Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

На его шее оберег Перуна висел на потрепанном от старости кожаном шнурке. Такой же, лишь чуть поновее, носил и его старший сын, доказавший минувшей весной, что достоин держать в руках настоящий воинский меч, а не деревянную палку. Они давно могли бы сменить неприметные шнурки на цепи из серебра, но Звенислава сама сплела их для своих мужа и сыновей, сама шептала над ними заговоры и заклятия, пока руки скручивали тонкие, прочные жгуты.

Не существовало на этом свете силы, которая заставила бы Ярослава отказаться от потрепанного шнурка, в который его жена вложила всю свою любовь.

Откинув за спину припыленный подол плаща, князь закатал рукав рубахи и достал нож из голенища сапога. Не дрогнув, прочертил лезвием полосу на предплечье, от запястья до локтя, и сжал кулак, чтобы хлынула кровь. Он поднялся с колен и подошел к идолу Перуна вплотную, и поднес к нему руку, хорошенько окропив влажную землю у деревянного основания.

Прогремевший посреди безоблачного, лазоревого неба гром заставил вздрогнуть даже умудренного зимами князя. Крутояр же подскочил и метнулся к отцу, прижавшись к левому боку. Звук был оглушающей мощи, а налетевший следом ветер склонил могучие макушки деревьев к земле. Раскат прошел несколькими волнами, и каждая следующая была сильнее предыдущей. Ни отец, ни сын не удивились бы, подними они головы и увидь, что небосвод раскололся на две половины, и по нему проползла глубокая трещина.

Но небо оставалось таким же безоблачным и чистым, и лишь дрожь земли под ногами напоминала о прозвучавшем грохоте.

– Батюшка… – прошептал Крутояр, рассеянно оглядываясь по сторонам.

Ярослав накрыл ладонью светлые кудри сына и повелительно шикнул.

– Тихо. Молчи.

Второй рукой – той, из которой на землю все еще стекала кровь – он нашарил на поясе ножны и чуть вытащил меч, обнажив священное железо – лучший щит против любого морока. Он оглядел капище, но не заметил и не услышал ничего. Лишь ветер протяжно завывал меж деревянных изваяний.

Князь поднял голову, вновь вглядываясь в грозный лик Бога-Громовержца.

Был ли гром ответом на его мысли?..

Когда отошли от капища на сотню шагов, Ярослав остановился посреди тропы и терпеливо дождался, пока Крутояр замотает его порез чистыми тряпицами. Руки у сына подрагивали, и узел он смог затянуть далеко не с первого раза.

Князю и самому было не по себе. Никогда прежде такого с ним не случалось. Никогда прежде он не получал столь явного ответа на свои помыслы.

– Отец, – Крутояр тронул его за руку, – то был добрый знак?

Он посмотрел на побледневшего, встревоженного сына, который был его отражением. Он словно в водную гладь всматривался всякий раз, когда видел лицо Крутояра. В тереме шептались: вот это уж расстаралась княгиня Звенислава так расстаралась. Не просто родила первым мальчика, старшего княжича и наследника, так еще и на отца похожего, что капля воды.

– Добрый, – князь соврал, и мальчишка заметно повеселел.

Ему все было внове, и все было волнительно. Никогда прежде отец не брал его на капище и всегда ходил один, коли не собиралась на жертвоприношение вся гридь. И никогда прежде он не выезжал с отцом никуда дальше границ княжества. Нынче же он отправится вместе с ним на вече… Крутояр и помыслить о таком не смел. Думал, что навлек на себя гнев князя аж до самой зимы, а то и дольше – за то, что подсоблял Яромирке и Вячко. Но вышло иначе, и княжич старался особенно широко не улыбаться, хотя улыбка сама просилась на лицо.

– Никому о том не сказывай, – уже возле ворот в терем предупредил Ярослав, соскочив с коня.

Крутояр, взяв у него поводья, открыл рот, чтобы спросить, и почти сразу же захлопнул, клацнув зубами. Он молча кивнул.

– Особенно – матери, – поразмыслив, добавил князь, и на лице сына вспыхнула обида.

Он же пообещал уже! Пошто отец ему, словно мальцу, сызнова велит?

