Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

Соавторы: Анастасия Разумовская,Виктория Богачева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 94 (всего у книги 355 страниц)

Сын князя VIII

О том, что ладожский десятник собирался к ведуну в глухой глуши, Крутояр услыхал уже в Новом граде. Три седмице на Ладоге Вячко молчал, набрав в рот воды, и рассказал, лишь свидевшись с Мстиславой.

– Зачем тебе? – малость ошалело спросил княжич вечером накануне.

Вечеслав коротко глянул на него через плечо и вытащил из-под рубахи оберег Перуна, который носил на шнурке на груди, а не крепил к поясу.

– Мстислава говорит, отец не успел принять меня в род, как должно. Что я застрял неприкаянным на Калиновом мосту, потому громовержец-Перун отворачивался от меня в битвах.

Это было самое длинное, что когда-либо княжич слышал от Вечеслава про его отца. Потому он кивнул и не стал больше ничего спрашивать и, уговорившись с десятником, пошёл уже к своему отцу.

Князя он отыскал в горнице с наместником Стемидом и сотником Гораздом. Только-только терем покинули очередные незваные гости: узнав, что в Новый град прибыл Ярослав Мстиславич, бояре стали наведываться к нему по нескольку мужей за раз.

Крутояр наблюдал за ними с тупым равнодушием. Не стеснялись даже те, что были упомянуты в грамотке отца Мстиславы, найденной у сотника Станимира. Тот жаждал получить серебра за молчание и потому её сберёг. В грамотке не было лишь одного имени: Звекши Твердиславича. Он был слишком хитёр и не доверял никому, даже ближайшим своим людям. В одном прогадал: и представить не мог, что сотник проиграет поединок какому-то лапотнику из Ладоги. Да не только проиграет, но и останется в живых.

Язык Станимира развязался так, что никому было не под силу завязать, и сотник выболтал всё, что знал, не разбирая, важное али нет. Он надеялся выторговать себе не свободу, но милостивую казнь, только вот напрасно рассказал о том, что сотворил с Мстиславой. Таким в ладожском княжестве выпускали кишки и заставляли шагать вперёд.

Нехотя, сильно нехотя князь дозволил сыну отправиться с десятником в глухое поселение. Приближался Карачун, а Ярослав Мстиславич загадал уладить все дела до зимнего солнцеворота. Обрадованный, Крутояр не стал спорить, когда отец велел взять с собой отряд из дюжины кметей. Добро, дядьку Горазда с ними не отправил.

Терем покинули с утра и до полудня ехали верхом молча. Лекарь Стожар, как успел узнать княжич, словоохотливостью не отличался, а всегда спокойный Вечеслав злился из-за молодых бояричей, посмевших спросить на подворье Мстиславу.

– Погоди, княжич. Прикипишь к кому-нибудь сердцем – я на тебя погляжу и тоже посмеюсь, – огрызнулся Вячко, когда Крутояр сунулся к нему с вразумлениями.

– Я женюсь с прибытком для Ладоги, – уверенно отозвался тот.

– Ну-ну, – мрачно хмыкнул десятник, и больше они не говорили почти до самого вечера, когда закатилось за горизонт холодное зимнее солнце, и лес вокруг начал медленно погружаться в сизые сумерки. Снег хрустел под копытами лошадей, пар от их спин клубился в воздухе.

– Лекарь! – не выдержав, позвал княжич. – Ты дорогу-то знаешь?

Господин Стожар даже не обернулся, но Крутояр не осерчал. Может, и впрямь глупость сморозил. Да и умелых лекарей в войске ценили. Кому-то он может спасти жизнь. Впрочем, не раз и не два замечал княжич косые взгляды Вячко, которые тот бросал на мужчину. Он прежде и не мыслил, что спокойный, молчаливый десятник может ревновать полюбившуюся девку с такой силой и страстью.

Знамо дело, Вечеслав не мёрзнет, – хмыкал про себя Круторя.

Сердце так пылает в груди, что ему ещё небось и жарко, хотя мороз под вечер ударил вовсе неласковый.

Наконец, они миновали поселение, на окраине которого жил ведун, и Крутояр велел шестерым из своего отряда попроситься в него на постой. Ещё четверо поехали с ним вглубь леса.

