Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

– Вы врете!

– Ну ладно, ладно, не нужно громких слов! Неужели вам самой не интересно? Расскажите, что вы чувствовали, когда смотрели на них?

– Отпустите меня! – она рванулась.

– Ладно, ладно, – Игорь Иннокентьевич разжал пальцы и засунул руки в карманы. – Так лучше?

– Я не собираюсь ничего рассказывать! Я ухожу!

– Ну хорошо, ради бога. Я вовсе не собираюсь удерживать вас силой, мне это не нужно, – Лактионов подчеркнул последние слова, словно давая понять, что сделает это другим способом. – Только одна просьба. Ну-ка, помогите мне.

Он подошел к одной из картин (потом Наташа так и не смогла вспомнить, к какой, потому что старалась на нее не смотреть), слегка приподнял ее и сказал:

– Ну, помогите же!

Помедлив, Наташа тоже подошла, и вместе они сняли картину со стены. Лактионов осторожно повернул ее и, придерживая одной рукой, показал пальцем, куда следует смотреть. Наташа наклонилась и увидела выведенные киноварью длинные неровные буквы. къто и сынъ сЋстры къто и внукъ матєри

– Ну? – недоуменно спросила она, поднимая глаза на Игоря Иннокен-тьевича. – И что это значит?

– Вы можете это прочитать?

Наташа пожала плечами.

– Я не знаю старорусского, но, наверное: «Кто сын сестры и кто внук матери». Какая-то бессмыслица.

– И вам это ничего не говорит?

– Абсолютно ничего. Это ОН писал, да? – Наташа посмотрела на красные буквы с невольным уважением. – Нет, я не знаю, что бы это могло значить. Я не телепат и не экстрасенс, как вы, очевидно, решили. Ну? Все?! Тогда до свидания!

– Подождите, давайте хоть вернем ее на место.

Они снова повесили картину на место, и Наташа стремительно повернулась, чтобы уйти, но Лактионов удержал ее.

– Куда вы так торопитесь?

– Домой! – резко ответила она. – Я приехала взглянуть на картины, разве вы забыли?! Ну, я взглянула! Свой опыт вы поставили! Чего вам еще надо?!

– Вас, – просто ответил Лактионов, глядя на нее в упор, и его глаза откровенно смеялись над ней, хотя лицо было серьезным. Увидев, как изменилось лицо Наташи, как приоткрылся ее рот, уже готовый выпустить на волю оскорбления в защиту своего достоинства, он отступил назад, вскинув перед собой руки в шутливой обороне. – Упаси боже, Наташенька, вы меня не так поняли, возможно, и я неправильно выразился. Мне нужно ваше общество, ваш голос, ваши мысли. Скоро я уеду, и мне бы хотелось увезти с собой как можно больше хороших воспоминаний. Причем связанных исключительно с вами.

Наташа от души расхохоталась, хотя в ней бурлила злость.

– Ну что вы за человек, а?! Неужели вы думаете, что после всего этого я еще на что-то соглашусь?!

– А почему бы и нет? Что вам терять? Разве я предлагаю вам что-то ужасное? Нет, я всего лишь хочу внести разнообразие в вашу скучную жизнь, а в том, что она скучна, я не сомневаюсь. Почему бы вам не забыть о ней на несколько часов, не пройтись по ресторанам, не потанцевать, не повеселиться как следует, почему бы вам не позволить себе провести со мной чудеснейший вечер…

– Который, несомненно, завершится в вашей постели?!

Лактионов ухмыльнулся и неожиданно показался ей похожим на кота, только что изловившим давно поджидаемую мышь.

– Вы это сказали. Не я.

– С вами невозможно разговаривать! – Наташа устало посмотрела на свою перевязанную руку и увидела, что красное пятно на платке стало больше. – Вы отвезете меня домой или я поеду на троллейбусе?

– Домой? К мужу, да? – насмешка в его голосе резанула ее, как умело отточенный нож. – Он-то, конечно, во всем вас поймет!

– Вы ничего не знаете о моем муже!

