Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

Часть II
ПАДЕНИЕ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ

То, что людьми принято называть

судьбою, является, в сущности, лишь

совокупностью учиненных ими глупостей.

А. Шопенгауэр

– Толян, не крутись! Мне нужно все время видеть твое лицо!

– Натаха, слушай, что – обязательно с утра, да? Да я ж… может сначала я подлечусь чутец, а? Дай на микстуру, а я потом приду, да. Приду, да, чесслово!

– Придешь, ага! Принесут тебя! Нет! – безжалостно ответила Наташа и сделала кистью несколько мазков. Потом отступила на шаг и хмуро посмотрела на то, что получалось на оргалитном прямоугольнике.

– Наташ… ну нельзя же так! Ну дай, а! Что ты как… реквизитор какой-то?!

Наташа, не удержавшись, фыркнула.

– Инквизитор, Толя!

– Инквизитор, – покорно повторил Толян, беспокойно ерзая на стуле, – худой мужчина с редкими кошачьими усами и землистым цветом лица. На вид ему можно было дать лет пятьдесят, хотя Толян едва-едва перешагнул тридцатилетний рубеж – крепкая и обстоятельная дружба с вино-водочными изделиями позволила его телу без всяких научных изысканий и машин совершить путешествие в будущее, где ему было как раз пятьдесят.

В комнате, где он сидел, царил кавардак – выдвинутые ящики, разбросанные бумаги и краски. Ближе к окну стоял этюдник, словно странное трехногое насекомое. Из-за отсутствия других вариантов Наташа превратила комнату в свою мастерскую, и Паша согласился с этим настолько легко, что это вызвало у нее подозрение. В комнате витала смесь запахов скипидара и олифы, которыми Наташа разводила краски, и эти запахи отчаянно боролись со стойким запахом перегара, исходившим от Толяна мощными волнами.

Наташа не смогла бы точно объяснить причину, побудившую ее избрать первой живой натурой именно дворника или, как его любил называть Паша, работника метлы и стакана. По идее, для начала следовало бы нарисовать собственного мужа, но Паша отчего-то казался ей материалом неинтересным – не было у него внутри ничего яркого, ничего такого, что бы ей хотелось перенести на свою картину. Поэтому, когда Паша осведомился, почему она выбрала именно Толяна, а не, например, его, Наташа отговорилась редким присутствием Паши дома – вряд ли бы муж счел определение «бесцветный» за комплимент.

Заполучить Толяна для работы было достаточно просто, пообещав выделить средства на бутылку. Толян оказался натурой беспокойной – постоянно вертелся, ворчал, жаловался то на жажду, то на головную боль, но, в общем, занятие ему нравилось. На третий день, впрочем, энтузиазма у него поубавилось, особенно когда Наташа поймала его ранним утром, почти сразу после того, как он закончил работу.

Хозяин павильона, где она работала, изменил график, наняв еще одного продавца, и теперь Наташа три дня торговала, а три отдыхала – соответственно, сократилась и зарплата (ненадолго, Наташенька, ненадолго, только до осени! – пропел Виктор Николаевич, проверяя в очередной раз выручку). Сегодня был последний выходной, и ей хотелось закончить картину, но Наташа понимала, что торопиться нельзя, поэтому намеревалась проработать с Анатолием хотя бы до середины дня. Уговорить его было нелегко, и ей пришлось пообещать двойную оплату. Паше это, само собой не понравилось, но и тут он ничего не сказал. В последнее время с ним происходило что-то странное – домой он приходил рано, помогал по дому, не увиливал ни от разговоров, ни от постели, и Наташа уже несколько раз с искренней тревогой спрашивала, что у него случилось и хорошо ли он себя чувствует.

После встречи с Лактионовым и случая на дороге Надя пропала – не звонила, не заходила как обычно – уже неделю от нее не было никаких известий. Наташа звонила ей много раз, но дома трубку никто не брал, а на работе она всегда получала один и тот же лаконичный ответ: «На съемках». Отсутствие Нади, без разговора с которой раньше не проходил почти ни один день, огорчало Наташу, ей не хватало подруги, и это было единственным, что мешало ей спокойно погрузиться в работу. Лактионов звонил неоднократно, настойчиво добиваясь встречи, но Наташа отговаривалась отсутствием времени, и, судя по всему, Игорь Иннокентьевич понимал, что она отговаривалась, но попыток не прекращал.

