Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

Наверное, еще никогда в жизни Наташа не бегала так быстро. Прикосновения ног к асфальту она вообще не чувствовала, и ей казалось, что она не бежит, а летит, превратившись в пыль, в воздушную молекулу, которую стремительно несет вперед мощный порыв ветра. Чувства, мысли, вопросы – все испарилось – осталось только одно, разросшееся до размеров Вселенной желание – жить. А жизнь зависела от бега. Пока бежишь – живешь. Но сколько еще ей осталось бежать, сколько она еще продержится, ведь скорость «омеги» намного выше – сейчас она нагонит ее, сомнет, вдавит в асфальт, и Наташа услышит сквозь боль, как ломаются ее кости, почувствует, как выплескивается кровь изо рта, как вылезают внутренности, а «омега» проедет и вернется обратно, проедет снова, и снова, и снова, пока от человеческого тела не останется лишь бесформенный, расплющенный блин, пока то, что хранило в себе это тело, не исчезнет бесследно, вот тогда машина остановится… все будут довольны, да. Наташа знала это совершенно точно, буквально видела, как это происходит, словно кто-то крутил ей красочный и жуткий фильм на бегу. Она металась по дорожному коридору, как вспугнутый кролик, слепо тыкаясь то в одну, то в другую сторону, но везде встречала всю ту же вибрирующую, упругую, торжествующую стену, которая снова отшвыривала ее на дорогу, впуская в себя лишь на чуть-чуть, словно для того, чтобы издевательски дать ей почувствовать безнадежную близость желанного спасения, свободы. И не понимала, не знала Наташа, что на самом деле нет никакого коридора, нет стены – этот упругий барьер воздвигло ее собственное воображение, уже вознесшее дорогу на некий пъедестал Молоха. Где-то глубоко внутри Наташа уже свыклась с тем, что дорога всемогуща, хотя сознательно отталкивала от себя эту мысль. Но сейчас она пробилась из подсознания и заперла ее на этой дороге, заставив тело через психику смириться с поражением. Как бабочка безуспешно бьется о стекло лампы, пытаясь добраться до волшебного сияния раскаленной спирали, билась Наташа о сплетения собственной фантазии и не могла найти выхода. А то, что поселилось на дороге, ликовало. То, что поселилось на дороге, гналось за ней. Наташа слышала визг шин, когда машина повторяла все ее зигзаги, не давая уйти, словно отменно натренированный пес, который и будучи слепым, не потеряет следа, и этот визг придавал ей прыти. Весь мир исчез – была только дорога – неумолимая, бесконечная, торжествующая. Паутина снова не осталась пустой – ну, и куда же так торопится наша муха?!

Я держу, я все держу вокруг, я успею удержать – уже давно я намного сильнее, но ты можешь все испортить, все испортить, и я удержу, я всех ловлю, но ты – особенное… а может быть… может быть я…

Мыслислова возникали и тут же обрывались, как обрываются мелодии, если крутить ручку настройки радиоприемника, – на них вообще не стоило обращать внимания, не стоило слушать – когда тебя гонят, как зайца, на верную смерть, это жутко, но когда это еще и комментируют… Машина ехала все быстрее и быстрее, ее бампер уже почти касался ног Наташи, но и та бежала очень быстро, несмотря на боль – человек способен на многое, когда хочет выжить, и ужас – лучшая анестезия. Но «омега» догонит, догонит… Беги, дитя, беги – жизнь есть, пока существует скорость – беги, ведь трижды ты уже побеждала, трижды тебе уже удалось выжить – беги, и кто знает, может быть, ты убежишь и в этот раз…

Густая тьма впереди вдруг раскололась двумя яркими лучами света, которые наполовину ослепили ее, и Наташа поняла, что из одного из дворов на встречную полосу выехала машина. В отличие от мчащейся сзади «омеги», которая по неизвестным причинам хотела убить ее, в этой машине не было ничего необычного. Но уже спустя несколько секунд Наташа поняла, что ошиблась. Встречная машина, только что ехавшая ровно и целеустремленно, вдруг дернулась на середину дороги, потом свет фар начал вилять, словно машина пыталась станцевать на дороге вальс. Отчаянно вскрикнув, Наташа снова метнулась вправо и снова ее отбросило обратно – в самый последний момент, когда бы она уже была за бордюром, все ее мышцы, повинуясь психическому настрою, резко сократились, как и прежде создав иллюзию барьера. В тот же момент бампер «омеги» коснулся ее ног, едва не сбив, и пискнув, Наташа побежала из последних сил, чувствуя, что сердце и легкие вот-вот не выдержат чудовищного напряжения, взорвутся, опадут безжизненно.