– Ошибаетесь. Я очень много знаю и о вашем муже, и о вас, и о вашей жизни, и о «Вершине Мира»…

– Откуда… – Наташа осеклась, осененная внезапной и горькой догадкой. Вот, значит, куда пропала Надя. – Вы были… с Надькой, да? Вы с ней…

Улыбаясь, Игорь Иннокентьевич кивнул, потом медленно подошел к Наташе и положил руки ей на плечи. Она не сделала попытки вырваться, только смотрела на него широко раскрытыми глазами, чувствуя странную слабость во всем теле. Сейчас, когда Лактионов стоял вплотную к ней, она почувствовала себя такой маленькой и беззащитной, а он казался таким высоким, таким сильным и таким…Что-то изменилось вокруг, и она будто снова начала в чем-то растворяться, что-то подчиняло себе ее волю, шептало настойчиво и властно…Вот почему, вот для чего она здесь…

– Ну и что? Вас это смущает? – его голос вернул Наташу к жизни, и она попятилась, выскальзывая из его рук.

– Разве вам недостаточно? Зачем вам еще и я?

– Ну, нельзя же быть такой наивной, Наташенька. Мужчинам нравится разнообразие, видите ли. А я мужчина – разве вы не заметили? Надя – милая сумасбродка, вы – нечто более загадочное, а для меня загадка в женщине – это что-то особое, это – некий аромат ее души, столь же привлекательный, как для обоняния – хорошие дорогие духи. Я не люблю, когда все ясно и открыто – подобные вещи быстро надоедают. Пирожок хорош с начинкой, понимаете меня?

Наташа повернулась и быстро пошла, почти побежала к спасительному дверному проему – прочь, скорее, на улицу. Она уже почти была в коридоре, когда ее остановил голос Лактионова – глухой, растянутый, четко выговаривающий каждое слово.

– Значит, вы идете домой? Что ж, идите. А что вас там ждет? Прежний отработанный распорядок? – кухня, работа, выставлять бутылки на прилавок, упрашивать людей, которым на вас наплевать и которые видят в вас только часть магазина, купить ту водочку, подороже, а не эту; продукты, очереди – где подешевле, где еще дешевле… снова кухня, готовка, уборки, сломанные краны, ванна, полная белья – бесконечный быт и в редких перерывах – картины, которые никто кроме вас не увидит, которые никому кроме вас не нужны, а потом – постель, да – засыпать и просыпаться рядом с человеком, который вас не понимает и которого вы давно не любите, но вы будете просыпаться рядом с ним, потому что вам некуда от него деться, и так будет каждое утро, каждое утро…

Звучавший сзади голос обволакивал, затягивал, путал мысли, в голове становилось пусто, и все казалось бессмысленным, ненужным, а голос звучал все ближе и ближе, ближе и ближе…

– … и так по кругу, всегда по кругу, пока вы не свалитесь, как загнанная лошадь, – круг бесконечных дней, так похожих один на другой. Каждый день один и тот же мужчина, одна и та же подруга, которой вы будете жаловаться на свои одни и те же горести, одна и та же дорога на работу, и картины вас не спасут, вы забросите их так же быстро, как и вернулись к ним. Я бы мог хотя бы на несколько часов, а возможно, и на больше, все это изменить. Ну что ж, идите, возвращайтесь в свою никчемную жалкую реальность, в свой круг, оставайтесь в нем!

Последние слова хлестнули ее, словно плетью, и она вздрогнула. Занесла ногу, чтобы шагнуть через порог зала, но тут что-то, что оказалось сильнее, остановило ее, развернуло и стремительно швырнуло назад, и отчего-то губы Лактионова оказались так близко…

* * *

И снова за окном летит ночь, уже бледнеющая, угасающая, умирающая – неумолимо летит навстречу и назад, и звезд почти не осталось, а те, которые еще видны, – как старое нечищеное серебро, и тонкий лунный серп как тусклая бессмысленная улыбка сумасшедшего. Пусто, тихо, и ветер с едва уловимым холодком опять треплет спутанные волосы. Пусто, тихо, умиротворенно.

