться в любой момент. Нужен запас.

– Аня, – Костя наклонился, почти уткнувшись носом ей в ухо, – мне это нужно. Аня, пожалуйста.

Он попытался потянуть ее руку обратно, и она вдруг поддалась, и пальцы легли обратно на клавиши, вернув мелодии густоту. И Денисов уже не отпускал ее руку. Он не знал, влияет ли на то, что ее пальцы вновь затанцевали по клавишам, на то, что их движения становятся все живее и живее, обретают уверенность и размах. Скорее всего, он сейчас не имел никакого значения. Но отпустить руку боялся.

Мелодия уже не хромала, не дергалась из стороны в сторону, утратила робость и скованность – теплая, задумчивая музыка текла, словно летняя древняя река, прогретая солнцем, с рябью от легкого ветерка, с редкими рыбьими всплесками, с шепотом прибрежного камыша. Он почти видел эту реку, почти чувствовал едва-едва сминающий шелковистую гладь ветерок, почти стоял на песчаной отмели... А потом увидел и в самом деле.

С клавиш потекла вода. Сначала мелкие капли, но ударялись они не о палас, а о воздух, растекаясь по нему крошечными лужицами, которые парили перед роялем, подмигивая под тусклым светом старой люстры и словно дразнясь. Костя потрясенно приоткрыл рот и, протянув руку, дотронулся до одной из лужиц и

почувствовал?

холодно

мокро

но я не помню, каково это?.. что я чувствую?.. я чувствую?

Что это такое, у меня глюки что ли? Разве у мертвых бывают глюки?

Он испуганно отдернул руку, а вода с клавиш уже лилась дождем, и пальцы, танцующие по мокрым клавишам не замечали этого. Секунда – и дождь превратился в настоящий потоп, а потом стены квартиры куда-то провалились, и Костя обнаружил себя стоящим на песчаной отмели. Ослепительно яркое солнце почти обжигало кожу, а под солнцем катила свои воды древняя река – тихо, задумчиво, и рядом шелестел камыш, чуть раскачиваясь под ветром. Песок был очень мелким и теплым, и ноги утопали в нем, и он мог чувствовать каждую песчинку, и это было невероятно, ошеломляюще прекрасно. Костя наклонился и плеснул ладонью по воде, потом поднял руку, глядя, как капли стекают по ней. Одна скользнула по запястью и дальше – к локтю – смешное, щекочущее ощущение.

Что происходит?

Он набрал горсть мокрого песка – и песок не провалился сквозь его ладонь, а остался в ней. Костя сжал пальцы, сминая песчинки в комок и глубоко вздохнул, набирая полные легкие теплого воздуха, потом повернулся, только сейчас осознав, что уже не поддерживает Аню под руку. Фортепиано все еще было здесь, оно стояло прямо посередине реки, словно на скрытой скале, и легкие волночки плескались о его ножки и о ножки стула, и все так же сидела за ним фигура со встрепанными волосами и в домашнем халате, и ее руки все так же порхали по клавишам, и стоящий далеко Денисов уже не был ей нужен. Костя открыл было рот, но не смог издать ни звука – его голос был лишним в этом мире, возможно, он даже был здесь опасен, как тяжелый молот, могущий расколоть это невероятное, хрупкое волшебство. Гнусники, падалки, морты по сравнению с ним были не более изумительны, чем обычные домашние тараканы.

Пальцы Ани проворнее забегали по клавишам, и мелодия изменилась, утратив густоту и задумчивость, сделалась легкой, подпрыгивающей, прозрачной. С клавиш слетел зеленый лист, потом другой, следом спорхнула большая бабочка и, пролетая мимо Кости, мазнула красно-черным крылом его по носу. Вздрогнув, он машинально прижал к носу палец и, отняв его, увидел на подушечке красно-черные чешуйки. Пальцы правой руки Лемешевой прыгнули в третью октаву, расплескав в прозрачном воздухе нежные переливчатые звуки, и на одной из клавиш расправила крылья ярко-синяя птичка, посмотрела на Костю блестящими любопытными глазами и, подпрыгнув, перелетела на крышку пианино. Из-под других клавиш проросли, извиваясь, темно-зеленые плети плюща, махнула приветливо густая еловая лапа, забил искрящийся фонтан прозрачнейшей воды, обдав Костю холодом – и уже пропала старая река с камышом, и песчаной отмелью, и жарким солнцем – и вокруг были высокие ели, и поросшие мхом скалы, и невидимые птицы, пересмеивающиеся высоко в ветвях, и веселый ручей, низвергавшийся со скалы звонким водопадом, а он стоял на деревянном мостике, переброшенном через этот ручей, и ошеломленно моргал, принимая в лицо мельчайшую водяную пыль, и смотрел на фортепиано, утопающее в зелени, и вдыхал пряные запахи леса.