– Толька, ну сделай ты нормальное лицо! Что ты как на похоронах?!

– А ты выпей, сколько я вчера, и тогда…

– Давай, мне работать нужно! Я хочу сегодня закончить.

Толян расплылся в болезненной похмельной ухмылке, и Наташа невольно вздрогнула.

– О, господи! Что ты рожи корчишь. Сиди как всегда сидишь! С повседневным лицом!

– Ладно, – ответил Толян, и с выражением его лица случилось что-то вовсе уж невообразимое. Наташа вздохнула и поменяла кисть, пробормотав: «Вот же послал бог Джоконду!» Мягко и успокаивающе тикали настенные часы (еще одно доказательство того, что с Пашей что-то случилось – взял и починил), создавая ощущение уюта, на кухне сердито бормотал кран, с улицы доносились собачий лай, шум машин, звон молочного колокольчика и детский крик – привычная звуковая ткань, не меняющаяся изо дня в день уже много-много лет.

– Все, Толя, я начинаю работать, – сказала Наташа как-то отрешенно, словно разговаривала сама с собой, и дворник вымученно застыл на стуле – из двухдневного опыта он уже знал, что теперь обращаться к Наташе бесполезно – все равно не услышит.

Нынешний процесс работы над картиной и удивлял, и завораживал Наташу. Если раньше она осознавала, что происходит вокруг, отвлекалась на посторонние звуки и события, могла прерваться на сигарету или какую-нибудь еду, просто пойти погулять, то теперь, когда она действительно уходила в работу, все окружающее исчезало. Она словно оказывалась в другом мире, состоявшем из двух частей – натурщик и оргалитная поверхность, и двигались только три вещи – ее глаза, ее рука и ее мысли – остального тела просто не существовало, будто она превращалась в некое иное существо, для которого вся жизнь была сосредоточена в том, чтобы увидеть и нарисовать. Рука становилась обнаженным нервом, чутко реагировавшим на прикосновение кисти к оргалиту, пропускавшим через себя мельчайшие частички зрительной информации и мысленных образов, и оргалит чудесным образом оживал под кистью. Теперь, работая, Наташа чувствовала себя богом, создающим человека. Она больше не видела в людях исключительно покупателей, теперь она видела в них ничто более глубокое – настолько глубокое, что это пугало ее. И приходилось старательно отбрасывать абсолютно все мысли о неволинских картинах, чтобы создавание не превратилось в подражание.

Время, как и все остальные физические измерения, исчезало тоже – она могла наблюдать за его движением только по перемещению теней и солнечных лучей. Наташа работала, забыв обо всем, и сообразила, что что-то не так, лишь, когда одна половина ее мира исчезла, и, вернувшись в реальность, она обнаружила, что Толян больше не сидит на стуле, а стоит рядом и трясет ее за плечо. Она вздрогнула, приходя в себя, и в ее сознание ворвался пронзительный телефонный звонок.

– Натаха! Ау! Телефон!

Судя по Толиному виду, он повторил это уже не раз. Наташа рассеянно кивнула, положила кисть и вышла из комнаты, дворник вылетел следом как ошпаренный, рванул дверь туалета и запер ее за собой с блаженным вздохом.

– Наташенька? Добрый день! – сказала трубка мягким вкрадчивым голосом Лактионова. – Вы так долго не подходили, я уж думал, снова не застану вас.

– День?! – Наташа изумленно взглянула на часы – да, действительно, шестнадцать ноль-ноль. Она проработала без перерыва почти восемь часов. Бедный, бедный Толян! И как еще он столько продержался?!

– Я оторвал вас от работы?