Ночь стояла ясная, звёздная. На морозном небе горела круглая, яркая луна. Она лила серебристый свет, отчего лес казался не тёмным, а будто зачарованным: каждая ветка, усыпанная инеем, сияла хрустальными узорами, а снег переливался, словно сотни мелких искр.

Они ехали всё дальше, и лес будто сгущался: нависали чёрные стволы, и дорога казалась глухой и бесконечной. Крутояр уж начал подумывать, не кружат ли они на одном месте, когда вдруг – миг, и всё изменилось.

Казалось, что сама тьма отступила в глубину чащи – настолько светло стало вокруг. Раздвинулись сосны, и в просвете открылась узкая тропинка, которую раньше не было видно. А на её конце стояла изба. Невысокая, но ладная, с крышей в шубе из снега.

Крутояр осадил всхрапнувшего коня. Лошади беспокойно шевелили ушами и перебирали копытами, проваливаясь в снег, по которому ещё не ступала нога. Жеребец под ним принюхивался и фыркал, словно чуял что-то, и княжич, склонившись и положив ладонь тому на грудь, ощутил, как гулко стучало его сердце.

– Дальше пешком, – по своему истолковал лекарь Стожар и первым соскочил в неутоптанный снег.

Вечеслав, переглянувшись с княжичем, последовал за ним. Помедлив, Крутояр посмотрел на сопровождавших его кметей.

– Возвращайтесь в поселении. Станете искать, коли не вернусь к вечеру.

Они стали возражать, но он уже не слушал. Сунул одному в руки поводья и кинулся догонять ушедших вперёд Вячко и лекаря. Что-то подсказывало княжичу, что обратная дорога будет втрое короче.

Если всё будет ладно.

Когда до избы оставалось совсем немного, распахнулась дверь, и на крыльцо ступил старик. Высокий, плечистый, и хоть волосы и борода его были белы как снег, в теле чувствовалась сила. Лицо избороздили глубокие морщины, но глаза у него были ясными, и в них не было ни дряхлости, ни усталости.

Широкими, жилистыми ладонями он стискивал кривой посох, украшенной затейливой избой, и молча глядел на всех. Так пристально, что княжичу на миг показалось, будто старик видел его насквозь – все мысли, все тайные страхи и надежды.

Первым поклонился лекарь Стожар, затем десятник и княжич, которому помстилось, что спину согнула чужая сила.

Крутояр не знал, сговаривались о чём-то с ведуном, но ему почудилось, что тот знал о них всё. С первого крика, оповестившего о рождении новой жизни, до этого мига.

– Ступайте в избу, – сказал старик, и только голос выдавал, что он повидал много зим.

Изба оказалась самой обычной, княжич даже устыдился немного: ну, что он, дитя малое, воображать, что внутри должны быть развешены черепа животных да обереги, а ещё непременно лежать кинжалы с рукоятью из кости да чаши с впитавшейся кровью.

– Ну? – прокряхтел старик, запаляя ещё лучины. Его бесцветные, почти прозрачные глаза пытливо заглядывали каждому из застывших мужчин в лицо. – Сказывайте, пошто к моему порогу притекли?

– Господин Ведорог, – начал лекарь, но был недовольно перебит.

– Да не ты сказывай, а он, – и костлявый длинный палец указал на Вечеслава.

И тот вздрогнул. Храбрый ладожский десятник, который не единожды смотрел в лицо смерти, вздрогнул и смешался под строгим взглядом ведуна. Прочистив горло, он непривычно путанно рассказал о том, что привело его ночью перед Карачуном к избе Ведогора.

Старик не подивился. И глазом не моргнул, пока слушал, только оглаживал длинную белую бороду да кивал. Когда Вячко замолчал, ведун не сказал ни «да», ни «нет». Только хмыкнул и сказал застывшему Крутояру.

– Ну, чего стоишь, сын своего отца? Ступай дрова колоть. Да и ты ступай, неча глаза мне мозолить, – это уже лекарю Стожару.

– Зачем баня? – спросил Вечеслав, и ведун посмотрел на него как на расшалившееся глупое дитя, которое спрашивает, отчего ночь сменяет день.

– Будем умирать, – всё же ответил старик.

Крутояр почти вслепую нащупал топор, который в каждой избе хранили в одном месте возле печки, и вылетел на трескучий мороз. В ушах стояли слова ведуна: сын своего отца.