До встречной машины, которая продолжала выписывать на дороге зигзаги, оставалось совсем немного, когда внезапно взвизгнули ее тормоза. Машину развернуло, но она, не останавливаясь, продолжала нестись навстречу, и в освещенном салоне Наташа видела искаженное ужасом лицо водителя. Бампер снова толкнул ее сзади – прямо к машине, которая с визгом и скрежетом боком мчалась ей навстречу, приподнявшись на одну сторону и высекая из асфальта веселые искры, и Наташа поняла, что сейчас обе машины столкнутся, раздавив ее, как зубы спелую виноградину.

«Бегу умирать!» – подумала она с неожиданным сумасшедшим весельем.

Обежать несущуюся перпендикулярно машину не было ни возможности, ни времени.

…и мы на бал помчимся бестелесых…

Чего тебе терять?

Когда машина была совсем рядом, Наташа прыгнула, вытянув руки вперед, словно к ней мчалась не груда металла, а наполненный водой бассейн на колесах. Она не успела даже подумать, что делает, осознав себя уже в полете – это было одно из тех решений, которое тело приняло само, ни на что не надеясь, ни на что не рассчитывая – инстинкт – тот же, который гонит лесное зверье в реку, когда позади стена огня – кто спасется, а кто утонет – неизвестно, но они прыгают в реку, потому что так велит инстинкт.

Ее ладони ударились о капот, и одну из них тотчас пронзила такая боль, словно ее разрубили пополам. В следующее мгновение Наташу перевернуло в воздухе, она стукнулась о капот головой, на мгновение увидела над собой звезды, которые тут же кувыркнулись куда-то вниз. Она перекатилась по капоту и упала на дорогу по другую сторону машины, снова ударившись руками и головой, но боль уже почувствовала как-то издалека, словно тело уже ей не принадлежало. Сила инерции перекувыркнула ее еще раз, и только потом небо остановилось и Наташа опять увидела звезды – на этот раз удивительно яркие и такие близкие, что их, казалось, можно достать рукой, если хватит сил ее протянуть.

Сзади раздался ужасающий грохот столкнувшихся машин, потом краем глаза Наташа увидела что-то темное, огромное, взмывшее в воздух прямо над ней, словно диковинная птица, и зажмурилась, поняв, что это летит «омега», но тут же открыла глаза.

На одно страшное мгновение машина словно зависла над ней, предолев земное притяжение, и Наташе показалось, что она сейчас либо рухнет прямо на нее, либо улетит к тем самым звездам, но «омега», промелькнув, исчезла. Потом с грохотом ударились об асфальт сначала задние ее колеса, затем передние, раздался глухой удар, зловещий лязг железа, время и пространство исчезли, и Наташа провалилась в темноту под пронзительный, предсмертный вой клаксона.

* * *

– К тебе посетитель! – сказал Паша весело, приоткрыв дверь в спальню. – Ты как, в состоянии принять?

Наташа отложила в сторону папку с листом бумаги и карандаш и попыталась улыбнуться, хотя из-за шва на нижней губе это было очень больно.

– Принять в каком смысле?

– В обоих! Только когда начнете принимать во втором смысле, не забудьте позвать! На работу мне все равно только через два часа, – Паша исчез и вместо него в комнату вошла Надя с пакетом в руках, улыбаясь как-то робко и неуверенно, словно в чем-то серьезно провинилась. Наташе сразу же бросились в глаза ее осунувшееся лицо и усталая, шатающаяся походка. На мгновение ей показалось, что Надя постарела лет на десять, но потом она поняла, что это всего лишь игра света и тени, хотя пронзившая ее тревога осталась.