– Вообще-то да, – ответила Наташа не слишком-то любезно, недовольная тем, что ей помешали. Лактионов, очевидно, почувствовал это, потому что в его голосе зазвучали извинительные нотки:

– Я понимаю, что вы – девушка крайне занятая, поскольку мы так и не смогли с вами увидеться, – тут в голосе скользнула явная насмешка, – но все же я подумал, что мое предложение могло бы вас заинтересовать. Выставка сегодня работает последний день – послезавтра мы уезжаем. Может, вам захочется еще раз взглянуть на картины – вряд ли вам еще выпадет такая возможность, ну, разве что если вы приедете в Петербург, а мне отчего-то кажется, что в ближайшее время этого не будет… хотя… все зависит от вас.

– Послезавтра?! – воскликнула Наташа, пропустив шпильку мимо ушей. Только сейчас она осознала, как быстро пролетело время. А ведь она собиралась еще раз сходить в музей, и вот, теперь уже не получится. От разочарования у нее даже заныло в груди. – Послезавтра, – повторила она тихо. – Как жаль, я действительно хотела еще раз посмотреть.

– Так вы пойдете? – спросил Игорь Иннокентьевич нетерпеливо. – Не отказывайтесь сразу, подумайте. Может, вы меня боитесь? Напрасно. Я не нападаю на женщин, они сами идут со мной под руку, – и снова невидимая снисходительная улыбка. «Эге!», – подумала Наташа, но вслух сказала:

– Но ведь уже четыре. Музей скоро закроется.

– Ну и что? Для избранных многие двери очень долго остаются открытыми. Ну так что, Натали? Позвольте мне еще раз на вас посмотреть. Обещаю, я буду держать руки в карманах.

– В прошлый раз у вас карманов не было, – вырвалось у Наташи прежде, чем она успела прикусить язык, и Игорь Иннокентьевич засмеялся.

– Я заеду за вами через полчаса, – сказал он таким тоном, словно Наташа уже согласилась. – Скажите куда.

«В музей. Только в музей. Только туда и обратно. Все».

Наташа объяснила, как проехать к ближайшей к ее дому троллейбусной остановке (еще не хватало, чтобы ее у подъезда забрала шикарная машина – вот так было бы топливо для работы соседских языков!), быстро сказала «До свидания!» и так же быстро положила трубку, боясь, что тут же откажется. Неволин. Это из-за Неволина. Только ради него. Вернее, его картин.

Она вернулась в комнату. Толян с несчастным видом стоял в проеме балконной двери и курил, заполняя все вокруг тяжелым запахом дешевой «Примы». Одна его рука нежно растирала затекшую спину. Наташа посмотрела на него осуждающе, но взгляд пропал впустую. Тогда она подошла к стоявшей на этюднике картине, и тут ее словно ударило током – картина будто вспыхнула перед глазами – ощущение радостное, бурное и в то же время опустошающе-тяжелое. На мгновение она почувствовала себя пустой мушиной шкуркой, высосанной пауком.

Картина была закончена.

Наташа медленно опустилась на стул, не отрывая от картины взгляда и пытаясь осознать, что она создала. Картина удалась, она была великолепна, она была живой – это Наташа чувствовала, знала, – но так же, как и от нескольких предыдущих, так же, как и от картин Неволина, от нее тянуло темнотой, тянуло чем-то плохим, что бросалось в глаза резко и неприлично. Нет (и это не мания величия), ей даже показалось, что концентрация отрицательного на ее картине была даже сильнее и ярче чем на Неволинских, и это ей неожиданно понравилось – темное, запретное притягивало, оно желало обладать, и, право же, противиться ему было совсем неохота.

– Ну все, Толя, ты совершенно свободен, – тихо сказала Наташа и начала собирать кисти. Толян старательно затушил окурок в пепельнице – он никогда ничего не бросал на улицу – и повернулся к ней.

– Что – все? Совсем все? Ну-ка, дай поглядеть.

– Лучше не стоит. Я же тебе говорила, что рисую в особой манере, и ты не поймешь… – но как она не загораживала собой картину, Толян решительно отодвинул ее в сторону, оглушив перегарной волной, и посмотрел на свой портрет.

– Мать моя женщина! – вырвалось у него. – Это кто?! Что за отврат?!

– Я же тебя предупредила. Это ты, Толя.

Толян наклонился, вглядываясь в картину внимательней.

