Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

Соавторы: Анастасия Разумовская,Виктория Богачева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 61 (всего у книги 355 страниц)

– Я знаю, – Ярослав кивнул. – Добрые люди уже рассказали, как моя жена-княгиня белыми руками разгребала горячий пепел да золу.

– Все городище разгребало, – упрямо возразила Звенислава, глядя на мужа сверху вниз.

Прикрыв глаза, князь прислонился спиной к деревянному срубу. Свет лучин отбрасывал на его лицо глубокие тени, придавая его чертам еще более суровое выражение. Но он, не сдержавшись, улыбнулся, когда почувствовал, как мягкие, теплые ладони жены проникли под рубашку, поглаживая легонько грудь.

– Я буду собирать рать, – сказал он спустя некоторое время, пока наслаждался уютной тишиной и прикосновениями Звениславы.

Она вздрогнула.

– Крутояр рассказал, что было на вече, – прошептала с горечью. – А воевода Буривой добавил за трапезой, – и улыбнулась, припомнив, как громогласный воин, не постеснявшись княгини за столом, разносил чужих князей в пух и прах.

Они ждали Ярослава для той трапезы. Что придет и преломит с гостями хлеб. Но вместо него за столом сидел мрачный Стемид. И потому Звенислава вопросительно поглядела нынче на мужа.

– Я толковал с Гораздом, – нехотя, сквозь зубы отозвался князь. – И с душегубами, которых он разыскал. Я казню их завтра же.

Улыбка померкла на устах княгини, но Ярослав, придержав ее подбородок, заставил посмотреть на себя. Он погладил ее по щеке, и Звенислава прильнула к его ладони, прикрыла глаза. Сердце у нее билось быстро и тревожно. Слова мужа о том, что он станет собирать рать, крепко засели в голове.

Ничего страшнее их она от Ярослава не слышала ни разу. Значит, будут сражения. Значит, ее муж вновь покинет терем, и даже Боги не знают, вернется ли он к ней.

– Почему же вы не договорились с князьями… – невольно вырвался у нее горестный, полный муки вздох, а муж вдруг усмехнулся, припомнив схожий вопрос сына.

Порой ему казалось, что мальчишка взял от матери больше, чем от отца. И для Крутояра это было благом.

– Я мыслил, что вира, назначенная старейшиной для князя Военега за то, что его брат сотворил с Яромирой, была оскорблением. Я и нынче так мыслю, – неторопливо заговорил Ярослав, пропуская волосы жены сквозь пальцы левой руки. – Но может статься, для Ладоги она будет благом. Я получу от него серебро. Возьму за него зерно. Скоро вернется из Белоозера Будимир. Потолкую с ним… поглядим, сколько чего осталось.

– Зимой будет туго, – Звенислава с сожалением посмотрела на мужа. Он казался ей таким уставшим, таким изнуренным. Женское сердце сжималось от любви, смешанной с горечью и тоской. – Мы сдюжим.

Ярослав едва заметно улыбнулся. Спустя столько прожитых вместе зим он все еще дивился, как сильно ему посчастливилось в тот день, когда его невестой стала Звенислава. Нежеланная и никем нежданная. Нынче он и представить не мог, что его женой была бы другая. Он не знал любви ни мальчишкой, ни отроком. Но все враз переменилось, когда в его терем вошла она. Сама того не ведая, Звенислава отогрела князя. И сама пуще прежнего засияла рядом с ним.

Отстранив руки жены, Ярослав стащил через голову рубаху и потянулся к устам жены. Им осталось немного времени вместе, и он больше не хотел растрачивать его попусту.

* * *

Утром князя разбудил громкий стук в дверь.

– Господине, прости, что потревожили… – донеслось с той стороны. – Воевода Стемид велел за тобой послать.

– Добро! – громко отозвался Ярослав, вскочив с мягкой постели.

Он уже и забыл, когда спал так долго. Верно, усталость взяла свое.

– Что приключилось? – он наткнулся на испуганный, встревоженный взгляд Звениславы, пока натягивал рубаху и портки.

Закутавшись в меховое одеяло, княгиня растерянно озиралась по сторонам.

– Не ведаю, – хмуро отозвался князь.

Он не ведал, что приключилось. Но ведал, что Стемид не посмел бы потревожить его из-за пустяка.