– Ну, привет, – сказала подруга, пододвинула к ее кровати стул и села, поставив пакет на пол. – Это мы так в больнице лежим, да?

Наташа криво усмехнулась.

– На лежание в нашей больнице у меня никаких денег не хватит – все эти добровольные обязательные пожертвования на шариковые ручки, простыни и стиральные порошки – ну их! Кроме того, я ненавижу больницы! Сказали, что жить буду, и ладно! Руки-ноги на месте…

– Почти, – заметила Надя, скосив глаза на гипсовую повязку на левой руке Наташи. – Сильно болит?

– Рука? Да нет, почти не чувствуется, только вот от гипса чешется жутко и жарко очень. А вот все остальное болит, так что я на таблетках сижу. И ширяюсь потихоньку с Пашкиной помощью. Вобщем, самочувствие как у куска мяса, прокрученного через мясорубку, – хреновое. Помоги-ка мне сесть получше.

Надя встала, поправила сползшие подушки, и передвигаясь с ее помощью повыше, Наташа, не сдержавшись, ойкнула от боли. Осторожно выпрямив ноги, она сказала:

– Пашка говорил, ты заходила в больницу, когда я спала. Чего не разбудила?

– Зачем? – Надя махнула рукой. – Ты извини, что я потом не смогла заскочить – работа, понимаешь, нагрузили опять всякой ерундой. Вот, только выбралась…

– Зашла повеселить? – Наташа снова улыбнулась, но видно улыбки не получилось, потому что Надя невольно вздрогнула, увидев исказившую ее лицо гримасу.

– Ага, повеселить. Мы отсечем от вас заботы и печали, как говорил служитель гильотины. Ты вообще как себя ощущаешь?

– Да ты знаешь, в принципе неплохо, уже хожу без посторонней помощи. На следующей неделе собираюсь на работу.

– С ума сошла?!

– А что мне делать, Надя?! Виктор Николаевич – не благотворительная организация и не госучреждение – больничных не выдает. Дал недельку поваляться – и то хорошо. Работу-то терять нельзя. Буду как-нибудь с одной рукой управляться.

– А что врачи говорят?

– А что им говорить? Дайте денег, говорят… Ну, что – закрытый перелом локтевой кости, среднего и указательного пальцев, трещина в ладьевидной кости – во, видишь, какие я теперь умные слова знаю! – многочисленные ушибы и царапины да небольшое сотрясение.

Надя внимательно посмотрела на нее, сдвинув брови, потом тихо произнесла:

– Ты хоть понимаешь, как тебе повезло?

Наташа осторожно шевельнула поврежденной рукой.

– Надька, я вообще до сих пор не могу поверить, что все еще жива, что мне все-таки удалось убежать… Когда я ударилась об асфальт и увидела эти звезды над собой, я подумала, что все…Ты знаешь, когда мне в больнице делали перевязку, я ревела во все горло, всех врачей вокруг залила слезами. Не от боли, Надя, от счастья. Ты не представляешь, как это здорово – остаться в живых! Как это замечательно! Придурки те, кто режет себе вены и вешаются – они не понимают, что теряют… жизнь, какая бы она не была… А мы-то с тобой, помнишь, все обсуждали смысл жизни?! Смысл в том, чтобы жить… – ее голос сорвался и она закончила уже шепотом: – Я живая, да, я понимаю, как мне повезло.

– Да ты стала философом, Натуля, – пробормотала Надя как-то сдавленно и осторожно пересела на кровать. – Пашка мне тогда позвонил, болтал что-то… я так толком и не поняла ничего…что с тобой… сказал, машиной сбило… Я в больницу прибежала – там твои… мать, дед – все ревут… как на панихиде…ужас!

– Мой дед ревел?!

– Ну да… Пашка там ходил, так его трясло всего… и никто толком ничего объяснить не может…я чуть с ума не сошла… не знала, что и думать…Слава богу, а… хоть его и нет, а все равно слава ему!

Она подняла голову и подмигнула Наташе, глядя как-то странно, словно хотела что-то сказать, но не могла.

– Это, конечно, все лирика, Натаха, но я никогда не сделаю ничего такого, что не считала бы для тебя лучшим. Веришь, нет?