Такие простые, ведь каждый их них был сыном отца, но княжича пробрало до самых костей, и он едва заметил, что снаружи стало холоднее, он вообще не почувствовал мороза из-за жара, который пылал внутри.

Вдвоём с лекарем Стожаром они сложили такую поленницу, что хватило бы до весны. Всё время, пока пыхтели на морозе, Вечеслав не выходил из избы, и Крутояр порой тревожно оборачивался и всматривался в потемневшие от времени бревна и чутко прислушивался, но ни звука до него не доносилось.

– Не тревожься, княжич, – молчаливый лекарь расщедрился на доброе слово. – Коли сразу взашей не прогнал, теперь уж всё хорошо будет.

И у Крутояра и мысли не мелькнуло удивиться и спросить, неужто и впрямь старик одолел бы трёх дюжих мужей? Потому что знал, чуял сердцем, что одолел бы, да так, что до Нового града костей не собрали бы.

Также вдвоём они растопили баньку, и вновь Крутояр не дивился и не роптал. Он, княжий сын, топит баню словно какой-то холоп.

Всё было правильно, каждый из них был на своём месте.

Они даже не успели заглянуть в избу и сказать, что баня прогрелась, когда ведун появился на крыльце. Старик и впрямь чуял. Он сжимал в ладони короткий нож – не боевой, а с выщербленным лезвием и костлявой рукоятью.

Крутояр, увидев, не сдержал усмешки.

За Ведогором с крыльца спустился Вечеслав. Шёл десятник босой, в одних портках. Его дыхание клубилось в морозном воздухе, но он не дрожал. На обнажённой груди не висел привычно потёртый шнурок с оберегом Перуна.

Дверь скрипнула, и из бани дохнуло горячим паром. Ведогор поднял нож и тихо пробормотал слова, которых Крутояр не расслышал. И только потом они вошли внутрь – ведун первым, а за ним босой десятник. И плотно закрыли дверь, словно отрезав себя от мира снаружи.

Или мир снаружи от себя.

2

Утром Крутояр очнулся в том самом поселении, в которое отправил сопровождавший их отряд, в избе ошалевшего от нежданных гостей старейшины. Он сел на лавке и потряс головой, которая гудела так, словно в ней поселился пчелиный рой. Светлые волосы закрыли лицо и упали на плечи, и он отвёл их, встретившись взглядом с Вечеславом.

Тот сидел на скамье напротив, бодрый и довольный.

Крутояр нахмурился, припоминая: он и лекарь Стожар долго дожидались снаружи ведуна с десятником, пока те не выйдут из бани. И даже холода не чувствовали, что диво, ведь мороз к ночи стал совсем трескучим. Потом старик, докрасна накалив в печи оберег Перуна, заставил княжича пролить на него и на небольшой деревянный идол кровь, порезав руку. Это же сделал и Вячко, и Ведогор, а вот после...

После в голове стоял густой туман, как бывает утром над рекой. Крутояр не помнил, как они вернулись к лошадям да выбрались из лесной глуши, не заплутав нигде и не сбившись с тропы, а ведь их путь освещала только круглобокая красавица-луна.

Княжич посмотрел на левое запястье, замотанное чистыми тряпицами. Чуть сдвинув их, увидел свежий порез. Стало быть, не почудилось.

– Я тоже ничего не помню, – сказал Вячко. – Но порез есть.

Крутояр вскинул на него взгляд и покачал головой.

– А где лекарь Стожар?

– По избам пошёл, – хмыкнул десятник. – Местные как прознали, что аж из Нового града к ним лекарь заявился, так едва не разорвали, пока каждый к себе тянул.

– Погоди... – Крутояр облизал сухие губы и обшарил взглядом небольшую избу.

Увидев у печи ушат с водой, порывисто поднялся, но замер, не сделав и шага: голова кружилась. Кое-как справившись с собой, добрался до ушата и залпом осушил целиком, и тонкие струйки потекли по подбородку и впитались в рубаху.

– Погоди, – повторил он, напившись. – Когда они поспели-то?

– Давно рассвело, – усмехнулся Вечеслав. – Тебя не будили.

– Не помню, как здесь оказался, – Крутояр опустился на лавку и растёр ладонями лицо.