Ярослав нахмурил брови, и обиду словно ветром сдуло. Крутояр прикусил язык и еще раз кивнул, и князь довольно хмыкнул.

Подворье, как и всегда перед скорым отъездом, было охвачено суетой. Слуги и отроки снаряжали сразу два отряда: один – княжеский, на вече, и второй – во главе с воеводой Будимиром, в Белоозеро.

Проводив взглядом умчавшегося в терем мальчишку, Ярослав вздохнул. Не в первый раз пожалел он, что не было рядом старого пестуна, дядьки Крута, в честь которого его сын получил первую часть своего имени. Уж тот бы всенепременно растолковал бы ему, что своим знамением хотел сказать грозный Перун.

Он соврал сыну.

Он не верил, что знак был добрым, ведь в тот миг Ярослав не только просил Перуна об удаче на княжеском вече. Нет. Он думал, что было бы славно договориться с Новым Градом миром. Выставить против варягов единую рать, чтобы те осели в княжестве, которое распахнуло перед ними ворота, да так бы там и остались, увидав, что прочие земли перед ними не склонятся.

Было бы славно этой зимой не умывать землю кровью. Не оплакивать отцов, братьев, мужей, сыновей…

Кажется, Бог-Громовержец осерчал на Ярослава за такие мысли. Перун был Богом воинов, Богов кровавых битв и сеч. Немудрено, что чаяния князя не пришлись ему по нраву.

Мужчина провел ладонью по глазам. Он знал, что среди его собственных людей нашлись бы те, кто назвал подобное трусостью. Но Ярослав также знал, что сражения, идущие одно за другим, одно за другим, истощали княжество. А он хотел для Ладоги процветания. Спокойствия. Он хотел для Ладоги мира. Довольно они умывались кровью – столько зим подряд.

Никто не скажет, что ладожский князь бежит от битвы. Никто не посмеет обвинить его в трусости. Хотеть, чтобы твои люди жили – это не трусость. Это мудрость, которая не к каждому приходит.

Свои терзания Ярослав всегда скрывал умело.

Ни воеводы, с которыми он провел остаток дня в беседах, ни прочие кмети, ни жена, ни младшие дети – никто не заметил, что отныне князь носил на сердце тяжесть. И только Крутояр порой искоса поглядывал на отца, не решаясь заговорить о том, что его терзало. Неужто мальчишка ему не поверил? Когда сказал он про добрый знак?..

Но в сыне текла та же кровь, что и в его жилах. Ему с рождения было начертано стать однажды князем, и все поколения предков незримо стояли за его спиной. Быть может, по хребту Крутояра пробежал холодок, который почувствовал и сам Ярослав тогда на капище. Быть может, сын почувствовал куда больше, чем мог постичь.

На другой день провожать князя на вече собралось почти все городище. Пришел и простой люд, и бояре, и жрецы, и купцы. Звенислава, как и каждый раз, стояла на крыльце, держа за руку маленькую дочь. Младший сын, Мстислав, названный так в честь деда, отирался подле отцовской лошади и изо всех сил завидовал старшему брату, которого Ярослав брал с собой, пока он оставался в тереме с матушкой!

– Ну, носом-то не хлюпай, – Крутояр, начисто лишенный злобливости, утешал его, как мог. – Вот выдержишь Посвящение, батька и тебя возьмет.

– Праа-а-авда? – протянул Мстиша уже не так обиженно, но носом все-таки дернул.

– Правда-правда, – закивал старший княжич, косясь на расхаживающего по подворью отца. То-то ему не нужно видеть, что у младшего сына глаза на мокром месте.

В сторонке, чуть сбоку от них, также стояли двое: кметь Вячко и его молодший брат. Старший что-то говорил – убежденно, горячо, быстро, а другой лишь кивал понуренной головой и, кажется, всхлипывал.

Вячко положил ладонь на шею младшего и притянул к себе, уткнувшись лбом его в лоб.

– Ты теперь у отца старший, – сказал он, потрепал брата по волосам, резко убрал руку и зашагал прочь, не оглядываясь.

Тот рванул следом, но вышедшая из-за теремной стены Чеслава вытянула руку, преградив ему дорогу. Глядя в спину Вячко, она сказала:

– Оставь его. Он должен уйти сам.