Наташа открыла было рот, чтобы спросить, к чему она клонит, но в этот момент дверь в комнату открылась, вошел Паша и начал сосредоточенно рыться в книжном шкафу. В комнате повисло гнетущее молчание. Надя зевнула и, отвернувшись, принялась рассеянно разглядывать узор на обоях.

Найдя нужную книгу, Паша направился к двери, потом остановился в проеме и внимательно оглядел девушек. Его лицо было насмешливо-настороженным.

– Секреты, да? – произнес он, ни к кому собственно не обращаясь. – Ну-ну. Женшыны!

Как только он закрыл дверь в спальню, девушки тут же о нем забыли и повернулись друг к другу, глядя внимательно и настороженно.

– Тебе придется многое мне объяснить, – наконец сказала Наташа. Надя кивнула.

– Что смогу – объясню, только ты вначале должна рассказать мне, что случилось. Я ведь ничего не знаю. Игорь тогда поговорил с тобой, потом ушел и больше я его не видела, – Надя опустила глаза и покачала головой. – Ужас! Я и предположить не могла ничего подобного!

Наташа хмуро посмотрела на нее. Ей отчаянно не хотелось снова мысленно переноситься в ту кошмарную ночь, которая теперь, наверное, до конца жизни будет ей сниться в страшных снах. Иногда все происшедшее действительно казалось дурным сном, но когда ее взгляд падал на забинтованную руку, она снова понимала, что одно из самых жутких видений, которые только способна рождать искажающая и рвущая всю логику сфера подсознания, каким-то образом сбежало из мира снов и вплелось в реальность, всосав в себя одну человеческую жизнь и чуть не забрав и саму Наташу. То, что она выжила, можно было назвать чудом. К тому, что случилось, подобрать название было невозможно.

Случившееся на дороге, начиная с того момента, как «омега» приветственно мигнула ей фарами из густой темноты, отпечаталось в ее памяти настолько четко, что Наташа могла бы пересказать все по секундам и ни разу не ошибиться. Она видела все так, будто это произошло не неделю, а минуту назад, и от того, что воспоминания не бледнели, не сглаживались с течением времени, было только хуже. Когда воспоминания начинают отступать вглубь под напором жизни, новых впечатлений, новых дней, то они также утягивают за собой и боль, и страх, и все прочие эмоции, и чувства, которые с ними связаны, – они будут ощущаться все слабее и слабее и в конце концов просто исчезнут – останутся лишь легкие рельефы, которые можно увидеть, но трогать уже ни к чему – бессмысленно, все равно не почувствуешь. И хоть неделя и короткий срок, Наташа знала, что потребуется очень много времени, чтобы эти воспоминания перестали ее беспокоить.

Четкость картины той ночи исчезла тогда, когда Наташа провалилась в темноту, успев услышать вой автомобильного гудка, словно чей-то крик боли. Потом, когда она несколько раз приходила в сознание, все вокруг было беспорядочным, непонятным, словно состоящим из множества мельтешащих точек, все звуки казались гулкими и далекими, а тело почти не чувствовалось, будто превратилось в воздух. Сознание включалось как-то рывками, щелчками, и она помнила только рваные размытые куски. Помнила множество плавающих над ней где-то очень высоко бледных и круглых, как луны, испуганных лиц; помнила голоса, то утончавшиеся до комариного писка, то грохотавшие, словно горный обвал – и она иногда понимала, что обращаются к ней, но не могла разобрать ни слова; помнила, как летела по воздуху, не чувствуя ни рук, ни носилок, и помнила, как во время этого полета ее голова повернулась, и она увидела…

Больно!

Щелчок. Темнота. Щелчок.

… «омега» стоит, развернувшись поперек дороги, ритмично мигают передние фары…

Ох!

Опять темнота. Щелчок.

…кузов так вмят в дерево, что оно кажется его неотъемлемой частью, а рядом…

Темнота.

… уже видны только откинутая рука, рукав светлого пиджака, запрокинутое к небу лицо – чужое, багрово-страшное, с открытым ртом и вылезшими из орбит глазами лицо мертвого незнакомца…

Кто это? Не может быть, чтобы Игорь…

Больно!

– Наташка!

Вот и Паша пришел. Будет скандал…

Темнота.