Десятник перестал ухмыляться и отвёл взгляд.

– Никто не помнит.

Княжич молчал некоторое время, осмысливая.

– А я ещё не верил матушке, когда она рассказывала про старуху-ведунью, которая ушла из терема, как я родился... Её звали Винтердоуттир, дочь Зимы. И она творила жуткие и добрые дела.

Вечеслав только кивнул. Про эту ведунью слышал и он. Многие на Ладоге слышали.

– Ты... как? – хрипловатым голосом спросил Крутояр.

Он пытался подобрать верные слова, но они все никак не шли в голову, и вопрос прозвучал глупо, но Вячко понял. Он улыбнулся и взъерошил на затылке тёмные волосы.

– Хорошо, – просто ответил он.

Крутояр был готов биться о заклад, что нынче лицо десятника казалось ему... иным. Не таким, как вечером накануне. В нём словно что-то изменилось, невидимое глазу, но очень, очень важное. Вслух, вестимо, он не сказал ничего, только коротко улыбнулся и поднялся с лавки.

– Пойду снегом разотрусь. Да и возвращаться пора, я обещал отцу, что до вечера будем на Ладоге.

Вечеслав, встав с лавки вместе с ним, шагнул вперёд и придержал княжича за плечо.

– Нынче Мстиславу хочу засватать. Пойдёшь дружкой?

– А то! – радостно оскалился Крутояр. – Погоди, такое с тебя вено стрясу, не расплатишься!

И, расхохотавшись, бросился прочь из избы как был – в полотняных портках да рубахе. Выскочил на морозный воздух, отбежал немного от крыльца и зачерпнул пригоршню снега, щедро растирая лицо и тело под рубашкой. Княжич опомниться не успел, когда на голову ему приземлился огромный снежный шар. Ошалело отфыркиваясь, он развернулся на босых пятках: в паре шагов от него довольно ухмылялся Вечеслав.

– Ну, десятник! – взревел княжич и, словно молодой бычок, бросился на него вперёд головой, влетел в крепкий живот и принялся отчаянно бороться, силясь сбить его с ног.

Когда пришли в себя, от души извалявшись в снегу, вымокшие насквозь и раскрасневшиеся, увидали, что поглазеть на буйство княжича и дружинника собралось почти всё поселение. Матери гоняли прилипших к забору девок, старики посмеивались, а остановившийся чуть в стороне лекарь Стожар укоризненно качал головой.

Баню утром топить не стали, так что пришлось им согреваться самим, уже в избе. Наскоро поели, что собрала для них на стол жена старейшины, и отправились восвояси. Перед тем как уезжать, Крутояр опустошил кошель, отдарившись за постой серебром.

Всю дорогу до Нового града княжич силился припомнить, как же они добрались до поселения накануне в темноте, но в памяти ему словно кто-то сделал огромную прореху, и часть её буквально исчезла. Ещё он спрашивал про себя, не солгал ли ему Вячко. Может, он – единственный из всех, кто запомнил?.. Но вслух об этом княжич не заговаривал. Довольно того, что оберег Перуна вернулся туда, где ему полагалось быть: на воинский пояс рядом с ножнами.

Стоило появиться на подворье наместника Стемида, как Крутояр отвлёкся от всего, что приключилось ночью у ведуна. Вечеслав готовился к сватовству, а княжич сперва показался на глаза отцу, а после взялся за обязанности дружки. Наведался к дядьке Стемиду и Рогнеде Некрасовне, проследил, чтобы не забыли про каравай, собрал целую толпу, чтобы идти в горницу к Мстиславе, выцепил Лютобора и велел приглядывать за сестрой, чтобы та никуда не ушла, а под конец едва ли не силком вытолкал из горницы Вячко, который никак не решался сделать первый шаг.

Ну, а после княжичу сделалось совсем весело. Обрядовые слова лились у него изо рта сладкой песней, выторговывать невесту у наместника и Рогнеды Некрасовны было одно удовольствием, коситься на белого, как молоко, Вечеслава – и того краше.

С весёлым злорадством Крутояр припомнил, как Вячко утром извалял его в снегу, не дав себя побороть, и решил, что пообещает Мстиславе в дар от жениха и меха, и серебро, и каменья, и смирную кобылку...