Почувствовав на себе взгляд княжича, который внимательно наблюдал за происходящем, она улыбнулась и подмигнула ему единственным глазом.

– Гляди веселее, Крутояр Ярославич. В долгий путь нужно отправляться с легким сердцем.

Когда настала пора прощаться, Звенислава расцеловала обоих: и мужа, и старшего сына. Крутояр, который мнил себя уже взрослым, попытался увернуться – негоже, чтобы матушка прилюдно его тетешкала! – и заслужил от отца подзатыльник. На мгновение ему стало совестно: отец никогда рук своей княгини не отталкивал. Пришлось виниться и самому целовать и матушку, и сестренку Гориславу в щеку.

Подворье они покинули под громкий, радостный гомон и крики. Все ждали, что князь привезет им с веча добрые вести.

И лишь на сердце у князя было тяжело.

Суровый конунг II

– Нам нужно пополнить запасы.

Харальд сидел на веслах наравне со своими людьми, когда кормщик Олаф остановился возле его скамьи. Конунг ничего не ответил: тряхнул головой, отбрасывая с лица волосы, и продолжил грести размеренными, отточенными движениями.

Но старого кормщика не могло смутить нежелание вождя отвечать. Он слишком давно и слишком хорошо знал этого упрямца, чтобы робеть при каждом косом, недовольном взгляде.

– И тебе нужно серебро, чтобы платить своим людям. У нас трюм ломится от добычи. Нам нужно остановиться на торг, – неумолимо продолжил Олаф.

Он стоял на палубе, широко расставив ноги, и вглядывался вдаль, приложил ладонь ко лбу и сощурив глаза. Погода благоволила им последние дни: море было тихим, спокойным, а ветер – попутным. Они на весла-то садились ненадолго, больше для того, чтобы размяться да не заскучать на корабле, чем по необходимости.

Харальд заскрипел зубами. То, что старый кормщик был прав, и знал это, не добавляло ему настроения. Он не хотел встречаться ни с кем из конунгов, с которыми громко спорил на тинге*. А сильнее всего не хотел видеть Трувора и его драккар. Не потому, что трусил – он был выпустил кишки любому, кто осмелился бы такое сказать.

Нет. Причина была иной. Ему снились дурные сны, а никакой уважающий себя вождь не может закрывать на такие предзнаменования глаза.

Все знали, что конунги говорили с Богами, с самим Одином.

Харальду являлись во снах окровавленные сородичи и багряное, пенившееся море; он видел проплывающие мимо тела родни и своих людей, изрубленные и иссеченные, и охваченную огнем Гардарики*, и маячивший вдалеке лик Рёрика, и бесчисленную рать, собранную конунгами русов…

Двух толкований быть не могло. Предзнаменование было дурным, как ни крути.

И потому он хотел увести свой корабль и людей как можно дальше и от места, которое считал домом, и от берегов Гардарики. Он хотел отправиться на юг, бить и грабить франков – кого угодно. Потому что бескрайнее багряное море из снов, посреди которого стоял он сам – с руками по локоть в крови – его беспокоило.

О том, что видел каждую ночь, как только закрывал глаза, Харальд не говорил никому. Ни старому кормщику, ни сыну сестры, ни своим ближайшим людям. Им это знать ни к чему. И частенько ловил на себе любопытные, недоуменные взгляды: куда спешил их конунг? Почему велел не останавливаться и уходить подальше от берега? Почему пропустили они уже несколько торговых городов?..

Харальд чувствовал эти взгляды хребтом. Тем самым, по которому бежал ледяной холод, когда ночью ему являлись вещие сны.

Еще никому не удавалось уйти от своей судьбы. Уйти от того, что сплели Норны*.

Но Харальд не стал бы конунгом, если бы не попытался. Если бы не делал невозможное.

Олаф стоял, возвышаясь на сидящим на скамье вождем, терпеливо дожидаясь ответа. Широкий ворот заношенной рубахи съехал в сторону, обнажив старый шрам на плече Харальда, перекрытый набитым рисунком. Узор из темно-зеленых, почти черных линий спускался вниз, шел вдоль лопатки и оплетал спину.