– Чухня! Я нормальный мужик, а тут пень какой-то чикалдыкнутый! Не, ну нарисовано клево, ничего не скажешь! – он повернулся к ней, одновременно показывая на картину пальцем. – С душой нарисовано, прихватывает. Тут ты, Натаха, череп! Только не я это! Тут какой-то распоследний алкабас, а я-то… ну, посиживаем душевно, но не так же…

Наташа, не выдержав, засмеялась.

– Толя, я же тебя предупредила! Я работаю в особой манере, и картины не следует воспринимать под обычным углом.

– Значит, это все-таки я? – хмуро спросил Толян, отходя от картины подальше, словно ожидал от нее какой-нибудь каверзы.

– Смирись, Толик. И запомни – в искусстве все по другому, портреты следует оценивать совсем не по сходству, а по вложенному в них смыслу, картины – это как книга – их нужно суметь прочитать и понять, картины – зеркало не для лица, а для души, для сердца.

После ее слов Толян помрачнел еще больше.

– То есть, значит, я в нутрях такой, так?

– Ой, слушай, иди уже! – Наташа махнула на него рукой, потом вспомнила о деньгах, которые Толян честно отсидел на ее стуле, и вышла из комнаты за кошельком.

Когда она закрывала сумку, в дверь позвонили. Наташа радостно кинулась к двери – отчего-то ей показалось, что пришла Надя. Но когда она открыла дверь, за ней стояла лишь пожилая соседка по площадке.

– Наташенька, ты понимаешь, мне тут в магазин сходить надо, а у меня деньги только в моей черной кассе остались. Я скажу Анжеле, что заняла у тебя полтинник, а она тебе завтра занесет, хорошо? А я потом заберу. А то она иногда все выгребает – ни копейки не остается. Не хочу, чтоб она знала про деньги.

– Лидия Петровна, мне ваши интриги надоели! – сказала Наташа сурово. Соседка усмехнулась.

– Вот вырастишь своих детей – не так поинтригуешь! Ну, так что, я говорю ей?

– В последний раз! – предупредила Наташа, закрывая дверь. – Пора вам уже вовлекать в конспиративные игры и двенадцатую квартиру.

Покачав головой, она вернулась в комнату. Толян стоял у окна, отрешенно глядя вдаль, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. В его пальцах снова дымилась «Прима».

– Ну вот, держи! Толик, ты меня так выручил – век не забуду! И не обижайся ты насчет картины – это все равно что кривое зеркало.

– Да, да, – рассеянно пробормотал дворник, глядя на деньги как-то недоуменно, словно не мог понять, что это такое. Наташа взяла его безвольно повисшую руку и вложила в нее деньги, и тут его пальцы ожили и сжали купюры крепко-накрепко, и усы Толяна приподнялись в довольной улыбке.

– Все! – сказал он торжественно, прижимая заработанное к сердцу, словно нежно любимое дитя. – Пошел. Если еще че надо будет, свисти. И вы…это… прекращайте с Пашкой окурки за перила швырять – задолбался выметать уже.

– Прости, машинально получается, – покаянно призналась Наташа, открывая ему входную дверь. – Больше не будем. А ты смотри, Толик, как на тебя сегодня позирование хорошо подействовало – цвет лица улучшился и выглядишь ты совсем не похмельно.

Толян и вправду выглядел значительно лучше, чем утром, когда они только начали работать, и казался значительно помолодевшим – очевидно сказалось восьмичасовое воздержание.

– Да, – согласился он, задумчиво осмотрев себя в зеркало, – вроде бы отпустило. Ну, это дела не меняет. Да, Натаха, если мою буханку увидишь – ты мне денег не давала. Скажешь, сидел бесплатно. Задрала она меня уже!

Наташа, смеясь, кивнула, ловко увернулась от длинных рук, собравшихся было заключить ее в прощальные объятия, и закрыла за ним дверь. Посмотрела на часы и начала неторопливо собираться.

Уже перед самым выходом, написав Паше записку на тот случай, если он вернется раньше нее, Наташа бережно отодвинула этюдник в угол комнаты, закрыла балкон, задернула шторы и затем на несколько минут задержалась у портрета. Бледный образ казался призраком в полумраке комнаты, фон картины и освещение чудесным образом совпали, и призрак словно висел в воздухе, глядя мутно и неподвижно налитыми кровью глазами. На секунду Наташе подумалось: протяни она руку, и та пройдет сквозь «Толяна» беспрепятственно, не встретив ничего на своем пути, как сквозь пучок лунных лучей.