Сватовство перешло в празднование, и уже глубокой ночью Крутояр буквально рухнул на лавку без сил, вымотавшись за последние дни, и спал крепко, и его не мучили ни сны, ни воспоминания об избе старика-ведуна.

А на утро веселье закончилось. Князь, который дал сыну вольную и позволил творить, что хотелось, позвал к себе в горницу и сказал, что вечером они отправятся к боярину Звекши Твердиславичу.

Уже на другое сватовство.

Крутояр, который обо всём давно знал, только кивнул. Сторонний человек не признал бы в нём сейчас юношу, который ещё вчера утром боролся с Вечеславом в снегу, а вечером веселил на сватовстве всех своими присказками да прибаутками. Даже слабые отголоски улыбки слетели с жёстких губ, серые глаза смотрели настороженно и спокойно, и лицо, которое накануне назвали бы открытым, стало вдруг чужим.

И князь, который знал, что сын понимает, для чего и почему заключается этот союз, всё же чувствовал за собой... не вину, нет, но сожаление. Он хотел бы выбрать Крутояру другую невесту.

Но не мог.

– Твоя матушка выспросила у Рогнеды Некрасовны о той девочке. Она от второй жены боярина, он не воспитывал её, привёз в терем лишь весной. Говорят, она красавица и станет ещё краше.

Крутояр усмехнулся и сказал только.

– Не тревожься, отец.

На подворье к боярину Звекше вечером вошла огромная толпа. Ну, не мог же ладожский князь явиться на смотрины с пустыми руками. Рукобитие назначали на другой день, а нынче должны были показать будущую невесту жениху.

Довольный боярин пригласил всех за столы: с трудом разместились, пришлось сидеть тесно, соприкасаясь плечами. Звекша Твердиславич на толпу поглядывал с неясной тревогой: вроде как и впрямь негоже ладожскому князю без сопровождения ходить, но слишком уж много он взял с собой народу.

Впрочем, Ярослав Мстиславич любезно скалился и на боярина поглядывал с добродушной улыбкой. Да и наместник Стемид, которого Звекша Твердиславич прижал к стенке – как он справедливо полагал – тоже казался довольным.

Тревога постепенно улеглась, тем паче что по приказу князя в боярский терем принесли дары. К середине пира, на котором говорили обо всём, кроме сватовства, он велел водимой жене вывести в горницу Радмилу.

Крутояр сидел за столом рядом с отцом и как раз посмеивался над чьим-то рассказом, когда с разных сторон к ним подошли нарядные девки с кувшинами: наполнить опустевшие чарки.

Он поднял голову, чтобы поблагодарить, и застыл. Только дёрнулся кадык, когда княжич проглотил все слова. Крутояр вправду застыл, словно кто-то ударил его в грудь. На него с нежного, чистого лица испуганно смотрели огромные васильковые глаза, обрамленные длинными, пушистыми ресницами. Светлые волосы медового цвета были убраны в тугую косу, перевитую нарядной лентой и перекинутой через плечо.

Княжич вдруг ощутил, что не может отвести взгляда. Сердце болезненно ударилось о рёбра. И чем дольше он смотрел, тем сильнее смущался. В горле пересохло, и рука невольно сжала кубок так, что костяшки побелели.

Это движение заставило очнуться застывшую и смущённую его взглядом Радмилу. Щёки её вспыхнули, и она торопливо наклонила кувшин, чтобы наполнить чарку княжича, и расплескала половину ему на ладонь, потому как собственные руки задрожали.

Крутояру было плевать.

Радмила, уже чуть не плача от смущения, опустила глаза к полу, но тут же вновь подняла их – и на миг васильковые зрачки встретились с серыми глазами княжича. Этот миг был короче удара сердца, но Крутояр ощутил, будто в груди у него вспыхнуло пламя.

Откуда-то сбоку донёсся тихий, едва слышный смешок, и Радмила, вздрогнув, вылетела из горницы словно ошпаренная, позабыв обнести напитком всех остальных.

Озверев от нахлынувшей вдруг ярости, княжич круто развернулся на лавке и перехватил насмешливый взгляд боярина. Звекша Твердиславич лучился довольством, в глазах его сверкало торжество, ведь он думал, что скрутил в бараний рог и князя, и сопливца-княжича.