– Правь к берегу, – Харальд поднял голову и посмотрел на кормщика. – Задержимся на один день, не дольше. И сразу же возьмем курс на земли франков.

Вместо того, что кивнуть и уйти, Олаф остался на месте. Он всматривался в лицо конунга, которого не радовали ни погода, ни попутный ветер, ни спокойное море. Всюду на драккаре слышался смех и громкие, беззаботные голоса, но один лишь Харальд выглядел все более мрачным с каждым новым рассветом. Он и грести сел раньше, чем наступил его черед, и сказал, что не будет ни с кем меняться. Какие мысли он хотел вытравить из головы тяжелой работой? Что хотел позабыть?

Кормщик почесал густую, поседевшую бороду. Как будто Харальд ответит, коли он спросит. Зыркнет недобро и прогонит прочь – это Олаф знал наперед.

– Там будет Трувор, – сказал он наугад и прищурился, наблюдая за вождем. – Это последний крупный торг на морском пути. Они его не пропустят.

Лицо конунга не изменилось ни на чуть. Но зато весло он дернул на себя резче обычного, и с такой силой, что его отбросило назад на скамье. Конечно, он усидел. Еще не родился такой конунг, который упал бы на своем драккаре. Но Олафу было достаточно того, что он увидел.

– Довольно, – Харальд раздраженно посмотрел на мужчину. – Тебе нечем заняться на моем драккаре, кормщик, кроме как впустую тратить время на глупую беседу?

Даже по имени его не назвал. Олаф спокойно пожал плечами и ушел, решив, что достаточно на сегодня испытывал терпение своего конунга. Когда он занял привычное место на корме, к нему подскочил племянник Харальда – Ивар.

– Что он сказал? – с поспешностью, свойственной лишь юнцам, негромко проговорил он.

Олаф смерил его долгим взглядом.

– Поди да спроси, – хмыкнул и отвернулся, показывая, что не намерен продолжать разговор.

Ивар горячо выругался, припомнив владычицу мира мертвых богиню Хель. Олаф неодобрительно покачал головой. Ни к чему было поминать вслух правительницу подземного, темного царства. Но, видно, мальчишку с детства не приучили держать язык за зубами. А когда взялся учить Харальд на правах старшего родича, брата матери, было уже поздно.

Кормщик проследил за Иваром взглядом: тот ушел на противоположный борт, к компании молодых, зубастых волков, которые ходили на драккаре Харальда лишь вторую зиму. Племенник конунга что-то сказал им, а те недовольно забормотали.

Олаф выругался про себя и махнул рукой. Был бы на земле – непременно сплюнул бы, но на корабле за такое могли и язык отсечь. Плевать за борт – гневить Ньёрда, бога морей, ветров и покровителя кораблей. Он знал, чем был недоволен Ивар и те, кто сидел вокруг него. Они давно ждали свое серебро, и хотя Харальд никогда прежде не нарушал своего слова и добычей делился ровно так, как было обговорено, у молодых волчат руки горели поскорее его потратить. Думали, что давно уже следовало конунгу приказать править к берегу, ведь сколько торговых гаваней они оставили у себя за спиной!

Олаф покачал головой. Что-то здесь было нечисто. Он наблюдал за Харальдом уже давненько, как только они покинули залив, где встретились с Трувором. И с каждым днем увиденное нравилось старому кормщику все меньше. Конунг, конечно, был не девкой, чтобы всем быть по нраву, но Олаф опытным, наметанным взглядом подмечал за ним многие вещи, которые могли быть сокрыты от остальных.

Харальд потерял сон. Он часто вскакивал посреди ночи и уже больше не засыпал, слоняясь по палубе без дела. Он пил вечерами кислое пойло франков, чтобы уснуть, но даже это не помогало, хотя обычно эта кислятина срубала здорового мужика и тот спал без задних ног. Конунг достал из вещевого мешка старый оберег, который сделала ему еще его мать очень, очень давно, и повесил потрепанную веревку на шею.

Это беспокоило Олафа, и в голове у него роились одни смурные мысли.

К вечеру вдалеке показалась земля, и, немного подумав, Харальд нехотя решил, что те, кому любо, могут покинуть драккар и заночевать на берегу, неподалеку от поселения, окружавшего торг.