Умостив голову, в которой шумело от выпитого шампанского, на спинке кресла, Наташа курила и прислушивалась к своим мыслям. Странно, но она не чувствовала себя ни обманутой, ни опозоренной, ни рассерженной, ни виноватой – она вообще ничего не чувствовала. Она знала, что, скорее всего, никогда так толком и не сможет понять, что именно толкнуло ее к человеку, который ей даже не нравился и, несмотря ни на что, не нравится и сейчас – повинны ли в этом картины или бесконечное однообразие. Да и не все ли равно? Что случилось, то случилось и больше не повторится – и она это знает, и человек, который везет ее домой, тоже это знает. Это просто стало частью прошедшей ночи – как ужин, как вино, как город в огнях фонарей.

– Ты жалеешь? – неожиданно спросил Лактионов. Она повернулась и улыбнулась в ответ на его улыбку, отрешенно подумав, что, наверное, редко люди, которые совсем недавно были так близки, так холодно могут теперь улыбаться друг другу.

– Да нет. О чем тут жалеть? Разве жалеют о вкусном вине, о хорошо прожаренном куске мяса?

– Но и чувств к ним не испытывают, верно? – он засмеялся, слегка озадаченно. – Кусок мяса, а! Каково! Похоже, наше… м-м… тесное общение добавило тебе цинизма. Но в принципе ты права. Мы оба получили, что хотели. Согласись, и в примитивных животных инстинктах есть своя прелесть.

– Не соглашусь, – Наташа отвернулась и снова начала смотреть в окно. – Но и спорить не буду. Слава богу, у меня маловато опыта в этом вопросе. Давай больше не будем об этом говорить.

– А о чем будем?

– Ни о чем. Мы уже достаточно наговорились. Я устала и хочу спать. Просто отвези меня домой, хорошо?

– Сейчас прямо?

– Да. А потом направо.

На несколько минут в машине воцарилось молчание, потом Лактионов спросил:

– Ты все равно не покажешь мне свои картины?

– Нет.

– Почему? Перестань, я уверен, что они достаточно хороши, и я смогу что-нибудь придумать. Наталья, ты неплохой человек, ты мне понравилась, я хочу помочь тебе.

– Это вовсе необязательно.

– Уж не думаешь ли ты, что я пытаюсь с тобой расплатиться?! Глупости! Просто я хочу, чтобы у тебя все было хорошо.

Наташа вздохнула и выбросила сигарету в окно.

– Зачем тебе это нужно? Вряд ли ты на этом что-то заработаешь.

– Ну, ты меня вовсе уж каким-то камнем считаешь! – в его голосе зазвучало ненаигранное возмущение, и он повернул руль. За окном понеслись серые силуэты платанов, тихих и сонных в утренней дымке, и «омега» начала протестующе подпрыгивать на выбоинах старой дороги…

Дорога! Они же едут по дороге!

– Стой! – пронзительно вскрикнула Наташа, и Лактионов подскочил на сиденье, автоматически вдавив в пол педаль тормоза, и их резко швырнуло вперед. Платаны за окном остановились.

– Ты что, с ума сошла?! – зло спросил он. – Разве можно так кричать под руку?!

– Там дорога разрыта! Поворачивай! Ну скорей же!

– Да поворачиваю, успокойся ты! – проворчал он и начал разворачивать машину. – Зачем так кричать?! Ну разрыта и разрыта – можно ж было нормально сказать.

Увидев, как платаны неторопливо поплыли назад, Наташа немного успокоилась и начала приводить в порядок растрепавшиеся от ветра волосы.

– Останови здесь, не нужно дальше ехать, – вскоре сказала она, и «омега» послушно затормозила. Лактионов повернулся к ней и ухмыльнулся.

– Муж? Может, мне подождать, крикнешь, если что?

– И ты благородно кинешься на выручку? Не смеши народ! – Наташа открыла дверцу и начала было вылезать из машины, но Лактионов схватил ее за руку. Она повернулась, молча глядя на него в ожидании.

– Если б тебе действительно что-то угрожало, я бы не оставил тебя там в зале одну. Веришь, нет? – произнес он так быстро, словно боялся, что слова могут куда-то исчезнуть. Наташа покачала головой.

– Ладно, – он отпустил ее и снова повторил: – Ладно.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, и на мгновение между ними промелькнуло что-то быстрое, яркое, горячее, словно маленькая комета, словно обещание чего-то в будущем, даже, возможно, в другой жизни… но оно тут же исчезло без следа, и остались только их скрещенные взгляды, холодные, как лезвия мечей на стылом ветру.