В следующий раз она очнулась уже в больнице.

Наташа рассказала обо всем подруге и когда дошла до описания этих обрывков, то снова почувствовала, как к горлу подкатил комок и ощутила глухую ярость. Кем бы ни был Лактионов, он точно не заслужил такой смерти. Уже только на следующий день, в больнице, она поняла, как было глупо обвинять его в чем-либо. На дороге Игорь был такой же жертвой, как и она, его просто использовали, как приманку, а когда он стал не нужен, хладнокровно выбросили то, что от него осталось, да еще и скомкали напоследок, злясь, что снова ничего не получилось. Сохранять хладнокровие, думая об этом, было невозможно. Как это так?! Люди превращались в конфетные бумажки! Поманили яркой оберткой, в которой спрятана бритва, да не вышло ничего – ну и черт с ней, с оберткой! Придумаем что-нибудь другое.

Я – не кусок мяса!

Закончив говорить, Наташа прижала к исцарапанному лбу ладонь здоровой руки и раздраженно потерла зудящие, уже заживающие царапины, пытаясь этим жестом скрыть обуревающие ее тяжелые мысли, но провести Надю было сложно. Не глядя на подругу, она тихо спросила:

– Тебе жаль его, да?

Рука Наташи поползла в сторону, наткнулась на лист бумаги и начала осторожно его поглаживать, словно это движение ее успокаивало.

– Мне жаль, что человек так бессмысленно погиб, – сказала она дрожащим голосом. – Кроме того, я думаю, что погиб он из-за меня, а от этого мне совсем плохо. Его уже… похоронили?

Надя вытащила из сумки сигареты, подошла к открытому окну спальни и закурила, глядя на шумящие дряблые волны жухнущей зелени.

– Не знаю, Наташа. Его… – она закашлялась, – в Питер отправили… Да, наверное уже похоронили. Как же все так… случилось, а?! Как все… неправильно! Хотя… смерть вообще всегда неправильна.

– От чего он умер? – спросила Наташа, глядя ей в затылок.

– Инсульт. Больше я об этом ничего не знаю. Нет, знаю, – Надя повернулась, продолжая держать руку с дымящейся сигаретой за подоконником. – Можно было бы предположить, что все это случилось внезапно – приступ, ну… знаешь, как это бывает? Он дернулся, что-то там нажал, навалился на педаль, вот машина и поехала. Я, честно говоря, так вначале и подумала – ты же понимаешь, что нужно сначала рассматривать рациональные версии?

– Разумеется.

– Но вот в чем беда, Наташа, такое было бы возможно, если б приступ у Игоря случился как раз тогда, когда ты подошла к машине. А ты говоришь, он сидел неподвижно?

– Насколько я могла заметить, да.

– Не мог Игорь управлять машиной, которая гналась за тобой! – вдруг бросила Надя резко и решительно, словно прыгала с обрыва в темную воду. – Он к тому времени давно умер! Часа три просидел за рулем мертвый! – ее голос сорвался и она закончила почти шепотом. – Он от меня уехал в половину десятого, так что может быть и больше.

– Кто тебе сказал?!

– Добрый дядя! Какая разница, Наташа?! Факт в том, что Игорь уже был мертв, когда ты пришла!

Наташу передернуло, когда она вспомнила, как, нагнувшись, стучала согнутым пальцем в боковое стекло.

Игорь! Ты что, заснул?

– Кто же управлял машиной? – тупо спросила она, пытаясь отогнать от себя страшное багрово-распухшее лицо призрака.

Надя кивнула, словно Наташа только что сказала нечто очень разумное.

– Вот именно, управлял! Грешат на всякие там замыкания в двигателе… или где там… не знаю, не разбираюсь я в этом! Только я пообщалась с мужиком, который тебя сбил… бедняга, вот кого еще надо пожалеть – до сих пор заикается. Он как увидел тебя в полете, так его самого чуть удар не хватил…Так вот, мужик этот говорит, что машина ехала точно за тобой – все зигзаги повторяла. Ехала целеустремленно, понимаешь? От короткого замыкания, чето мнится мне, не бывает такого, разве что «омега» на тебя обозлилась, что ты накануне дверцу как-то не так закрыла?