– Я тоже пойду, – Звенислава решительно отбросила в сторону кусок одеяла и принялась спешно заплетать косы.

Ярослав поглядел на нее. Сердце кольнула привычная щемящая нежность и он проглотил то, что намеревался сказать. Хотел велеть, чтобы оставалась в горнице, да разве ж такую удержишь.

Схватив плащ и воинский пояс, он не совладал с собой. Задержался, чтобы поцеловать жену в макушку, и лишь после вылетел из горницы, а затем – из терема.

Воевода Стемид уже топтался в воротах, там же столпились и кмети из тех, кто был на подворье. Все они глядели в одну сторону: в сторону городища. И вновь изнутри Ярослава царапнулась тревога.

– Что там? – крикнул он, едва отойдя от крыльца.

– Пришли люди, князь, – тяжело молвил Стемид, – из Велеградского княжества…

– Что?.. – Ярослав нахмурился.

Ему показалось сперва, что он ослышался, но нет. К ладожскому терему по широкой, утоптанной дороге шагали бабы с детьми, старики, безусые мальчишки-отроки да мужики: одноногие, однорукие калеки. Кто-то без глаза, кто-то с грязной повязкой на всю голову. Шагали те, кто не мог сражаться, кого не звали даже в ополчение.

– Что такое? – ахнула выбежавшая на подворье Звенислава.

Увидев толпу, она шагнула назад и едва не оступилась: хмурая Чеслава вовремя подхватила под локоть. К ней тотчас кинулся крутившийся рядом Крутояр.

– Матушка? Все ладно?

Ярослав крепко стиснул челюсть. Скрестив на груди руки, он скользил взглядом по людям. У него не вышло их посчитать, но он видел, что их было немало. Кмети негромко переговаривались за его спиной. Все косились на князя, ожидая его слов или приказов, но он молчал, лишь становился все мрачнее с каждым мигом.

Толпа остановилась, не дойдя до ворот и терема, и вперед из нее ступил седобородый старик. Он опирался на кривую палку и держал во второй руке потрепанный мешок. Пыль и грязь покрывали его портки, края рубахи выглядели поношенными и засаленными. Лапти на ногах грозили вот-вот развалиться.

– Господине, – с трудом он опустился на колени перед ладожским князем, – прими нас.

И следом за ним на колени опустилась вся толпа за его спиной.

Ярослав резко повернулся к Стемиду.

– Созови гридь. Старика – в терем. Живо!

Столпившиеся кмети быстро утекли в разные стороны: князь и моргнуть не успел. Вздохнув, он посмотрел на жену, которая дикими, полубезумными глазами глядела на пришедший из Велеградского княжества люд. Ярослав накрыл ладонями ее плечи и чуть сжал, заставив прийти в себя.

– Звенислава, – позвал он твердо и решительно. – Обиходь их… как сумеешь. Но с умом. Нам самим придется затянуть пояса.

– Княже… – прошептала она испуганно. – Они…они… – даже вслух произнести не смогла то, что роилось в голове.

– Да, – жестко отсек князь. – Они бегут от варягов.

И часа не прошло, как набилась полная гридница. Позабыв привычный порядок, воины не занимали лавок и стояли на ногах, громко, взволнованно переговариваясь.

Никогда прежде такого не случалось на Ладоге. Чтобы из чужого княжества пришел люд просить крова и защиты? Да уму то непостижимо!

Они выслушали взволнованный, путанный рассказ старика. Варяги вошли в княжество, словно к себе домой, и пока велеградский князь поле веча добирался до терема, успели пожечь немало поселений. Взяли в полон мужчин и женщин, разграбили избы.

Без твердой, сильной руки люди разбежались, кто куда, и добрая часть бросилась в Ладожское княжество. И теперь искали защиты у Ярослава Мстиславича. Просили не гнать их прочь, на верную смерть.

Шум в гриднице стоял страшный. Такой, что сам князь не смог унять разгоряченных кметей. Не слышали ни его голоса, ни крика.

– Да гнать нахлебников надо взашей!

– У нас зерно сгорело! Наши семьи и без них голодать станут, пока мы будем против варягов кровь проливать!

– Верно говоришь, верно! Ладоге никто никогда не подсоблял, все токмо утопить чаяли! И мы не должны!