– Ставьте щиты, – велел он, стоя на носу корабля, рядом с венчавшей его головой дракона.

Повинуясь его слову, мужчины развернули щиты белой стороной, которую было видно издалека. Знак мирных намерений.

Войдя в прибрежную бухту, они сразу же заметили паруса драккара, на котором в море ходил Трувор. Где-то глубоко внутри Харальд таил недостойную надежду, что их пути разминуться. Но этого не случилось, и он готовился к нежеланной встрече.

Вдалеке уютными огнями светился торг. Наступал вечер, и купцы убирали свой товар, чтобы уже утром, задолго до рассвета вновь вернуться на те же самые места. Над холмом, где раскинулось поселение, клубился дымок и сыто пахло снедью. Теплым печевом, зажаренным мясом.

– Баб и девок не портить, за все платить сполна. Донесут, что вы обидели кого-то – скормлю Ньёрду, – Харальд расхаживал по палубе, хмуро поглядывая на стоящих рядами хирдманинов.

Пристальнее всего всматривался в Ивара, который, будто нарочно, старательно от него отворачивался.

– Завтра же вернемся в море. Как закончится торг, – сказал Харальд напоследок.

Задерживаться на берегу он не хотел. Наблюдая, как его хирд* по шаткому мостку покидал драккар, конунг хмурился. Вскоре на палубе остались лишь он и Олаф, который, никуда не спеша, сматывал потрепанные веревки.

– Я останусь здесь, – сказал он кормщику.

– Ивар стал забываться в последние дни, – невпопад отозвался Олаф, а вот конунг усмехнулся.

– Ему не хватает хорошей трепки в битве. Первый же налет, и его спесь исчезнет, как утренний туман над водой.

Олаф не был столь благодушно настроен. Он пожал плечами и погладил воинский пояс.

– Я, пожалуй, останусь с тобой. Если не прогонишь, – искоса поглядел на Харальда, который покачал головой.

– И никакой кислого пойла сегодня! – решительно добавил кормщик. – Заварю ягод, как полагается, добавим меда…

Посреди ночи конунг проснулся. Его разбудил не сон, как случалось в предыдущие дни.

Где-то поблизости громко и надрывно кричала девушка.

* * *

Харальд резко сел, выравнивая дыхание. По обнаженной спине катился пот.

С тихим плеском вода мягко билась о борта драккара, и ночную тишину разрезал лишь громкий девичий крик.

Он не помнил, что ему снилось. Но, очнувшись, увидел, что сжимал рукоять меча, с которым не расставался даже во сне.

Девушка продолжала кричать, и конунг нахмурился. Ему не было дела до чужой рабыни или жены. Его волновало лишь подчинение своих хирдманинов.

Но этот крик почему-то не шел у него из головы.

Потом он услышал смех.

Мужской смех и мужские голоса.

Держа в руке меч, Харальд встал на ноги, выпрямился во весь рот и огляделся. Звук исходил от берега. Никто там не спал, несмотря на поздний, самый темный час. Догорал наспех сложенный костер, и в его отсветах конунг увидел с десяток мужчин. Они стояли полукругом, со стороны леса, а прямо по центру, словно пичуга в клетке, металась девушка – она была на добрую половину меньше самого хилого мужика. Они выдавливали ее с берега в холодную воду, окружив плотным полукольцом. Ей некуда было бежать, они преградили ей путь. Оставалось лишь одно: отступать назад.

И она пятилась, и испуганно озиралась по сторонам.

Харальд скривился, разглядев людей из хирда Трувора. И не удивился. Они промышляли насилием, и умудрились сыскать себе в этом дурную славу даже среди викингов. А это что-то, да значило.

Конунг прищурился и подавился воздухом, когда увидел, что в кругу стоял Ивар. Сын его старшей сестры. Зарвавшийся щенок, посмевший нарушить приказ своего вождя. Харальд ясно сказал: не насильничать, девок и баб не обижать.

А по бокам от Ивара толкались два хирдманина, с которыми тот сошелся в последние недели, как покинули они Длинный дом на севере.