– Пока, – негромко сказала Наташа, захлопнула дверцу и пошла к своему дому. Лактионов пробормотал ей вслед:

– Я еще позвоню. Мало ли что.

Но Наташа, погруженная в свои мысли, не услышала ничего, кроме шума отъезжающей машины.

Возле ее подъезда, на скамейке, сгорбившись и свесив длинные руки, понуро сидел Толян. Рядом, небрежно брошенный, валялся его инвентарь, и только увидев его, Наташа поняла, как уже поздно и как далеко она была этой ночью. Она быстро и встревоженно посмотрела наверх, на темные окна «Вершины Мира».

– О! – дворник выпучил на нее на удивление трезвые глаза. – Натаха! А ты откуда такая праздничная?! Ты что, только до дому идешь?!

– Отцепись! – бросила Наташа, проходя мимо. Но, уже шагнув на первую ступеньку лестницы, она вдруг резко повернула назад и вышла из подъезда.

– Толька, ты чего такой? Случилось что?

– Заболел я, – тоскливо ответил дворник и окунул лицо в сложенные ковшиком ладони.

– Заболел? Чем? Выглядишь ты нормально, даже совсем неплохо, – удивилась Наташа, подходя ближе.

– Нет, заболел. Сильно заболел, – пробормотал он, не поднимая головы. – Я, Натаха, пить не могу. Вообще не лезет, прямо выворачивает, как на бутылку посмотрю. Да и не хочется мне совсем. Что ж это такое, а? Помираю, наверное. Может, вчера траванулся чем-то, может, водка паленая была? Сейчас же чего только туда не пихают, разве что купорос не сыплют!

– У тебя что-то болит?

Дворник поднял голову и недоуменно посмотрел на нее.

– Да нет.

Разглядывая его лицо в утренней серости, Наташа подумала, что Толяну грех жаловаться на здоровье – он выглядел просто замечательно (конечно, если сравнивать с тем, как он выглядел вчера утром) и словно бы помолодел лет на десять. Но дворник явно не разделял ее мнения, продолжая тосковать по неожиданно утраченной способности вливать в себя неограниченное количество спиртного. Махнув рукой и тут же выкинув его из головы, Наташа зашла в подъезд и начала медленно подниматься по лестнице, все выше и выше – туда, где ждал (или не ждал) ее Паша. Добравшись до своей площадки, она несколько секунд хмуро смотрела на дверь, собираясь с духом, потом достала из сумочки ключ и решительно вставила его в замочную скважину.

Квартира встретила ее тишиной, пустотой и утренним полумраком. Из комнаты доносилось едва слышное тиканье часов, на кухне дребезжал холодильник. Наташа осторожно закрыла за собой дверь, и тотчас в спальне громко скрипнула кровать. Зашлепали тапочки, и Наташа вся подобралась, готовая к схватке. Ее рука потянулась к выключателю и тут же вернулась обратно – в темноте было как-то поспокойней, поуверенней.

В коридор, зевая и подтягивая сползшие трусы, вышел Паша – помятый и взлохмаченный после сна. Увидев жену, он остановился и прислонился к стене, превратившись в тень.

– Ну? – спросил он на удивление спокойно, и это спокойствие очень ей не понравилось – другое дело, если бы он кричал и бесновался, выскочил с палкой для вразумления отбившейся от рук супруги, но это спокойное, даже какое-то беззаботное «Ну?» заставило Наташу отступить назад. Уговаривая себя держаться, она сняла с плеча сумку и повесила на крючок рядом с куртками.

– Что «ну»?! Это все, что ты можешь сказать – «ну»?! Жена приходит утром, а ты ей «ну»?! Тебе не интересно, где она была, что делала, а?!

– Я и спрашиваю.

– Ах это вопрос?! Прости, не догадалась!

Тень в коридоре чуть пошевелилась и поплыла вперед. У Наташи возникло инстинктивное желание отпрянуть к двери, а то и вовсе выскочить за нее, но вместо этого она наклонилась и начала снимать босоножки.