Мелодия вновь преобразилась, ритм остался почти прежним, но пальцы исполнительницы переместились в малую и большую октавы, ярость и мощь выплеснулись из инструмента и вместе с ними пианино извергло из себя высокий водяной горб, и он, пролетев высоко над Аней, рухнул вниз и разбился вдребезги о скалы, в которые обратился деревянный мостик, и Костя отпрянул подальше, а навстречу ему уже неслась новая волна, и еще, и еще, и в воздухе пахло солью, и порывы штормового ветра выбивали слезы из глаз, а море ревело и стонало, вновь и вновь штурмуя скалы, и отползало, чтобы снова накинуться на них с еще большей яростью, но это было совсем не страшно. Море словно показывало свою силу, и в бешенстве гигантских волн было завораживающее величие, а с клавиш фортепиано, возносившегося на пике среди темно-зеленых горбов, сматывались коричнево-зеленые лохмотья водорослей, прорастали из-под них яркие ажурные ветви кораллов и вспархивали с них крикливые чайки. Костя шагнул обратно, и волны щедро обдавали его солеными брызгами, и ветер запускал под мокрую рубашку обжигающе холодные пальцы, и пенные венцы ложились к его ногам...

Гостиная.

Все исчезло так резко, что это показалось катастрофой. Он, склонившись, стоял на синем паласе, рядом с фортепиано, и все еще поддерживал Аню под руку, но рука эта уже отпустила клавиши, и он больше не мог ее остановить. Его флинт опустил крышку и принялся массировать левое запястье, улыбаясь как-то воздушно, и эта не виденная прежде Денисовым улыбка делала Лемешеву почти симпатичной.

Костя, пошатнувшись, выпустил ее руку и рухнул на колени, замотав головой. Увиденное еще жило в его голове, еще пело и шептало, но память об ощущениях стремительно уходила в недосягаемые глубины, и он уже почти не помнил ни солнечного жара, ни прохладных брызг, ни прикосновения крыла бабочки – помнил только, что это чертовски, невероятно, немыслимо прекрасно.

– Елки!.. – прошептал он, уцепился за сопротивление воздуха в форме батареи и, с усилием поднявшись на ноги, встретился с лицом Дворника, маячащим по другую сторону оконного стекла.

– Мало! – тонким капризным голосом сказал Дворник, тоже пошатывавшийся и сохраняющий равновесие только благодаря метле. – Но... ух... ё...

Судя по всему, Якову Ивановичу только что тоже было очень хорошо.

– Что это было? – пробормотал Денисов, облокотившись на подоконник.

– Музыка, – удивился Дворник. – Живая музыка в великолепном исполнении всегда так действует. И хранители, и мусорщики могут ее чувствовать. Но только восприимчивые – это, где-то, процентов сорок населения. Как ощущения?

– Нет слов, – Костя прижал ладони к лицу и сквозь разведенные пальцы покосился на Аню, которая уже закуривала, переместившись в кресло. – Так ты тоже это видел? Лес, море...

– Каждый слышит что-то свое и видит что-то свое, – покачал головой Дворник. – Чаще всего это то, чего ему сейчас особенно не хватает, хоть он и не осознает этого. Как самочувствие?

– Да... – Костя убрал руки и зачем-то ощупал себя, – да вроде нормально.

– То-то и оно. Пианино лучше всего – после него отходняка не бывает.

– Чего не бывает?

– Отходняка, – терпеливо пояснил Яков Иванович. – Тоски. Жажды ощущений. Ты помнишь, что это было, но уже не помнишь, каково это. Быстро в норму приходишь. После гитары чуток посложнее. Занятно, что когда инструментов больше одного – вообще ничего не происходит, а почему так – никто не знает. Очень не рекомендую слушать скрипку – отходняк такой жесткий, что умом можно поехать!

– Так это что же... – Костя закрутил головой, нашаривая сигареты, – что же это... типа наркотика, что ли?

– Может и так, а может и нет. Грех жаловаться, – ухмыльнулся Дворник, – но мало, крайне мало. Качество вне всяких нареканий, но мало. Больше надо. И почаще.

– Стоп, стоп, мужик, подожди! Я свою часть сделки выполнил!

– Не выполнил, а начал выполнять, – Дворник поднял толстый палец. – Я-то про товар помню, не переживай. Но мне нужна хорошая порция. Как появится какая-то регулярность – товар твой. Все по-честному. Ну, я пошел!

– Эй, эй! – возмущенно закричал Денисов в темноту. – Дай хоть что-нибудь, сволочь! Кайф словил, а мне что?!

Не получив ответа, он повернулся и привалился спиной к подоконнику, сжимая в зубах незажженную сигарету. Мир вокруг все еще немного раскачивался и после недавних чудесных картин казался особенно неприглядным. Неужели этого ему сейчас не хватает? Или это именно то, что и представляла из себя Анина музыка?

– Слушай, – сказал он, глядя на Аню, которая, поджав под себя ноги, вовсю дымила в старом кресле, – да ты просто клад! Почему ты не играла так раньше – как бы у нас уже шли дела-то! Все дело в настроении? Будет у тебя настроение.

О заоконный карниз что-то стукнуло, и Костя резко развернулся, уверенный, что сейчас увидит очередную перекошенную физиономию призрачного бездельника. Потом ухмыльнулся и, с усилием протолкнув руку сквозь стекло, поднял с карниза моток веревки и увесистую деревянную теннисную ракетку с изъеденной недогоранием ручкой и практически полным набором струн.