– Ну, пока! – сказала она портрету и вышла из квартиры, стараясь отделаться от странного чувства, что портрет рад ее уходу, желая остаться тет-а-тет с тенями за задернутыми шторами.

Несмотря на то, что день уже плавно перетекал в вечер, на улице все еще стояла пыльная жара, бездонное небо было безнадежно пустым и увядшие листья деревьев обвисли в неподвижном душном воздухе. Казалось, что город чьей-то злой волей перенесен в неведомую пустыню, которой дожди лишь снятся, а зной вечен. Поток машин сливался в бесконечную дрожащую ленту раскаленного металла, за железным забором рынка деловито сновали покупатели, и Наташа невольно поежилась, представив, каково продавцам целый день сидеть на таком солнцепеке да еще и за гроши (а ведь у некоторых нет ни навесов, ни зонтиков).

Машину Лактионова она увидела еще издалека – ее передняя пассажирская дверца была гостеприимно распахнута. Подойдя к «омеге», Наташа быстро скользнула на сиденье, подобрав длинную юбку своего выходного жемчужного сарафана.

– Еще раз добрый день, – Игорь Иннокентьевич выбросил недокуренную сигарету в окно, одновременно запуская двигатель. Глядя назад, он вывел машину со стоянки и выехал на трассу, крутя руль лениво и небрежно. – Что-то вы сегодня бледноваты. И тени под глазами… Что, переутомились? Много работы? Или плохо спите?

– Плохо сплю, – призналась Наташа, откидываясь на спинку сиденья и выставляя локоть в открытое окно. Ветер вцепился в ее волосы и трепал их, разбрасывая пряди во все стороны. – В последнее время снятся какие-то дурацкие сны. Их нельзя назвать кошмарами, но снится такая гадость, что я все время просыпаюсь. Возможно, это из-за жары.

– Да, возможно. Ваш климат никак нельзя назвать мягким. Хочется все время проводить в ванне с холодной водой. А над чем вы работали, когда я позвонил? Рисовали?

– Да, – Наташа снова вспомнила призрак в комнатном полумраке, от которого почти что струился тяжелый запах перегара, вспомнила улыбку редких желтых зубов. – Несмотря на жару, у меня период повышенной работоспособности.

Она почувствовала, как Игорь Иннокентьевич скептически ухмыльнулся, хотя не смотрела на него.

– Вы по-прежнему не хотите, чтобы я взглянул на ваши работы? По-чему вы их так тщательно скрываете? Они интимны в прямом смысле слова? Боитесь, что по ним о вас узнают что-то…

– Давайте-ка прекратим! – резко перебила его Наташа. – Я уже сказала вам, что пока не могу предъявлять свои картины кому-либо. Они еще для этого не готовы. Должна вас разочаровать – это единственная причина моего отказа. На картинах нет никаких эпизодов из моей сексуальной жизни, никаких иллюстраций тайных пристрастий, так что свои пошлые догадки оставьте при себе!

– Ого! – весело заметил Лактионов и резко ударил ладонью по сигналу, одергивая попытавшуюся его подрезать красную «мазду». – Кажется, дама начинает свирепеть? Хорошо, больше ни слова на эту тему. Если хотите, я буду нем до самого музея.

– Здравая мысль! – буркнула Наташа, начиная жалеть, что вообще согласилась поехать. Даже с закрытым ртом Лактионов удивительно ее раздражал, и, глядя на его надменно-насмешливое, загорелое, гладко выбритое лицо, которому изящные очки только придавали высокомерия, Наташа чувствовала себя как букашка под сильным микроскопом, которую внимательно изучают и откровенно потешаются над ее жалкими трепыханиями. Но почему подходящей букашкой оказалась именно она, что от нее нужно Лактионову? Если обычные примитивные развлечения, так в городе девчонок, которые клюнут на мужика с деньгами и машиной, что на дворняге блох.