Перехватив поудобнее рукоять меча, Харальд подошел к мосткам и даже в кромешной темноте, рассеиваемой лишь тусклым пламенем костра, плавно сошел с драккара. Он ни разу не запнулся, не споткнулся. Он бегал по мосткам еще босоногим мальчишкой, с завязанными глазами и со связанными за спиной руками. Он бегал в лютый шторм и под огромными волнами, когда вода смывала все на своем пути, утягивала людей прямо в объятия грозного Бога Ньёрда.

– Харальд? – Олаф спал чутко и просыпался от малейшего шума.

– Там Ивар, – скупо обронил конунг, обернувшись через плечо.

Он услышал, как кормщик завозился, но не стал его ждать. С едва различимым плеском он ступил в воду и пошел к берегу, надежно сокрытый тьмой и безалаберностью собравшихся на берегу мужчин.

Он шел задать трепку хирдманину, который не подчинился приказу своего господина, и лишь морщился, вслушиваясь в надрывный, девичий голос.

Но так продолжалось недолго.

Вскоре он различил, что загнанная жертва не только лишь кричала из-за страха и безысходности.

Нет.

Девушка на берегу кое-что говорила. Нечто совершенно немыслимое, что вызывало каждый раз волну громкого хохота у мужчин.

Сперва он и сам не поверил. Подумал, что ослышался.

– Я княжна из Альдейгьюборга*, – говорила запыхавшаяся девчонка. – Дочь конунга Ярислейва.

Она говорила на их языке, на языке норманов, коверкая слова и с трудом выговаривая их, но смысл сказанного понять было можно.

Опьяненные хмелем и жаждой наживы, собравшиеся на берегу мужчины ей не верили. Они уже ничего не слушали и не слышали. И пути назад для них не было: слишком заманчивой была жертва. Некоторые были пьяны так, что с трудом стояли на ногах.

Когда к ним из темноты бесшумно ступил Харальд, двое завизжали не хуже девчонки. Ноги у них подкосились, и они рухнули во влажный песок, и поползли назад, словно грязные животные, выкрикивая мольбы к Одину, чтобы он защитил их от грозного Бога Ньёрда, явившегося к ним посреди ночи прямо из моря.

Те, кто не до конца залили глаза, конечно, узнали в полуобнаженном мужчине в одних портках и с мечом наперевес конунга Харальда. Девчонка была мгновенно забыта. Те двое из его хирда, дружки Ивара, отпрыгнули подальше, словно это как-то могло их спасти.

– Мы ничего ей не сделали! – заверещали оба, мгновенно вспомнив и приказ, и то, что конунг посулил им, если приказ будет нарушен.

А вот Ивар остался на месте. И мазнул злым взглядом по возникшему из ниоткуда конунгу.

Следом за ним из воды, уже чуть более шумно, на берег ступил и старый кормщик.

– Харальд конунг, – окликнул его кто-то из хирда Трувора: шестеро воинов отделились от его людей и стояли теперь рядом друг с другом. – Какая честь! Уступим тебе право первого с этой рабыней. Только ты уж оставь что-нибудь нам.

Тогда Харальд, наконец, обернулся и посмотрел на девчонку. Впервые внимательно и пристально.

Даже в той, которая выглядела нынче бездомной бродяжкой, в изорванной и грязной одежде, со следами ударов на лице он узнал княжну Яромиру.

Он встретил ее в Альдейгьюборге несколько зим назад, когда гостил у ее отца-конунга. Тогда девчонка была неоперившемся утенком, сейчас же она расцвела в лебедя – он видел это даже сквозь рваные тряпки и грязь.

Заметив что-то во взгляде незнакомого, такого же опасного, как и все прочие, мужчины, Яромира выпрямилась и вскинула голову. Она уже стояла в холодной воде по колено и почти не чувствовала ступней. Оборванный подол поневы, в котором с трудом можно было узнать нарядную, с любовью вышитую одежду, набух и набряк, и тянул ее назад. Она знала, что еще пара шагов, и глубина будет ей уже по пояс, а чуть погодя – по грудь. Плавала она всегда скверно…

Княжна зашарила взглядом по темной поверхности воды. Быть может, утонуть – лучшее решение?..

Яромира решила попытаться еще один раз.