– Да во имя Перуна, братья! Простой люд лишился крова. Их князь слаб. Коли прогоним мы их – и седмицы не протянут. Разве ж мы звери?

– Стало быть, так на роду у них написано. А что хочешь ты? Своим куском с ними поделишься?

– А вот и поделюсь! Что попусту языком трепать? Когда такая беда пришла…

Мужчины драли глотки, один хлеще другого. Казалось, даже стены дрожали от их криков. Ярослав молчал, вслушиваясь в ругань.

– Унять их? – вновь спросил Стемид, шагнув к княжескому престолу.

Прикрыв глаза, князь кивнул, и воевода повернулся к шумевшим гридням. Не раз и не два пришлось ему крикнуть, чтобы воины повернули в его стороны головы. Он прошелся по рядам, успокаивая особенно разошедшихся, и вскоре в гриднице стало потише.

Тогда Ярослав встал и шагнул вперед, чтобы его хорошенько видели.

– Не ведал я, что попал на бабий торг, когда шел в гридницу, потолковать с моими лучшими мужами, – мрачно изрек он, скользя взглядом по обращенным к нему лицам.

Кто-то смущенно опустил голову. Многие лишь усмехнулись.

– Прости, князь. Трудно было с собой совладать! – выкрикнули из толпы.

– Скажи нам, Мстиславич, как сам мыслишь? Неужто дозволишь им остаться…

– Нет… – заговорил было Ярослав, когда вперед выскочил тот, кого он меньше всего ожидал увидеть.

– Отец, они же пришли к тебе просить крова и защиты!

Позади князя, глядя на воспитанника, тихо себе под нос выругался воевода Стемид.

Крутояр стоял напротив отца, высоко задрав голову. Он тяжело дышал, словно только остановился после быстрого бега. На бледных щеках алели два небольших пятнышка яркого румянца.

По гриднице разнесся ропот осуждения. Крутояр лишь выше вскинул голову, стараясь не отводить от отца взгляда.

– А ну тихо, – цыкнул на него Стемид, покосившись на князя. – Поди прочь с глаз, – он был пестуном мальчишки. Он имел право его воспитывать.

– Что ты сказал, княжич? – Ярослав вскинул руку, остановив воеводу, и посмотрел на сына взглядом, который не сулил ему ничего хорошего.

Крутояр с видимым усилием сглотнул, но не сошел со своего места ни на шаг. Раз уж взялся говорить, следовало довести до конца.

– Люди пришли к тебе просить крова и защиты, господин, – повторил он. – Им не на кого больше уповать…

– Они объедят нас! – донеслось от притихшей дружины.

– Не по Правде гнать их! – голос Крутояра, сжавшего кулаки, зазвенел от отчаяния. – Это против правды, отец!

– Ты еще не дорос мне перечить! – рявкнул Ярослав, взглядом пригвоздив сына к полу. – И указывать князю!

– Как ты можешь их прогнать на верную гибель⁈ – лицо княжича исказила гримаса. – Ты не этому меня учил, и ты ведаешь, что…

– Тихо! – прогремел князь.

Он не замахнулся на сына лишь потому, что за ними с жадностью наблюдало множество глаз.

Клацнув зубами, Крутояр послушно замолчал. Он видел, что давно перешел ту грань, когда у отца иссякло терпение.

– В терем ступай, живо! Еще одно слово услышу, и клянусь Перуном, света белого не увидишь до весны.

Вмешавшийся Стемид схватил княжича за локоть и выволок прочь из гридницы. Ярослав мрачно поглядел им вслед. Обезумевшего-то мальчишку он накажет.

Но принять решение, что делать с пришедшими на Ладогу людьми, теперь ему будет в дюжину раз сложнее.

Княжеская дочка VI

Диво, но в Длинном доме Яромире жилось тяжелее, чем на корабле посреди бескрайнего моря. Ей нечем было себя занять. Ни к какой женской работе Тюра ее не допустила. Остальные, подчинясь негласным указаниям хозяйки, косились на княжну с враждебной прохладой и не позволяли ей ничем заниматься. Яромира не рвалась к очагу, не просилась месить хлеб: разумела ведь, что ей, чужачке, никогда такое не доверят. Но она могла бы вышивать, могла бы прясть из кудели нити.