Уже подъезжая к бордюру возле музея, Игорь Иннокентьевич, до сих пор честно молчавший, вдруг сказал:

– Вы так волнуетесь, словно я привез вас на лобное место. Что с вами, Наташа? Неужели я, – он усмехнулся, – так ужасен?

Наташа непонимающе посмотрела на него, но взгляд Лактионова был устремлен мимо ее лица, на прикрытые юбкой колени, на которых лежали ее руки. Она глянула туда же и только сейчас увидела, что пальцы мелко-мелко дрожат, словно у алкоголика. Жажда…

Жажда, да. Игорю Иннокентьевичу этого не понять. И он об этом не узнает, разумеется. Жажда, да. Снова жажда – работы. Что же это творится – она словно превратилась в какого-то наркомана, только вместо шприца ей нужна кисть. Да, ей страшно.

Гражданин Лактионов, а вы, между прочим, могли бы великолепно получиться на моей картине. Только вряд ли бы эта картина вам понравилась.

Игорь Иннокентьевич вытащил ключ из замка зажигания и потянулся, хрустнув суставами, потом нажал какую-то кнопку, и все окна в машине с легким жужжанием закрылись. Этот звук оторвал Наташу от размышлений, и она взглянула на своего спутника.

– Ну, выходите, мадам, – предложил он, открывая дверь со своей стороны. С каменным лицом Наташа последовала его примеру.

Музей был все так же удручающе пуст, и даже контролерша сегодня не сидела за своим столом. Большая люстра в холле не горела, и слабый свет исходил только от нескольких маленьких ламп в форме свечей, прикрепленных на стене вдоль лестницы. Когда Наташа сделала несколько неуверенных шагов вперед, тяжелая дверь позади нее с грохотом захлопнулась, и она, вздрогнув, обернулась.

– Прошу вас, на второй этаж, – сказал Лактионов. Он стоял сзади, точь в точь, как и обещал, засунув руки в карманы просторных светлых брюк, в которых он в сочетании с тонкой черной рубашкой выглядел более импозантно, чем в прошлом своем наряде. Выражения его лица, спрятавшегося в перехлесте теней, не было видно.

– А почему так темно? И нет никого? – с подозрением спросила Наташа, не двигаясь с места. Эхо ее слов растаяло под высоким сводом музея, отчего Наташе стало еще более неуютно. Она не боялась, что Лактионов заманил ее сюда с какими-то, как любят говорить в романах, «гнусными намерениями», чтобы наброситься на нее в каком-нибудь из темных уголков, хотя, он бы, конечно, судя по росту и сложению, с ней справился. Но, насколько она могла заметить, Игорь Иннокентьевич для достижения своих целей использовал не силу, а незаметное и умелое опутывание словами. Нет, она боялась не этого, но у нее было какое-то странное недоброе чувство, словно где-то в неосвещенном музее кто-то прятался, с усмешкой наблюдая за ними.

– Почему темно? Так все, музей свое отработал на сегодня, – Лактионов неторопливо подошел к ней. – А нам с вами и этого света хватит. Пойдемте. Или вы передумали?

– Нет, конечно нет.

– Тогда, – он вытащил одну руку из кармана и согнул ее в локте, – прошу, мадам, на бал эстетических наслаждений.

Помедлив, Наташа взяла его под руку и, придерживая юбку, начала вслед за Лактионовым подниматься на второй этаж, и вправду чувствуя себя заезжей гостьей на чужом балу, который бесшумно цветет где-то там, наверху, в темноте, и этой гостье следует быть осторожной, потому что в темноте может оказаться и пропасть.

Они прошли по короткому темному коридору. Ковровая дорожка заглушала их шаги, и среди полумрака, который Наташино воображение, в последнее время совершенно отбившееся от рук, уже старательно населяло привидениями, они тоже казались призраками, еще этого не осознавшими. Дверь в зал была закрыта. Лактионов отпустил Наташину руку, медленно отворил дверь, и та пронзительно заскрипела, дополняя этим мрачную обстановку. В коридор хлынул яркий свет.

– Ну, смелее, – Игорь Иннокентьевич легонько подтолкнул ее внутрь. Наташа вошла в зал и остановилась, не смея оглядеться – ей казалось, что если она посмотрит на все картины сразу, то сойдет с ума.