– Ты написала, что пошла в музей. Это ты круто в музей сходила! Музеи теперь по ночам работают, да?! Где была?! – его голос зазвучал громче, в нем появилась злость. – Только не вешай заранее на Надьку – я ей звонил! Где ты шлялась?!!

– А с любовником по ресторанам! – со смешком ответила Наташа и прошла мимо него в комнату. Он кинулся следом, больно схватил ее за руку и рывком развернул лицом к себе.

– Где ты была?! – заорал он, брызгая слюной. Наташа уперлась ладонью ему в грудь, пытаясь оттолкнуть.

– Пусти!

– Где была, спрашиваю!!!

– Я тебе уже сказала! Что, со слухом проблемы?!

– Мне твои приколы уже знаешь где?!!

Наташа, осененная внезапной догадкой, внимательно посмотрела на Пашу и вдруг захохотала, обвиснув в его руках. Он недоуменно встряхнул ее, потом отпустил, и она слышала, как он что-то говорит ей, но не могла разобрать ни слова, продолжая хохотать все громче и громче.

Какой ужас! Только что она сказала Паше чистейшую правду, но он не поверил. И не поверит этой правде. Потому что он не допускает даже мысли, что она, Наташа, способна завести себе любовника. Способна так его обмануть. За пять лет она настолько стала частью домашней обстановки – его обстановки, которая исчезает утром и стабильно появляется вечером – что, похоже, утратила то значение, которое несет в себе слово «женщина». Она для него даже не как машина, которую кто-нибудь может угнать, не как телевизор или магнитофон, которые могут украсть. Она – часть той обстановки, на которую никто не позарится. Смех затянул Наташу так глубоко, что она испугалась, что не сможет выбраться обратно и просто умрет – по щекам уже текли слезы, болел живот и резало в горле от недостатка воздуха, а она все не могла остановиться, и смех уже превратился в какое-то придушенное кудахтанье. Она почувствовала, как взмывает в воздух, потом ощутила, как ее кладут на кровать, стаскивают платье и хлопают по щекам. А потом ей в лицо брызнула холодная вода, Наташа дернулась, издав нечто среднее между визгом и иканьем, и замолчала, мутно глядя на Пашу, присевшего рядом с кружкой.

– Ну как, полегчало? – спросил он испуганно. Наташа кивнула, вытирая ладонью мокрое лицо. Паша сел рядом, обнял ее, приподнял и прижал к себе.

– Ну, ты че, Натаха? Че у тебя за припадки еще? Может, тебя к врачу сводить, к неврипитологу, а, Натах?

– Я уже была у врача – и вчера, и сегодня, – пробормотала Наташа ему в плечо. – Воскрешали меня по новейшей методике.

– Так ты в больнице была?! – вдруг воскликнул Паша с таким явным облегчением, что ей захотелось укусить плечо, к которому он ее прижимал. – А я и смотрю – рука завязана. Что случилось?

– Да мужик один, из музея, Надькин знакомый, который выставку привез, предложил меня домой подвезти. Ну и влетели в аварию. Он там сидел, в больнице, ждал, пока я в себя не приду, а потом домой отвез, – Наташа говорила наобум – первое, что взбредало в голову – уже из чистого любопытства.

– А чего ж не позвонили?

– А откуда у него мой телефон возьмется? Я документы с собой не таскаю.

– А руку тебя не смогли нормально завязать?

– А ты в больнице когда последний раз был? За бинты платить надо, а денег у меня с собой не было. Вот если б у меня кровь хлестала, тогда бы завязали, а так – царапина.

«Вот ахинея?!» – изумленно подумала она.

– А че от тебя запах такой не больничный. В музее опять пьют?

– А где сейчас не пьют, Паш? Ты такой странный!

– А че ж мужик – не мог заплатить за бинт что ли?

– А мужик – козел!

Последнее объяснение, похоже, Пашу совершенно успокоило, потому что он отпустил Наташу и с усталым вздохом повалился на кровать.

– Сколько времени?

Перевернувшись на спину, Наташа потянулась и посмотрела на часы.

– Начало пятого. Я до шести посплю, разбудишь, ладно?

– А ты себя как чувствуешь?

– Нормально, только голова побаливает, – и опять совершенно честный ответ. Видите, всегда нужно говорить только правду. – Разбудишь, ладно, мне к восьми на работу.