Заместо этого Яромира неприкаянно слонялась по берегу и окрестностям поселения, где жили люди Харальда, ловя на себе чужие, недобрые взгляды. И именно там, посреди старых, подгнивших лодок нашелся старик, который был к ней добр.

Ульвар, который когда-то ходил на боевых драккарах в походы, нынче был рыбаком. Он показал Яромире, что можно смастерить из ракушек, вдоволь валявшихся прямо под ногами на песке, и княжна смогла, наконец, занять руки.

Она засела за украшения. Скоро Харальд вернет ее родне, и Яромира решила, что сделает для матушки и сестер диковинные бусы из жемчужных, переливающихся на редком солнце ракушек.

Именно там, под навесом, примыкавшем к одинокой хижине старика Ульвара, она и подслушала его разговор с конунгом.

Яромира возвращалась с берега, прижимая к груди горсть разноцветных раковин, когда увидела Харальда и кормщика Олафа, стремительно шагавших к хижине.

– … нельзя поделать? – вскоре до нее донесся раздраженный голос конунга.

– … уйдет время… залатать пробоину… – а вот старик говорил гораздо тише, и она не слышала и половины.

Не особо таясь, она прошла еще несколько шагов, подойдя к хижине вплотную. Харальд и кормщик Олаф с нахмуренными, озабоченными лицами стояли рядом со стариком Ульваром. Все втроем они смотрели в сторону берега, где медленно покачивались на волнах два боевых драккара.

– Уверен ли ты? – спросил конунг.

– Ты сам попросил меня посмотреть, – Ульвар развел руками. – Я нашел слабое место и сказал тебе. Ты можешь выйти на нем в море, и он удержится на плаву, но пойдет ко дну в первой же битве.

С Харальдом он говорил спокойно и прямо, ничуть не опасаясь его гнева.

– Локи его задери! – выругался конунг и с размаху ударил кулаком о свою раскрытую ладонь. – Как это проглядели мои люди⁈

– Они неоперившиеся птенцы, – по-стариковски желчно усмехнулся Ульвар. – Не ходи на нем, Харальд. Оставь на берегу. Обожди, пока подлатаем.

– Я вернулся за вторым драккаром. В Гардарики мне понадобятся оба.

– Тогда иди на одном, – кормщик Олаф прищурился, глядя на берег. – А я останусь. И догоню тебя, как только драккар будет готов.

Харальд поглядел на кормщика и огладил короткую, светлую бороду. Выглядел он так, словно толком не спал ни одного дня за последнюю седмицу.

– Боги наказали меня за гордыню, – он вздохнул. – Не нужно было сжигать драккар Трувора. Ньёрд не принял мою жертву.

Яромира заметила, как Олаф и Ульвар одновременно переглянулись, и пожалела, что не свернула в другую сторону, как только увидела конунга, шагавшего к хижине. Она бы ушла, коли бы знала, о чем они будут говорить, но теперь было уже поздно.

– Возьми с собой резвых молодчиков, – сказал Олаф. – Не гоже им оставаться на берегу без тебя, – помедлив, добавил, с трудом пересилив себя. – Как и Ивару. Он взбаламутит воду.

Харальд глянул на него с таким ожесточением, что Яромира невольно отпрянула. Кормщик же даже в лице не изменился.

– Я хотел оставить его на берегу. В наказание, – тяжело молвил Харальд.

– Я знаю, – Олаф кивнул. – Но теперь все переменилось, – жестко сказал он.

– Мы управимся быстро, – пообещал Ульвар, глядя на конунга с отеческой заботой. – В семь дней, а то и раньше. И старик быстро тебя нагонит.

– Кого ты назвал стариком! – оскалился кормщик, повернувшись к нему. Тот лишь хмыкнул и снисходительно поглядел в ответ.

– Будь здрав, отец, – Харальд крепко сжал плечо Ульвара и круто развернулся, зашагав прочь от берега. Плащ хлестанул его по ногам, и конунг откинул его за спину, и порывы сильного ветра подхватили его, затрепав поношенными краями.

Недовольно крякнув, Олаф заторопился следом, и, чуть выждав, Яромира вышла из своего укрытия, тотчас наткнувшись на прозорливый взгляд Ульвара.

– Лучше помалкивай, о чем слышала, – сказал он.

Княжна тотчас ощетинилась.

– Я попусту не болтаю! – воскликнула она, едва не выронив ракушки.