Усмирив себя, Крутояр растянул непокорные губы в ответной улыбке.

Ничего не должно было их выдать.

Ничего.

Сватовства с шутками-прибаутками не было. После пира, который все сочли удавшимся, Ярослав Мстиславич и Звекша Твердиславич пожали друг другу руки на глазах у множества видаков. Они преломили каравай и выпили мёда, и сговорились, что свадьбу сыграют через три-четыре зим, как Радмила подрастёт.

Радостный боярин был готов отдать дочь и будущей весной, но ладожский князь воспротивился.

А потом почти все разошлись из-за столов, и в горнице потолковать наедине остался Звекша Твердиславич, Ярослав Мстиславич, Крутояр и наместник Стемид.

Боярин даже не заволновался, упиваясь своим торжеством.

Он не волновался до мига, когда князь достал из-за пазухи небольшой бутылёк и не подвинул его к нему.

– Что это? – и тогда по лицу мужчины впервые пробежала тень тревоги.

– Отрава, – спокойно, даже ласково ответил князь Ярослав. – Или ты её выпьешь, или я выпущу тебе кишки. Выбирай, боярин.

_____________________

Троянский конь по-древнерусски

Интерлюдия. Князь

Боярин был не глуп, и потому не стал ни хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, ни пучить глаза в притворном изумлении.

Он усмехнулся и откинулся назад, и бросил быстрый взгляд на заботливо прикрытые двери горницы.

Всего один и очень быстрый, но от князя он не укрылся, и усмехнулся уже Ярослав.

– Там моя дружина, – сказал прежним ласковым голосом, и впервые Звекша Твердиславич недовольно скривился.

– Не по-людски это, князь, – пожурил боярин.

Ярославу даже стало любопытно: надеялся, что он, разгневавшись, размозжит его толстую морду об стол прямо в горнице?..

Человек, который едва не сгубил его самого и старшего сына, который сговорился с норманнами, чая сравнять Ладогу с землёй, упрекал его в чём-то!

Огладив короткие усы и бороду, в которых уже проступила седина, Ярослав звучно расхохотался и поймал на себе сразу два встревоженных взгляда: от Стемида и Крутояра.

– Станимир рассказал о тебе всё, боярин. И некогда наместник Велемир, и тот, кого ты подослал меня травить... – смех князя оборвался в одно мгновение, и в горнице повисла звонкая тишина.

Звекша Твердиславич молчал, только шевелил мягкими губами, словно шептал что-то. Он не сводил пристального взгляда с Ярослава, верно, высчитывал, удастся ли ускользнуть на этот раз.

– На подворье моя дружина, и вокруг твоего терема – тоже. И снаружи в сенях. Благодарю, что на рукобитие ты собрал под одной крышей всю родню, – без улыбки сказал Ярослав. – Чаял показать, как пустоголовый ладожский князь пришёл сватать за старшего сына твою дочь от второй жены?

– Новый град тебе меня не простит.

– Простит, боярин, – легко отмахнулся князь. – Знал ты, что Станимир грамотку с вашими именами сберёг? Твоего там нет, слишком умён, но вот другие... – он замолчал и развёл руками.

И подумал, что ещё мало одарил девчонку, которая ту грамотку увезла из охваченного огнём терема и хранила долгих четыре зимы.

– Раньше я мыслил, что с вами полюбовно можно уговориться. Скажи мне, боярин, чего тебе было мало? Как был посадников и главой веча, так и остался. Как запускал толстую руку в новоградскую казну, так и запускал.

Не сдержавшись, Ярослав покачал головой. Совершённая четыре зимы назад ошибка терзала его и по сей день. Из-за неё он сам едва не лишился жизни, из-за неё замыслили убить старшего сына и разорить Ладожское княжество.

– Тебе никогда не уразуметь, робичич.

Тень метнулась сбоку от князя, а через миг раздался хруст. Ярослав не успел подивиться наглости Звекши Твердиславича, а Стемид лишь вскочил на ноги, когда Крутояр метнулся к боярину и кулаком сломал нос. Мужчина был тучен, а потому удержался на лавке, и кровь хлынула прямо на стол, потекла по лицу, по вскинутым ладоням, испачкала нарядную рубаху и привезённую из далёкого Царьграда свиту.