– Я – дочь конунга Ярислейва, – повторила она, стараясь смотреть прямо в глаза человеку, который пугал ее сильнее всех тех, кто загнал ее на берег, словно раненое животное.

Ее сорванный, надломленный голос звучал жалко. Она сама это слышала и закусила губу. Ну, кто же в своем уме поверит какой-то бродяжке? А ведь именно так она и выглядела, после стольких скитаний…

Мужчина показался ей знакомым. Возможно, в другое время и в другом месте она узнала бы его. По одежде и по броне, и по оружию, которое он носил. Но сейчас перед ней, в бледном свете костра, стоял обнаженный по пояс викинг со встрепанными, не убранными после сна волосами. На груди у него были не то выбиты, не то нарисованы чудные узоры, и они приковывали взгляд Яромиры, как бы сильно она ни противилась.

– Я помню тебя, дочь конунга, – когда он заговорил, она не поверила тому, что слышит.

Он говорил с ней на родном языке! Путая слова, с трудом произнося звуки, но на родном языке!

Харальд нахмурился, когда девчонка вздрогнула и покачнулась. Что, она вдруг оглохла?.. Или все же лишилась разума и потому не поняла, что он ей сказал?

– Дочь Ярислейв-конунга? – хищно протянул хирдманин Трувора. Он облизнулся, разглядывая стоявшую в воде княжну. – Я думал, мы нашли себе развлечение на ночь, братья! – провозгласил он и вскинул сжатый кулак. – Но мы отыскали настоящее сокровище! Драгоценная птичка.

По бокам от него послышался смех людей, что пришли вместе с ним.

– Эй, девка, ведаешь ли ты, что твой отец вздумал противиться нашему господину, конунгу конунгов Рёрику? – он сделал несколько шагов в сторону застывшей девушки, и Харальд пошел ему наперерез.

Он сплюнул себе под ноги, услышав про конунга конунгов, и это не осталось незамеченным.

– Сынок… – шепот Олафа донесся до него тишайшим дуновением ветра, и Харальд повел плечами, разгоняя застывшую кровь.

– Как тебя зовут? – спросил он, посмотрев на разговорчивого хирдманина.

– Снорри, – дерзко отозвался тот. – Эта девка – наша добыча, Харальд конунг. Мы нашли ее первой. Она наша и нашего господина Трувора, и его брата господина Рёрика!

Слишком часто хирдманин упоминал ненавистное имя.

Харальд начал звереть.

Он бросил взгляд через плечо: за ним стоял верный Олаф, чуть дальше – Ивар и два щенка. При каждом из них был меч, а вот броню все давно сняли. Он и сам сошел на берег даже без рубахи. И, конечно же, без верного щита.

Хирдманинов Трувора было больше, и вооружены они были лучше.

Но еще никогда в жизни Харальд не отступал. Будь он один против сотни – он бы все равно вышел, если бы чувствовал за собой Правду.

– Никуда не убегай, милая, – Снорри гоготнул и подмигнул княжне, у которой лицо сделалось белым-белым, словно снег на далекой родине викингов. – Мы уж тебя приласкаем. Отцу твоему кусками отправим. Будет впредь знать, как перечить да дерзить господину Рёрику.

Конечно же, после таких слов девчонка рванула в единственную сторону, в которую еще могла: в воду.

Довольно быстро она ушла сперва по пояс, затем по грудь, а затем и вовсе в последний раз оттолкнулась от дна ногами, и поплыла.

Но недолго.

Тяжелая одежда и страх, что подгонял ее, тянули вниз, на дно.

Яромира ушла под воду с головой в считанные мгновения, на берегу никто и дернуться не успел.

* * *

– Вытащи ее! – Харальд круто развернулся и нашел взглядом стоящего позади Олафа.

Он уже не увидел кивка кормщика: к нему с обнаженным мечом, тяжело утопая в песке, бежал Снорри.

– Ты посмел поднять руку на конунга, – изготовившись, Харальд усмехнулся. – Я отрублю ее.

Он видел, что следом за Снорри с места сорвался еще один мужчина. А к тем четверым, что стояли неподвижно, первым бросился уже его племянник Ивар. За спиной конунга раздался громкий плеск: кажется, старый кормщик вошел в воду. Он хотел бы обернуться, но уже не мог: пламя костра тускло блеснуло на лезвии занесенного меча Снорри. Харальд выставил свой, и на песок осыпались высеченные соприкосновением железа о железо искры.