Чуть успокоившись, она не сдержала тоскливого вздоха. Харальд не оставит ее на берегу дожидаться, пока починят второй драккар. Он возьмет ее с собой, и ей вновь предстоит плыть вместе с Иваром…

Светлые Боги, помилуйте ее.

– Племянник конунга меня невзлюбил, – нехотя проговорила Яромира, потому что Ульвар выжидающе смотрел на нее.

Она присела на низкую лавку, срубленную из одного бревна, и разложила ракушки на коленях поверх шерстяного подола платья.

Как и сам конунг.

Мрачно произнесла она про себя. С того дня, как Харальд позвал ее врачевать свои раны, он на нее даже не взглянул ни разу!

Старик пожал плечами и уселся на поваленное бревно напротив княжны. Он достал потрепанный бурдюк и хлебнул из него пива: Яромире в нос ударил крепкий, кислый запах хмеля и ячменя.

– Ивар дурной щенок, – чуть погодя сказал он. – Мыслит, что сдюжит взлететь выше дяди, а сам же непрестанно ищет его похвалы и ласки.

– Почему Харальд не отошлет его прочь? – вопрос невольно сорвался с языка княжны. Она прикусила его, да было уже поздно.

Ульвар покосился на нее из-под кустистых, седых бровей. Его грубое, обветренное на соленом ветру лицо испещряли глубокие морщины.

– Мальчишка и Тюра – его единственная родня. Харальду едва минула тринадцатая зима, когда он рассорился с отцом и ушел из его дома.

Яромира с трудом подавила изумленный вздох. Тринадцать зим⁈ Закрыв рот руками, она глядела на старика широко распахнутыми глазами. А он, казалось, ее удивления и не замечал. Смотрел, не видя, прямо перед собой на уходящее за горизонт бескрайнее, суровое море.

– Рёрик, задери его Локи, погубил Уну. Она носила тогда ребенка…

Однажды он вырезал мое сердце.

Припомнила Яромира ответ Харальда, когда она спросила, отчего он столь исто ненавидит Рюрика.

– Много воды утекло с той поры. Мальчишке давно пора найти себе жену… пора принять свою судьбу… перестать сбегать в море… но нынче-то он не сбежит… никуда от нее не денется…

Бормотание Ульвара становилось все неразборчивее и неразборчивее. Яромира не понимала уже ни слова. Причем тут мальчишка, как старик именовал Ивара, коли говорили они о конунге?..

Когда княжна посмотрела на него, то увидела, что прислонившись спиной к хижине, Ульвар спал. Крепкое пиво срубило его за считанные мгновения.

* * *

За вечерними трапезами, когда за длинными столами собирались все домочадцы конунга, Яромира по-прежнему сидела по левую руку от него.

Только теперь все изменилось.

Харальд избегал на нее смотреть, и княжна, лелея задетую гордость, не пыталась искать его взгляда. Она не понимала, в чем провинилась, да и провинилась ли. И бессильно злилась на саму себя за то, что тревожилась.

Из-за кого⁈

Из-за чужого конунга из чужой, ледяной страны.

Харальд был груб, резок в словах и поступках. Не знал ни жалости, ни слабости.

И все же, каждый раз, когда его взгляд скользил по ней, сердце начинало биться быстрее, а тепло разливалось по всему телу.

Это пугало её.

Ее не пугал Харальд, ее пугала собственная слабость; пламя, которое бушевало в сердце. Как могла она, княжна, поставить свои чувства выше долга и разума?

Не этому ее учили.

Но глупое сердце не слушалось разума, и теперь Яромира считала дни до отплытия домой. Скоро она вернется в ладожский терем. И больше никогда не увидит сурового, непреклонного конунга.

Княжна опустила голову, чувствуя, как тяжесть собственных мыслей давит на грудь. И взмолилась, вот бы побыстрее окончилась трапеза, потому что нынче ей было особенно тяжело.

Утренний разговор с Ульваром разбередил то, что она так тщательно сдерживала последние дни. Ее учили быть сильной и гордой; но огонь, который Харальд зажег в её душе, был неукротимым.

И теперь Яромире было больно.

Княжна сжала руки в кулаки. Она злилась на саму себя. Зачем только полезла к викингам со своими россказнями о целебном отваре⁈ Зачем навязала свою помощь⁈

Зачем Харальд позвал ее в тот вечер…

С той самой минуты сердце Яромиры не знало покоя. Ее бросало то в холод, то в жар. Она заливалась ярким румянцем и остужала щеки ледяными ладонями.