– Сядь! – рявкнул князь на сына, занёсшего руку для второго удара, и хлопнул ладонью по столу.

Крутояр повернул к нему голову, бросил злющий взгляд через плечо.

– Сядь, – непреклонно повторил князь и посмотрел на боярина, который всё пытался унять кровь.

Нос был свёрнут набок.

– Не заладился у нас с тобой разговор, Звекша Твердиславич, – устало вздохнул Ярослав. – Гляди, как будет. Я убью тебя и двух твоих сыновей, а внуков заберу на Ладогу, выращу в своей дружине. Девок выдам замуж – за своих людей. Терем твой... и без меня найдется кому разорить. Тебя в Новом граде крепко не любят, и врагов даже поболе моего будет.

Боярин хотел что-то ответить, но вместо слов изо рта вырвались лишь хлюпающие звуки. Ярослав недовольно покосился на сына, который не выглядел пристыженным, а на Звекшу смотрел так, словно дай волю, и сломан у него будет не только нос.

Да-а. Его старший сын родился, когда на Ладоге уже мало кто осмеливался называть князя робичичем даже за глаза.

– Или ты выпьешь отраву, и утром тебя найдут мёртвым. Лучше сразу на пол ляг, чтоб подумали, что нос сломал, когда падал, – Ярослав вновь глянул на Крутояра, и тот, наконец осознав, всё же опустил в пол бесстыжие глаза. – Тогда никого убивать не буду, а твой внук однажды станет князем.

Впервые боярин показался ошеломлённым. Отняв от носа окровавленные ладони, он кое-как прохрипел.

– З-зачем теб-б-бе?

– Не твоё дело. Но я дал тебе слово, и оно – крепко.

Звекша Твердиславич кивнул, и в горнице стало тихо.

Ярослав больше ничего не говорил: он уже и так сказал слишком много. Смотрел на боярина и не знал, что тот решит. С него станется отказать: пусть прольётся кровь. Лишь потому, что он не терпел поражений.

Ещё Ярослав думал, что придётся потолковать с каждым, чьё имя значилось в грамотке. Четыре зимы назад он ошибся, но больше этого не будет. Он назначит своих людей – тех, кому по-настоящему доверял. Больше не будет такого, что Стемид останется с Новым градом один на один.

Он и Крутояра сюда отправит: пусть наберётся ума-разума. Пока он в Ладоге князь, сыну там негде развернуться. А тот неплохо справлялся, пока Ярослав перебарывал отраву где-то далёко-далёко от дома. Ему и Стемид рассказывал, и Чеслава, и сотник Горазд...

Ярослав поднял голову, когда заметил, что Звекша Твердиславич протянул руку за бутыльком с отравой. Другой, не той, которую пил князь. Та убивала медленно и мучительно, а ему нужно было, чтобы всё случилось за одну ночь.

Встретившись взглядом с боярином, он кивнул. Достойный выбор.

– Ж-ж-жаль ты не с-с-сдох... – невнятно прохрипел Звекша Твердиславич: сломанный нос мешал говорить.

– Знал бы ты, сколько раз я это слышал, – князь усмехнулся и кивнул Стемиду.

Тот поднялся, подошёл к боярину со спины и положил на плечо тяжёлую ладонь.

– Наместник проследит, чтобы ты выпил всё до последней капли.

Ему показалось, или по лицу Звекши Твердиславича прошла недовольная гримаса? Ну, не мог же он помыслить, что князь поверит ему на слово?! Ему?..

– Прощай, боярин, – положив ладони на столешницу, Ярослав встал и поглядел вокруг. – Испачкали мы тебе тут...

Когда боярин и Стемид вышли из горницы – Звекша Твердиславич бросил на князя такой жгучий взгляд, что тот подивился, как не загорелся на спине плащ, Ярослав указал подбородком на ухваты с водой и рушники, оставленные кем-то из чернавок.

– Вытри кровь, – велел он сыну.

И отошёл, чтобы не смотреть, как вскинувшись, Крутояр заскрипел зубами и взялся за рушник. В груди стало жарко, и Ярослав приложил ладонь и надавил, как показывал ему лекарь. Буйным норовом сын напоминал ему отца, старого князя Мстислава.