– Значит, получается так, как я и думала. Все это подстроила она, – Наташа закинула руку за голову, поправляя подушку.

– Наташа, – сказала Надя мягко, как разговаривают с душевнобольными. – Это просто дорога.

Наташа презрительно фыркнула.

– Что это с тобой случилось, ты стала таким реалистом! Мы что, поменялись ролями?! Кто все это начал, кто про эту дорогу такие небылицы плел, что…

– Не ори на меня!

– Я не ору! Просто я не понимаю, что с тобой случилось! Ты же сама… Ты что, мне не веришь?! Ты думаешь, я…

– Тихо, тихо, – Надя выбросила сигарету, подошла к Наташе и села рядом. – Ну-ка, успокойся. Я верю тебе во всем, я знаю, что все так и было. Думаешь, я забыла тот грузовик? Нет, Наташа, но я хочу понять, как может какой-то кусок асфальта делать такие вещи?! С чем это связано и почему все это замыкается на тебе – теперь-то ты не будешь отрицать, что на тебе?! Вот черт! – она со всей силы хлопнула ладонью по кровати и опустила голову. – Как будто мало дерьма вокруг, теперь вот еще и это… Мне надо подумать… я даже не знаю, с какой стороны за это взяться. Одно дело наколоть на микрофон члена госадминистрации или накатать текст на тему «Как представители украинской лютеранской церкви из Милуоки борются с абортами в Крыму», но с этим я не знаю что делать.

– Мне одно непонятно, – сказала Наташа задумчиво. – Почему именно Игорь?!

– Ну, как же, чтобы ты подошла, чтобы вышла на дорогу.

Наташа замотала головой.

– Нет, нет! Если уж ей… – она осеклась и вскинула глаза на Надю, и та кивнула устало и одобрительно – мол, действительно, «ей», чего уж там – одушевляй, – …ей нужно было меня выманить, так проще это было сделать с Пашей – он всегда заезжает во двор по этой дороге и, кроме того, Паша мне все-таки, – она оглянулась на закрытую дверь спальни, – ближе как-то, чем Игорь, больше вероятности, что я пойду к его машине… Нет, Надя, что-то здесь не так… Дело тут не только в том, чтобы заманить, а… знаешь, складывается впечатление словно сделали два дела одновременно. Мне кажется, она ждала именно его… Какого черта его понесло на эту дорогу?! Ты называла ему мой адрес?

– Нет.

– Тогда я не понимаю, что ему там понадобилось! Ведь я сказала ему, что дорога разрыта, зачем он туда поехал?!

Надя пожала плечами.

– Если опустить такую вещь, как de mortuis aut bene, aut nihil, то Игорь Лактионов был человеком весьма любопытным, весьма пронырливым и весьма настойчивым. Может быть, он решил вычислить твой дом или тебя выследить – кое-что о тебе он же все-таки знал…

– Да уж, ты постаралась!

– А, прекрати! Ничего такого ужасного я ему не рассказывала.

Наташа приподнялась, пытаясь поудобней пристроить тяжелую толстую руку.

– Ты случайно не знаешь, зачем он хотел со мной встретиться?

Надя пожала плечами и отвернулась.

– Откуда ж мне знать? Это ваши с ним дела.

Наташа искренне рассмеялась.

– Ладно, перестань, наши дела… Ты о наших делах знала больше, чем мы сами, сдается мне… Ты же все это и подстроила. Он к тебе в тот вечер зачем заезжал?

Надя повернулась и посмотрела на подругу так, как смотрят на маленьких детей, не отвечающих за глупость своих вопросов.

– Понятно, – протянула Наташа, ощутив легкий укол (ревности?! злости?! разочарования?!) – Все понятно… Погоди! Картины!

– Что картины? – переспросила Надя, снова отвернувшись.

– У тебя ведь мои картины, помнишь, я тебе отдала?! Он их видел, правда?! Ты показала ему?!

– Я?! Ну если…

– Ой, не ври мне, Надька! – угрожающе произнесла Наташа и толкнула ее в спину здоровой рукой. – Что-то в последнее время ты стала завираться. Показала, правда? Ну, я понимаю, что ты хотела как лучше…

– Ну да, показала! – сердито, с вызовом ответила Надя и повернулась к ней. – Не вижу в этом ничего ужасного!