Она сидела к конунгу так близко тогда и, даже не касаясь, чувствовала его силу. И пламя костра отбрасывало на них причудливые тени, и уютно потрескивали горящие поленья, и вокруг разливался терпкий, опьяняющий запах…

Ее тело трепетало при одном только воспоминании.

Конунг был воплощением силы, железа и льда, но его холодный взгляд светло-лазоревых не вызывал у княжны страха. Напрочь. В нем было нечто, что тянуло ее к нему, заставляло сердце стучать быстрее.

Яромира закусила губу. Ее чувства… ее слабость была словно шторм, который грозил разрушить ее привычный мир. Это было что-то дикое, неизведанное, и она боялась утонуть в нем.

Она знала, что не может.

Знала, что не должна.

Но внутренний голос, тихий и неумолимый, шептал ей обратное.

* * *

Она вновь услышала за спиной шепотки и злобный смех и поджала губы. Людская молва тянулась за ней, словно плащ, и сопровождала всюду, куда бы Яромира ни пошла.

Утешало одно: завтра рано утром первый драккар отправится в Гардарики, и она навсегда покинет эти мерзлые, мрачные земли.

Всего лишь день минул с подслушанного ненароком разговора, а Харальд уже приказал своим воинам завешать все дела. Совсем скоро они отплывут на родину княжны. Конунг торопился, словно что-то дышало ему в спину. И Яромира смутно догадывалась, что.

Его собственные люди. Которые не приняли ни ее саму, но об этом она мало печалилась; ни решение Харальда заключить союз с ее отцом и выступать против Рюрика единой силой. Она мало смыслила в том, что происходило на землях викингов, и многого не понимала. Кто кого ненавидел, кто кого поддерживал. Но в одном Яромира была уверена: воинам Харальда претила мысль о союзе с ладожским князем.

Они были не прочь убивать свою кровь, своих людей. Но русы… сговариваться с русами против Рюрика⁈

Это им постичь было тяжело.

И потому Яромира спала вполглаза и всегда держала кинжал под рукой. А Ивара старалась обходить десятой дорогой. Ей предстояло долгое плавание с племянником конунга и она не хотела напрасно испытывать судьбу.

Только вот он сам, словно обезумевший, искал с ней встречи всякий раз, когда Харальд отпускал его с берега, где воины готовили драккар к грядущему пути.

В последний вечер он подстерег Яромиру на тропинке, ведущей к Длинному дому от хижины старика Ульвара: она приходила проститься с ним и набрать с собой еще немного ракушек. Племянник конунга увязался за ней, перемежая привычные поддевки с кое-чем новым. Поначалу княжна словно и не слышала думая лишь, как бы побыстрее добраться до Длинного дома. Но потом уловила.

– … гордячка, дроттнинг! – в запале и отчаянии бросил ей Ивар, устав встречать равнодушный, холодный взгляд княжны на все, что он говорил.

– … мог бы тебе дать многое… – донеслось до нее, и Яромира запнулась, сбившись с шага.

И впервые за долгое время посмотрела племяннику конунга прямо в лицо. Глаза у Ивара светились пугающим, полубезумным светом. От волнения он облизывал непрестанно губы, и этот жест заставил княжну содрогнуться и поморщиться.

Ивар тотчас взвился, словно спущенная тетива.

– Что нос воротишь⁈ Не гожусь для тебя⁈ – воскликнул он.

Яромира осторожно поглядела себе за спину. Но на тропинке они были лишь вдвоем, и всюду, куда бы она ни смотрела, видела лишь припорошенную первым снегом мерзлую землю.

– Не красив⁈ – Ивар распалялся. Он уже почти кричал, то ли забыв, то ли устав себя сдерживать. – А он красив? Со вдовым стариком готова миловаться⁈

Слова еще не отгремели в воздухе, а княжна уже догадалась, о ком говорил Ивар. Уразуметь было несложно. И племянник конунга углядел по ее чуть смущенному, беззащитному лицу, что Яромира подумала о том самом человеке.

Он прорычал ей это больше из злости, нежели из ревности али другого глупого чувства. Хотел побольнее поддеть. Задеть. Так же, как она задела его. Засела занозой глубоко внутри: не вырвать, как он ни пытался.