– Ладно. Натах, я сполоснуться хотел, а там белье плавает. Куда его?

Наташа вздохнула и закрыла глаза ладонями.

И так каждое утро, так будет каждое утро…

Сжав зубы, она изгнала из головы глухой растянутый голос, и сказала:

– Разбуди меня без пятнадцати.

И почти сразу же провалилась в черную пропасть без сновидений, без мыслей, без звуков, где счастливо пребывала в течение полутора часов, пока безжалостная Пашкина рука не вытряхнула ее в горячее буднее утро.

За завтраком, когда Наташа рассеянно ковыряла вилкой яичницу с помидорами, Паша, весело звеня ложкой в кружке с чаем, неожиданно сказал:

– Натаха, у меня, кажется, дела пошли, так что скоро будем при бабках – тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. Вот и кончатся твои мучения.

Наташа ткнула вилкой в запеченный желток с таким видом, словно это был глаз врага, и спросила:

– Какие именно мучения?

– Ну, во-первых, я же говорю, бабки будут. И… ты же все время одна дома, а так я буду раньше приходить. А то у нас все… как-то разладилось, вон, ты даже опять за свои картинки принялась.

Наташа резко вскинула на него глаза.

– А ты думаешь, я рисую только потому, что мне скучно? Потому что тебя дома не бывает? Потому что мне заняться нечем, да?

Судя по выражению лица Паши, других версий у него не было, более того, он совершенно не понимал, почему она вдруг заострила внимание на этом пустяковом вопросе.

– Ну а что такое? – он открыл рот и откусил приличный кусок хлеба с баклажанной икрой. – Я понимаю, у нас все начало разваливаться, но теперь все будет чики-пуки. Как только я…

– Паш, а ты ничего не замечаешь в моих картинах?

– Чего? – он, быстро прожевав, откусил еще кусок.

– Каких-нибудь изменений, чего-нибудь необычного? Может, они на тебя как-нибудь странно действуют.

Паша пожал плечами и допил чай. Встал и положил грязную посуду в раковину.

– Да нет. Но они мне не нравятся. И раньше не нравились, и сейчас не нравятся, и было бы лучше, если б ты перестала тратить время на эту ерунду. Существует множество более серьезных вещей.

– Например?

– Мы, например. Я знаю, моя работа… ну, это… ну, портит многое, значит, нам надо посидеть, подумать, как все исправить. Натах, ведь раньше же все нормально было. Надо просто постараться, нужно терпение, может, нам надо сесть, поговорить. Наташик, – он подошел к ней, провел указательным пальцем по ее щеке, – ну, зайка, давай, взбадривайся! Все у нас будет! Ну, все, я пошел, пока! Кстати, на днях на море сходим, да?

Едва слышно хлопнула входная дверь. Несколько минут Наташа сидела неподвижно, потом медленно встала и вышла на балкон. Опустилась и села на маленькую скамейку, свесив руки и рассеянно глядя на сваленное вокруг барахло – какие-то ящики, банки, железки – то, что совершенно не нужно, но выкинуть никак не удается, и оно копится, копится…

Наташа не знала, смеяться ей или плакать. Если бы Паша сказал все это хотя бы три недели назад, она была бы счастлива, она бы постаралась, чтобы все было как прежде, возможно, даже оставила бы картины, но…теперь Паша уже был слишком далеко, и эти слова безнадежно опоздали, как старое письмо, чересчур долго разыскивавшее адресата. Ничего уже не наладится – Паша думает, что они всего лишь идут по разным сторонам дороги, в то время как они уже давным-давно на разных дорогах. Все кончилось, корабли уплыли, и принц уже не найдет свою принцессу. Почему Паша вообще спохватился именно сейчас, так долго не замечая, как все разваливается. И как он наивен, думая что все можно так легко вернуть. И картины…

Ее размышления прервал телефонный звонок. Наташа встала и нехотя поплелась в коридор. Отчего-то ей показалось, что это звонит Лактионов, и некоторое время она позволяла телефону отчаянно звенеть, не решаясь взять трубку, но в конце концов все-таки протянула к ней руку и сердито сказала:

– Да? Слушаю вас.