– Может, он хотел поговорить о картинах? Он сказал, что знает, как мне помочь… а ведь он уже заводил подобный разговор, когда я отказалась ему показать свои работы. Но… с дорогой-то это никак не связано. Вот же идиотизм, а!

– Ничего не знаю насчет дороги, но вот когда Игорь твои картины увидел, по-моему, ему слегка поплохело – наверное, тоже понял, на-сколько они хороши, вернее, насколько хорошо на них можно заработать умеючи.

Наташа скептически улыбнулась.

– Он тебя о чем-нибудь спрашивал?

– Ни о чем криминальном. И не упоминал ни о каких ужасных тайнах, если ты думаешь, что здесь собака порылась. Спрашивал, давно ли ты рисуешь, что, да как, да зачем… в общем, интересовался развитием творческого пути… Впрочем… очень хотел знать, была ли ты когда-нибудь в музейных запасниках?

– Нашего музея? – удивилась Наташа.

– Да, в который он выставку привез. Очень интересовался и, ты знаешь, был почти уверен вначале, что ты там была, но я его убедила, что ты сто лет и в музей-то носа не казала, не то что в запасники. Ведь правильно?

– Да, я никогда не была в запасниках, да и кто бы меня туда пустил? – задумчиво произнесла Наташа, перекатывая в пальцах карандаш. – Зачем ему это было надо?

– Вот этого он мне не сказал. Но думаю, это как-то связано с твоими картинами. Что-то он в них такое увидел.

– Что он мог в них увидеть?

– Откуда я знаю?! – неожиданно рассердилась Надя.

Глядя на ее раздраженное, усталое лицо, никто бы не усомнился в искренности этого взрыва чувств, а, посмотрев в потемневшие, сузившиеся глаза, только укрепился бы в этом мнении. Но Наташа, знавшая подругу очень давно, почувствовала в этой злости какую-то легкую фальшь. Скрытностью Надя превосходила всю городскую администрацию, вместе взятую, ее умение присыпать одни чувства другими было отточено на работе до совершенства, и раскусить ее могли только очень близкие люди – не по выражению лица или глаз – тут дело было безнадежно – все равно, что читать судьбу по ладони статуи. Но Надю иногда выдавал голос, звучавший слишком искренне, в то время как искренность, как раз таки, была ей чужда.

– Может, догадываешься? – осторожно осведомилась Наташа, внимательно разглядывая стертый кончик карандаша и в то же время украдкой поглядывая на подругу.

– Догадываешься… Тебе следует догадываться! Твои же картины, в конце концов! Ты рисовала! С тебя и спрос!

– Но ведь ты же была рядом, когда Игорь их рассматривал!

– Ну и что?! Я не физиономист! Или ты думаешь, у него на лице надписи высвечивались: «Ага! Я увидел то-то и то-то!» Мне он ничего не говорил – тебе собирался! Только еще спрашивал, если тебе это нужно… спрашивал, умеешь ли ты врать.

После этих слов вся беспорядочная информация, которую Наташа получила от Нади, совершенно перемешалась. Зачем Лактионову было знать, на каком уровне находится ее честность? Если это относится к делу, то каким боком? И чем она дала повод к такому вопросу?

– И что ты ответила?

– Правду, разумеется! На работе – умеешь, но в обыденной жизни – нет, даже если очень захочешь.

– И что он? Удивился?

– Да нет, обрадовался. Словно это подтверждало какую-то его теорию.

– Какую?

– Не знаю! – резко бросила Надя и насупилась, и Наташа поняла, что она больше ничего не скажет. А ведь наверняка что-то знает – Наташа была в этом почти уверена. Она вспомнила давний ночной разговор после того, как Надя бросала дороге вызов, и та, словно приняв его, послала им смертоносную перчатку – тяжелую фуру. Она тогда сказала Наде: «Расследуй, делай что хочешь! Я тебе тут не помощник». И в тот момент в глазах подруги словно что-то захлопнулось и она ответила: «Я все равно узнаю!» И ведь с тех пор она ни разу не говорила с Наташей на эту тему, хотя наверняка что-то узнала – Наташа чувствовала это. Надя упряма – и в своей любознательности, и в своем молчании.