А угодил ровнехонько в цель.

Угадал все верно.

Смешно.

Только отчего ему не хотелось улыбаться? Отчего к глазам прилила ослепляющая, кровавая злость?

Ивар стиснул кулаки, шагнув к несносной, спесивой девке.

– Не подходи! – молниеносно Яромира достала кинжал, направив лезвие ровно ему в грудь.

Давно сошедшие синяки от его хватки заныли на шее застарелой болью.

– Не подходи ко мне! – зажмурившись, она бросилась вперед и проскользнула мимо Ивара, увернувшись от его раскрытых рук.

Еще и полоснула его куда-то лезвием, и на руку брызнула теплая кровь.

Этой увертке ее научила давным-давно Чеслава. Со злым смехом воительница рассказала, что все парни, когда хотят позабавиться да порезвиться, ловят девок одинаково. И даже умелые воины становятся похожими на огромным, неповоротливых кабанов. Они ведь видят перед собой слабую девку-неумеху и не мыслят даже, что та может воспротивиться. Может попытаться убежать.

Не мыслил и Ивар. Потому Яромира и проскользнула мимо его пальцев, потому и оставила у себя за спиной. А оказавшись чуть впереди, княжна подобрала подол платья и тяжелого плаща и побежала вперед, что было мочи. Задыхаясь от волнения, она постоянно оборачивалась назад: не настиг ли ее Ивар.

Но все, что Яромира услышала, был лишь его обиженный, разочарованный рев.

Харальд вырос посреди тропинке из неоткуда, из густой темноты вокруг, и княжна налетела на него, когда в очередной раз обернулась поглядеть за спину.

– Дроттнинг? – удивился Харальд, перехватив Яромиру в считанных пальцах от своей груди, в которую она едва не врезалась.

Непременно что-нибудь себе сломала бы. Шибко уж спешила, не разбирая перед собой дороги.

Он скользнул по ней взглядом, мгновенно подметив, что княжна зажимала в кулаке кинжал, а на лезвии и руке виднелись капли крови и багряные разводы.

– Что приключилось? – он нахмурился.

Яромира забилась в его руках, желая вырваться из хватки, и когда он отпустил – больше от удивления, чем поддавшись ее усилиям – отскочила на несколько шагов в сторону. Глаза у нее сверкали испуганным, диким огнем.

– Ничего! – звонко соврала она ему, глядя прямо в глаза.

Еще и нож за спину спрятала! Кого надеялась этим обмануть⁈

Харальд рассвирепел в мгновение ока. Княжна измотала его душу, и он был сыт по горло. Прежде всего – самим собой.

– Не смей мне лгать, – низким, едва ли не рычащим голосом пригрозил он, а сам скользил и скользил взглядом по лицу, одежде и рукам Яромиры, пытаясь понять, что приключилось.

Выглядела девка испуганной и встревоженной, но невредимой. Платье нетронуто; волосы заплетены в толстую, змеящеюся по спине косу; лицо без единой царапинки, лишь щеки пылают румянцем.

От сердца отлегло, и конунг витиевато выругался, кляня себя за слабость. Обещал ведь!..

Яромира прижала ладонь к шее, словно что-то мешало ей дышать, и чуть оттянула тугой ворот платья с чужого плеча. Злость схлынула, словно ее и не бывало, и остался лишь испуг.

– Чья кровь на ноже? – Харальд не собирался отступать.

Она не хотела говорить ему правду. Сердце билось в груди испуганной пичугой, запертой в клетке. Не хотела, чтобы конунг знал, какие именно слова бросил его племянник в лицо княжне. И отчего те столь сильно ее задели.

Но и лгать ему Яромире было тяжело. Ее собственный обман завел ее очень далеко от родного терема.

– Я не скажу тебе, – сказала она, глядя на свои башмачки, чуть выглядывающие из-под длинного подола.

И уловила едва слышный, раздраженный вздох прямо над своей макушкой: волосы погладил поток теплого воздуха. Княжна подняла голову: Харальд смотрел на нее недовольными, потемневшими глазами.

Он резко потянулся вперед, и Яромира невольно отпрянула, зажмурившись. На мгновение ей показалось, что конунг ее ударит. Но Харальд лишь взял ее за локоть поверх платья и заставил вытянуть руку, в которой она продолжала отчаянно сжимать нож.