Посреди зала стоял небольшой столик, на нем – бутылка шампанского и два бокала. Увидев их, Наташа повернулась к Лактионову.

– А это что такое?

Лактионов поднял вверх обе руки, словно сдавался на милость победителя, потом снова засунул их в карманы.

– Не делайте преждевременных выводов, милый ценитель пороков. Это всего лишь шампанское. Ничего предосудительного.

Он не спеша подошел к столику, открыл бутылку, придержав пробку, чтобы она не хлопнула, и наполнил оба бокала. Шампанское едва слышно зашипело, и гулкий зал с готовностью подхватил этот невесомый звук. Игорь Иннокентьевич поднес один бокал Наташе, и она автоматически приняла его. Раздался нежный звон, когда оба бокала соприкоснулись тонкими прохладными боками. Лактионов отпил глоток, потом поднял руку с бокалом и повел ею вокруг себя.

– Теперь наслаждайтесь. Все, что вы видите, в вашем распоряжении – так долго, как вы того пожелаете.

Повернувшись, он неторопливо направился к двери, покачивая бокалом. Наташа недоуменно окликнула его:

– Куда же вы?!

– Я буду неподалеку и услышу, если вы позовете. Но сейчас, мне кажется, вам лучше остаться здесь одной. Вы ведь хотите этого, правда?

Улыбнувшись, Наташа кивнула.

– Ну вот, видите. Я вернусь, когда вы закончите. Шампанское для вас – не стесняйтесь, пейте. Хорошее вино, прекрасные картины – волшебное сочетание, правда?

Усмехнувшись на прощание, Лактионов вышел, осторожно притворив за собой дверь, и Наташа, тут же забывшая о нем, осталась наедине с неволинскими образами, внимательно смотрящими на нее со всех стен.

Она подошла к столику, невольно прислушиваясь к стуку своих каблуков, который зал подхватывал с преувеличенной тщательностью и начинал забавляться с ним, перекидывая от стены к стене, все выше и выше, пока эхо не замирало, чтобы тут же возродиться вновь. Поставила бокал на столик, задумчиво посмотрела на него, потом, передумав, снова взяла и подошла к ближайшей картине, которая словно только этого и ждала…

Позже, много позже, когда Наташа пыталась восстановить в памяти то, как она осматривала картины, у нее получалось нечто настолько неопределенное и размытое, словно это был сон недельной давности. Вспоминалось, что все картины будто вытекли из своих рам и заполнили собой зал, и она растворилась среди мрачных и чарующих образов, стала их частью, и они приняли ее с радостью, словно иссохшая земля давно желанный дождь. Она кружилась среди каких-то теней, среди темноты и калейдоскопа ярких красок, она видела красоту и уродство, боль и наслаждение, страх и восторг и множество других эмоций, которые когда-либо порождало человеческое существо, – слепленные, сплетенные воедино – то в необыкновенной взаимодополняющей гармонии, то в уродливом отталкивающем беспорядке. Кто-то двигался вокруг, смеялся, кричал, плакал, умирал и рождался, Наташа слышала звон оружия и сладострастные вздохи, свист кнута и треск пламени, чувствовала резкий медный запах крови и еще более резкий запах гниения, жар чьего-то распаленного тела и вкус ночного ветра, ее хватали за руки, за одежду, за волосы, тянули в разные стороны, гладили по лицу, просили, приказывали, умоляли…

Выпусти…

Они не знают…

Нам плохо здесь…

Выпусти. Ты же видишь, как нам плохо. Ты же знаешь, что будет. Не иди по следам. Не лови больше никого. Выпусти нас. Ты видишь! Ты видишь! Ты видишь! Не смей нас бросать!

Руки. Руки. Руки со всех сторон.

Вздрогнув, Наташа огляделась вокруг. Она стояла посередине зала, и взгляды картин скрещивались на ней, словно на некоем центре, какой-то точке пересечения, а в ушах звенел странный высокий и пронзительный звук, и она не сразу сообразила, что это ее собственный крик, уже угасающий под высоким лепным потолком. Потом она почувствовала спиной чье-то прикосновение и отшатнулась, готовая вновь закричать, но это был всего лишь Лактионов, глядящий на нее с тревогой, и еще никогда его вид не доставлял ей такого облегчения.