Ну, ничего. У него ещё есть время. Зим пять, а то и шесть. Сын успеет остепениться...

Когда кровь была кое-как замыта, а два грязных рушника спрятаны за спиной, князь и княжич покинули негостеприимный терем Звекши Твердиславича. Недалеко от подворья их поджидал небольшой конный отряд, во главе с сотником Гораздом.

– Стемид с чёрного крыльца появится, – сказал князь, и тот молча кивнул и отступил в тень.

Они уже покинули боярскую слободу, когда Ярослав повернулся к сыну, который держался чуть позади, и сдержанно произнёс.

– Коли поползут слухи, что боярина отравили, а перед тем сломалис нос, вина будет на тебе.

Крутояр, нахмурившись, сверкнул взглядом и ничего не сказал.

– Я робичича стерпел. А ты куда полез? – спросил князь, и промолчать уже не вышло.

– Я не сдержался, – глухо отозвался он.

– А должен был! – не повысив голоса, прикрикнул Ярослав. – Головой сперва надо думать, а потом кулаками махать.

Крутояр продолжил буравить насупленным взглядом дорогу под копытами коня.

– Он тебя оскорбил, – едва размыкая губы, прорычал княжич. И вскинул взгляд, тряхнув головой.

Ярослав, подавив вздох, посмотрел на собственные костяшки на правой ладони, где кожа была покрыты множеством мелких, бледных отметин. Сколько губ он разбил и носов сломал за то же самое слово?.. Когда был таким же дурным и буйным, как его старший сын?..

– Ты не должен был... – начал и оборвал сам себя. Потом подумал и сказал уже по-другому. – Я мог не вернуться из Степи, и тогда ладожским князем стал бы ты. Ладоге нужен мудрый, справедливый князь. А не тот, что только и умеет, что кулаками махать.

Это было нечестно. Крутояр перевёл на отца полный обиды взгляд, напомнив самого себя зим в пять-шесть. Правда, тогда он так обижался, коли не давали подержать настоящий меч и заставляли упражняться с тяжёлой деревяшкой.

– Я умею не только кулаками махать, – сказал он тихо, но голос дрожал.

– Я знаю.

Оставшийся до терема наместника Стемида путь провели в молчании, и только уже когда оказались в просторных сенях, Крутояр решился спросить о том, что зудело в груди всю дорогу.

– Отец, ты и впрямь не станешь разрывать сватовство?

Добро ещё, – темнота скрыла проступивший на скулах румянец.

– Не стану, – ответил князь и едва заметно улыбнулся, вспомнив, как искренне позабавил его ошалевший сын, когда впервые увидел красивую дочку боярина.

Но дело было не в этом. И не в том, что княжеское слово Ярослав не привык нарушать.

Звекша Твердиславич в своей радости, которая затмила ему разум, расщедрился на богатое приданое для девочки, и она принесёт Ладоге немалый надел земли как раз по границе между княжеством и Новым градом.

Но и это не было тем, что заставило князя сохранить сватовство.

Он сменит на местах бояр, которые упомянуты в грамотке и про которых рассказал Станимир, и поставит своих людей. И отправит в Новый град Крутояра: приглядывать за невестой да за приданым, чтоб не обижали и не расхищали. Пусть сын поживёт, походит с боярскими сыновьями на охоту да в баню, посидит с ними на пирах, починит от имени ладожского князя суд...

Кто знает, может, его, Ярослава, внук однажды сумеет объединить Ладогу и Новый град в одно сильное, Ладожское княжество?..

Потрепав шумно выдохнувшего Крутояра по плечу, Ярослав оставил его и шагнул к всходу, и поднялся в их с женой в горницу.

Звенислава не спала. Она никогда не ложилась без него и всегда дожидалась, как бы поздно он ни возвращался, и сколько бы раз князь ни говорил ей не мучить себя да засыпать. Вот и нынче, стоило двери отвориться, она встала и торопливо подошла к мужу, заглянула в глаза.

– Выбрал отраву, – сказал и услышал облегчённый вздох.

Ярослав редко рассказывал жене о таких делах княжества, но случай с боярином Звекшей был особым.

– Туда ему и дорога, шелудивому псу, – княгиня ругалась тоже редко.

Князь рассмеялся тихим, ласковым смехом, который только его жена и слышала.