Звонил не Лактионов, а человек, с которым ей сейчас тоже меньше всего хотелось разговаривать – дед. С тех пор, как они поссорились, Наташа ни разу не была на старой квартире, а общаясь с матерью по телефону, о деде не упоминала вообще, словно никакого деда и не существовало, а если мать о нем заговаривала, Наташа резко переводила разговор на другую тему. Дед, со своей стороны, тоже не предпринимал попыток к примирению, и то, что он вдруг позвонил, Наташу насторожило – ей показалось, что дед приготовил какую-то очередную пакость.

Но начало разговора было обыденно-спокойным. Дед поинтересовался ее делами, здоровьем, работой, рассказал о том, что происходит дома, и Наташа мысленно видела, как он сидит в глубоком кресле возле телефона, прикрыв ноги одеялом и держа трубку в трясущихся узловатых пальцах. Наконец, не выдержав, она резко спросила:

– Что тебе нужно?

– Да ничего, просто хотел узнать, все ли у тебя в порядке, – прошелестел ей в ухо далекий старческий голос. – Ты же не заходишь.

– Ты прекрасно знаешь, почему, – она посмотрела на часы. – Слушай, деда Дима, говори быстрей, чего тебе надо – я на работу опаздываю!

– Наташа, ну хватит дуться! Ты должна учитывать – я человек старый, могу сорваться.

– Что? – Наташа крепче сжала трубку, не веря своим ушам – дед, судя по всему, пытался извиниться. Такого еще не было никогда. – Ты что, болен? Или все кругом сегодня сговорились меня удивлять?

– А кто тебя еще удивил? – в голосе деда зазвучало жадное любопытство. – Кто?

– Пашка сегодня вдруг обеспокоился нашей семейной жизнью. Все у нас так хреново, но я теперь буду такой классный муж… как будто этим можно что-то исправить! Цирк, думает, я и рисовать-то начала только из-за того, что его, драгоценного, дома не бывает! Он вообще ничего не понимает, о чем тут говорить?!

– А что ты?

– А что я? Меня тут теперь только квартира держит, а как в павильоне хозяин вернет меня на прежний режим работы, тут и будем разбегаться. Не могу я больше! Как говорят в народе: прошла любовь, завяли помидоры, а новые еще не проросли. Пора другой огород раскапывать.

– Э-э… – дед шумно высморкался рядом с трубкой, – уходить-то тебе так уж надо?..

– Что? – переспросила Наташа, не веря своим ушам. – Деда Дима, у тебя что, давление подскочило?! Или ты не деда Дима?! Ты ж меня все пять лет агитировал: уходи от Пашки, Пашка твой козел безмозглый, на шею тебе залез, ноги свесил, нас не уважает, денег не приносит и вообще гад ползучий! Ты радоваться должен – сбылась мечта… – едва успев, закрыла рот, опустив последнее слово. В трубке что-то зашебуршало, потом дед сказал:

– Ну, а что, уходить-то тебе есть к кому?

– Нет. А что – мне сейчас обязательно нужен кто-то? У меня и времени сейчас на это нет! Ты бы знал, деда Дима, какие картины у меня получаются!

Она сказала это намеренно, рассчитывая, что дед тут же разозлится и бросит трубку, оставив ее в покое, но он снова сказал – как-то уныло:

– Ну… уходить-то тебе так уж надо? Лучше какой-никакой мужик под боком…может, все еще и обновится у вас. Может, вам лучше квартиру-то сменять, где-нибудь рядом с нами? Глядишь, все и наладится.

– Господи, деда Дима, квартира-то тут при чем?! Ты что, начал верить во всякие ауры и темные энергии?!

– Зачем же так сразу уходить?

– Ты что, ничего из того, что я тебе сказала, не слышал?!

– Можно и повременить.

– До сентября, я же сказала!

– Если все так начнут мужей кидать…

– Мне на работу пора! Ты же не хочешь, чтоб меня выгнали?

– Я знаю, как лучше для тебя, – сипло сказал дед. – Я все сделаю, как надо. Светка, змея, нас бросила и ты тоже бросишь, но я знаю как с тобой совладать.