– Что случилось?! – спросил он и огляделся, ища причину ее испуга. – Ты кричала. Что, в чем дело?

– Я… – Наташа судорожно сглотнула и мотнула головой, – я не знаю. Эти картины…

– Что картины? Господи, – он начал рыться в карманах, – посмотри, что ты наделала!

Наташа опустила глаза и увидела, что сжимает окровавленной рукой осколок бокала, остальные валяются на полу и туда же падают густые капли с ее пальцев. Она уронила осколок, здоровой рукой открыла сумку и вытащила носовой платок.

– Дай сюда, – Игорь Иннокентьевич быстро шагнул к ней и отнял платок. – Дай, я посмотрю. Стекла нет, не колет?

– Нет, – растерянно пробормотала Наташа, не понимая, что с ней произошло. – Черт, я разбила бокал…

– А, ерунда!

– Сколько он стоит?

– Я же сказал – пустяки. Забудь! – он аккуратно затянул платок на ее руке. Только сейчас Наташа заметила, что он снял очки, и теперь, несмотря на тревогу и недоумение, его лицо окончательно обрело хищное выражение. – Ну вот, совсем небольшой порез, вот и все. А теперь – что с тобой случилось?

Наташа посмотрела на свою перевязанную руку, на маленькое красное пятнышко, проступившее сквозь платок и сказала:

– А чего это вдруг вы сменили местоимения?

Лактионов засмеялся.

– Хорошо. Что с ВАМИ случилось?

– Не знаю, эти картины так странно на меня подействовали, что мне показалось, наверное…из-за того, что так много всего происходит в последнее время…

– А что происходит?

Наташа чуть было не рассказала Лактионову про дорогу, про венки, про Дика и упавший столб, про Надю, вскидывавшую руку в немом вызове, и фуру-невидимку, про исчезнувшую кровь, странные мысли и неуемное желание рисовать…и вовремя спохватилась, прикусила язык. Игорь Иннокентьевич, конечно же, посчитает ее за сумасшедшую, он и так уже смотрит на нее с опаской.

– Ничего такого не происходит, – быстро сказала она. – Я, наверное, просто переутомилась. Мне лучше поехать домой…

Лактионов подошел к ней почти вплотную и тихо спросил:

– Почему вы так остро реагируете на работы Неволина?

Почувствовав в вопросе особое ударение, Наташа быстро вскинула на него глаза и сделала шаг назад – ей не хотелось стоять с ним рядом.

– Я? Что это значит? На других они тоже действуют?

– Да, но не так. Вы так смотрите на них, словно знаете все, словно сами их рисовали. Словно воотчию видели и знали тех, кто на них изображен, а потому боитесь.

– На других они тоже действуют?! – повторила Наташа, повышая голос. – Как?

– Эти картины действительно очень странные, думаю, не зря они обросли такими слухами. Они очень сильно затрагивают человеческую психику. Если долго смотреть на них, можно почувствовать в себе что-то опасное, можно даже сделать что-то, – он снова приблизился к ней, и на этот раз она не отступила, глядя на него с растущей яростью. – Это – как гипноз, как психотропное оружие, они обнажают в нашем подсознании все самое темное, что мы всегда так старательно прячем даже от самих себя. Но вы реагируете совсем не так.

– На вас они тоже действуют?! – глухо спросила Наташа, сжимая дрожащие пальцы правой руки в кулак и с трудом сдерживаясь, чтобы не разбить в кровь это изучающее, ухмыляющееся лицо.

Игорь Иннокентьевич кивнул.

– И зная это, вы оставили меня здесь одну, не предупредили?! – крикнула она, не боясь, что ее может кто-то услышать. – Хотели поставить опыт?! Да вы…

– Тихо, тихо! – Лактионов ловко поймал Наташину руку, уже метнувшуюся к нему, чтобы ударить. – Ничего бы не случилось. Я все время был за дверью. Конечно, я бы не допустил, чтобы вы тут сошли с ума.