Конунг отбил удар и, вывернув руку, едва не выбил у Снорри меч. Тому пришлось попятиться, чтобы сберечь оружие, а на Харальда уже накинулся второй хирдманин Трувора. Он упал на песок, позволив напавшему рассечь воздух у себя на головой, а когда того из-за пустого удара повело на несколько шагов вперед, взвился на ноги, развернулся в прыжке, выбросил руку и рассек лезвием и кожаную броню, и тонкую рубаху, и кожу на спине. Хлынула первая кровь.

Новый удар просвистел в нескольких пальцах от лица Харальда. Он ушел вбок и резко взмахнул мечом, рассыпав по песку первые кровавые брызги. За его спиной глухо стонал свалившийся на колени викинг; перед ним, дыша красной яростью, стоял Снорри. Ноздри у него раздувались, словно у хищного зверя. Конунг бросился вперед, когда его противник раскрыл рот – то ли для крика, то ли для оскорбления, чтобы себя подбодрить.

Босые ступни скользили и утопали в мокром песке, но конунг привык сражаться посреди пучины морских волн на мокрой, шаткой палубе, что уходила из-под ног при каждом шаге. Песок не стал для него помехой. Харальд бросился вперед, быстро орудуя мечом: замах, замах, еще замах. Снорри только и успевал, что отбиваться от стремительных атак и выпадов своего противника. Он пятился спиной назад, наощупь, вслепую, и уже не чувствовал за собой былой уверенности.

Харальд сосредоточенно и молча выдавливал Снорри с пляжа. Подальше от воды, подальше от песка, пока он не уткнулся лопатками в камень возвышавшейся над берегом скалы, вершину которой венчало поселение и торг.

Мужчина жалобно клацнул зубами, когда понял, что ему некуда отступать. Конунг усмехнулся нехорошей усмешкой, которая говорила лучше всяких слов. А потом замахнулся – стремительно, Снорри и дернуться не успел – и вот уже его рука, сжимавшая меч, упала ему под ноги, а все вокруг мгновенно залила кровь. Ослепленный болью, мужчина закричал и пошатнулся, едва не рухнув на колени. Он схватился левой ладонью за правое предплечье, и его глаза наполнились ужасом, когда он в самом деле увидел свою ладонь на песке.

Стряхнув с меча кровь, Харальд удовлетворенно хмыкнул. Развернулся и пошел прочь от Снорри, не опасаясь получить удар в спину. Знал, что тот на него не способен.

На берегу двое хирдманинов Трувора, что остались из шести, стояли, подняв руки, а их оружие валялось у их ног. Ивар хищно скалился, глядя на них, и поигрывал своим мечом.

– Оставь их, – велел конунг, проходя мимо.

– Ты отпустишь их живыми? – Ивар тотчас про них позабыл и подлетел к Харальду.

– Они сложили оружие. Пусть идут, – тот пожал плечами, всматриваясь в кормщика Олафа, сидевшего на берегу, и девицу, что распласталась перед ним на спине на песке. Издалека он не видел, вздымалась ли ее грудь. Была ли она жива.

– Они обо всем поведают Трувору! – воскликнул Ивар.

Перехватив взгляд дяди, он проследил за ним и зло оскалился, когда понял, куда смотрел конунг. На девку! На девку, из-за которой он все это и затеял! Злость закипела в молодом викинге, словно хорошо разогретая смола. Он всегда вспыхивал мгновенно: хватало и малейшей искры, малейшего дуновения ветра, чтобы его сердце охватывало жгучее, разъедающее все вокруг пламя.

Он родился в стране снега и льда, в темную ночь, когда солнце не всходило над землей сутками, но внутри Ивара пылал огонь хлеще, чем в жерле самого глубокого из вулканов.

– Ты этого боишься? – хлестко осадил его Харальд, и ему потребовалось время, чтобы прийти в себя, чтобы отвлечься от ярости.

– Что?.. Да как ты можешь… – Ивар задохнулся, когда понял, о чем говорил его дядя.