– Что ты говоришь? – рассеянно спросила Наташа. – Слушай, давай я вечером приду и перезвоню тебе, лады? Я опаздываю. Все, пока.

Дед снова начал что-то говорить, но Наташа, не слушая, положила трубку и вернулась на балкон. У нее еще оставалось немного времени, и она хотела побыть на «Вершине Мира» – самом спокойном и самом безопасном для нее месте – и разобраться в своих мыслях и переживаниях, которых накопилось слишком много. Привиделось ли ей то, что случилось с ней, когда она осталась один на один с неволинскими картинами, было ли это на самом деле или порождено ее воображением, которое истосковалось в буднях и захотело ярких и безумных красок. Она была растеряна и испугана. Все рушилось, все привычные стержни подламывались, и все слоны, на которых держалось ее мировоззрение, взбесились и начали разбегаться. Грань между реальностью и мистикой стиралась настолько стремительно, что она даже не успевала за этим уследить. Все бредовое превращалось в логичное, все недопустимое – в единственно возможное, и сама она превращалась в кого-то другого, с иными взглядами на жизнь и на мораль. Наташа упиралась отчаянно, желая сохранить свой прежний внутренний мир – она верила, что все зависит только от людей, все проистекает от их воли, от их склонности к тем или иным поступкам, от их мыслей и чувств. Существовала еще и природа, но то, что происходило, не имело к ней никакого отношения. Где же истина, кто ответит на вопросы, кто вернет ей душевное спокойствие и поможет удержать все на своих местах, кто остановит ее скольжение по ледяной горке, в которую превратилась жизнь?

Наташа оперлась на перила и смотрела на разгорающееся утренним огнем небо – смотрела испуганно и растерянно, словно Ассоль, забывшая, какого цвета паруса должны привести к ней давно ожидаемое счастье.

* * *

Утро на базарной площади всегда начиналось одинаково, и Наташа за пять лет изучила все, что составляло этот распорядок. Она появлялась на территории площади без пятнадцати восемь. К этому моменту ворота железного забора были уже отперты, вчерашний мусор изгнан вездесущими дворницкими метлами, оставившими после себя долгооседающие пыльные облака, подъезжали машины и продавцы начинали выкладывать свой товар на железные прилавки, на газеты, на столики и просто на асфальт. Базарная площадь была особым маленьким государством со своими законами, со своими тиранами и стражниками – налоговой полицией, санэпиднадзором, и пожарниками – теми, кто обильно пожинает штрафы на ошибках и недосмотрах, порой применяя самые изощренные методы для создания этих ошибок и недосмотров. Государство делилось на города – ряды: город ларьков и павильончиков, окружавших площадь плотной стеной; город рядов с продуктами пищевой промышленности – от муки до бульонных кубиков и печенья, город овощей и фруктов, город одежды, кассет и косметики, стиральных порошков и канцелярских товаров, деревня лотков с сигаретами, спичками и семечками и деревенька, где торговали укропом, петрушкой и прочей зеленью. Чуть в стороне располагались вовсе уж крошечные поселки, где безприлавочные летом торговали продуктами садов и огородов – ряды ведер, ящиков и газет с овощами и фруктами. Столицей рынка был небольшой город из трех павильонов, где располагалась рыночная администрация. Рынок был государством неспокойным, смутным, крикливым, постоянно готовым к войне и пребывавшим в состоянии ежеминутной слежки за покупателями – чуть появится кто-то, похожий на налогового инспектора, и по городам спешно разнесутся тревожные вести.

К своему павильону Наташа всегда ходила одним и тем же маршрутом, и все вехи этого маршрута знала наизусть.

– Привет! – Кристина – хлебно-шоколадно-пивной ларек, три-пять рублей в день (сравни, Наташа, со своими двадцатью и возрадуйся), больные почки, двое детей-оболтусов, разведена, часто бегает стрелять сигареты.

– О, Наташка, морнинг! Как твое ничего?! – Вадик, реализатор растительного масла, заработок колеблется от четырех до семи рублей в день, пристает ко всем продавщицам моложе сорока пяти, раньше работал на радиозаводе.

– Привет! А че мы такие кислые? А ну улыбочку, улыбочку! – Женька, шофер, привез товар в колбасный павильон, бывший милиционер.