– Послушай, ты ведь что-то знаешь! – сказала она как можно жестче. – Надька, скажи мне! Ты же понимаешь, что все это уже не игрушки! Человек погиб!

Надя улыбнулась знакомой улыбкой а-ля TV и аккуратно поправила подругу:

– Умер от кровоизлияния в мозг, что, как тебе известно, обычно считается естественной смертью. К тому же, если эта смерть на совести… дороги, то не кажется ли тебе, что ей проще было всем устраивать инсульты и инфаркты, а не развлекаться авариями, которые обращают на себя куда как больше внимания.

– Что-то я не могу понять – ты мне это объясняешь или себе самой? Смотри, Надька, не наделай глупостей! Ты видишь, что со мной случилось?!

– Во-первых, я… – но тут хлопнула входная дверь, в коридоре послышались голоса и девушки вопросительно подняли головы. Потом Надя спросила:

– Ты кого-нибудь ждешь?

Наташа пожала плечами, потом изумленно округлила глаза, глядя на того, кто просунул голову в приоткрытую дверь спальни. Голова эта была ей смутно знакома, но Наташа никак не могла поверить, что она действительно принадлежит тому самому человеку, о котором она подумала.

– Ну, заходи, чего стесняешься? – пригласила Надя, не сумев скрыть удивление в голосе.

– Привет, девчонки! – сказал Толян и впустил себя в комнату. В одной руке у него был пакет, в другой – чахлый букетик ромашек. Следом вошел Паша с добродушно-покровительственной улыбкой султана, забежавшего между делом навестить свой гарем. Надя встала с кровати и пересела на стул, закинув ногу на ногу и разглядывая дворника с явным недоверием, точно подозревала, что это не он, а кто-то, очень плохо под него загримировавшийся.

– Что это с тобой случилось? – спросила она. – Прошел курс омоложения? Дай адресок. Да ты, Толян, выглядишь просто на пять баллов с плюсом, тобой даже можно заинтересоваться!

– Да ладно, чо там, – смущенно пробормотал Толян. – Ничо такого. В общем… это самое…

Решив, что этого объяснения достаточно, он огляделся, явно ища, куда приткнуть ромашки. Наташа решила эту проблему за него, протянув здоровую руку, и Толян с облегчением неловко сунул в нее букет.

– Это по какому поводу? – спросила Наташа, изумленно взмахнув ромашками.

Изумляться было с чего. И сам Толян выглядел весьма непривычно – мертвецки трезвый, с хорошим цветом лица, с ясным взглядом, усы бодро торчат, а не висят пообычному, как у пожилого кота, старые потертые джинсы по мере возможности отстираны, равно как и обвисшая растянутая футболка. Непривычным было и то, что Толян, судя по всему, зашел просто так, проведать, а не как обычно занять денег. То же, что он принес цветы, вообще не лезло ни в какие ворота.

– Это? – переспросил Толян, опускаясь на стул. – Да так… в кино вон все время показывают, что больным цветы таскают. Катька вот… натырила вчера ночью на кладбище на продажу, да все не спихнула. Ну, я у нее и свистнул…

– Спасибо, Толя, – сказала Наташа и поспешно отложила цветы в сторону. – Как твои дела? Уже не страдаешь от воздержания?

Надя удивленно хмыкнула со своего стула, но ничего не сказала.

– Это он-то страдает?! – Паша вздохнул, разворачивая Толянов пакет. – Щас! Цветет и пахнет, наш работник метлы, да, Толян?! Да-а, видал, как люди завязывают, но чтобы так, с кондачка затоптать такой талант… Видать, у тебя было наитие. Святой дух на тебя снизошел!

– От святого духа другое совсем… снисходит! – буркнул Толян, устраиваясь на стуле поудобней. – Я… это… вообще ненадолго… так толь-ко…

– О! – провозгласил Паша восторженно и помахал в воздухе бутылкой сухого вина, которую только что извлек из пакета. – Смотрите, что принес святой дух! Пойду, отковырну! Тебе, Толян, как – тару брать?