Сердце рухнуло в пятки, когда конунг накрыл ее запястье своей большой, шершавой ладонью и сместил на рукояти кинжала большой палец так, чтобы он лег сверху, близко-близко к лезвию.

Яромира забыла, как дышать.

Второй ладонью он коснулся ее запястья, ровно над бледной жилкой, которая выдавала княжну с головой: так быстро билось ее сердце.

– Когда так держишь, рука подвижнее, – тихо пояснил Харальд. – Замах сильнее. И глубже.

Конунг даже не смотрел на свои ладони. Он не отрывал тягучего взгляда от лица княжны, и она глядела на него снизу вверх широко распахнутыми, изумленными глазами, в которых бушевало пламя. Она стояла перед ним, подняв голову, и, казалось, едва дышала.

Харальд крепко держал ее руки в своих больших, грубых ладонях, привычных к мечу. Его прикосновение было теплым, почти нежным, что совсем не вязалось с его суровым обликом. Он чувствовал, как ее тонкие пальцы слегка дрожат, но не отпускал. Он словно боялся, что стоит ему отпустить – и она исчезнет, растворится в ночном тумане.

Они стояли так долго, будто мир вокруг них замер. Яромира должна была сказать что-то – вырвать руки, сбежать – но не могла. Она не желала признавать, но понимала, почему ее сердце так бешено стучит в груди, почему его прикосновения приносят большее тепло, чем огонь в очаге.

Всхлипнув, Яромира резко выдернула руки из его теплых ладоней, словно обожженная. Она отшатнулась на шаг, и ее глаза на миг встретились с его взглядом – тем самым, что приковывал ее к земле, заставлял сердце биться слишком быстро. Харальд стоял неподвижно, он молчал.

Не оглядываясь, княжна развернулась и побежала прочь, чувствуя, как в груди всё сжимается от тревоги. Ее ноги, будто сами собой, несли ее вперед по узкой тропинке, и она не замечала ничего вокруг. Ее прерывистое дыхание и стук сердца заглушали все остальное.

Но даже когда Яромира скрылась от взгляда конунга, ее образ, ее дыхание, ее дрожащие руки остались с ним. Харальд неподвижно стоял на месте, сжимая воздух там, где только что были ее ладони. Он молча смотрел, как она исчезает в темноте, скрываясь среди деревянных построек. Тишина поселения казалась гулкой, а воздух пропитался ее запахом – так пахла весна.

Яромира добежала до Длинного дома и забилась в свой привычный угол, отгородившись ото всех занавеской. Она хотела спрятаться от самой себя, от того, что зародилось в ее сердце в тот момент, когда его руки сомкнулись вокруг её пальцев. Только вот она, княжеская дочь, ведала, что от самой себя убежать у нее не выйдет. От взгляда Харальда, от его прикосновений, от собственных чувств.

Она обхватила себя руками, сдерживая дрожь, и всхлипнула снова, на этот раз от осознания: она не сможет больше не замечать того, что чувствует рядом с Харальдом.

Викинг, которого ей было впору ненавидеть, стал тем, кем ее мысли были полны до краев.

Харальд долго стоял на месте, вглядываясь в темноту. Он знал, что дроттнинг не вернется. Он и не ждал.

Но была мысль, что не давала ему покоя: в следующий раз он не сможет ее отпустить.

* * *

Ранним утром первый драккар отплыл в Гардарики.

* * *

– Ньёрд на нас гневается.

Гуннар, викинг, который дерзил конунгу еще на приветственном пиру в Длинном доме, щурился, смотря на небо вдали.

Темные, низкие облака парили над водной гладью, и море казалось таким же серым и же мрачным, как небо.

Надвигался шторм.

– На тебя точно разгневается конунг, коли продолжишь нести эту дурь, – посулил ему Вигг.

Яромира нарочито отвернулась от них, стараясь никак не показать, что подслушивает разговор двух мужчин. Они стояли на палубе в нескольких шагах от скамьи, на которой она привычно заняла свое место в утро, когда они покинули недружелюбные северные земли. Минувшие два дня прошли спокойно, даже слишком. Лишь порой до нее долетали шепотки, но она перестала обращать ни них внимание еще в Длинном доме.