Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

– Как у тебя это получается?!

– Что, открывать пиво?

– Нет. Просто… странно, мы ведь с тобой одного возраста, я даже немного старше тебя, но рядом с тобой чувствую себя ребенком в обществе взрослой всезнающей тети, которой обязательно надо слушаться. А вот… как сейчас, ты кажешься совсем девчонкой, почти школьницей – ты как-то вся меняешься, по-настоящему, ну… мне сложно объяснить. Словно два разных человека – даже по внешности.

– Внешность определяется состоянием души, – заметила Вита скучным преподавательским тоном, – и настоящая старость есть старость души, а не старость тела. Кроме того, – она подмигнула Наташе, – я ведь лиса, и душа у меня гибкая, можно сказать, ртутная. Схимник в одну из наших теплых встреч назвал меня хамелеоном. В принципе, он прав.

Она закурила и, отвернувшись, начала рассеянно смотреть на проезжающие неподалеку машины. В голове у нее шумело и постукивало, губы пересохли, и Вита сделала несколько глотков пива, но оно было теплым и казалось несвежим – стало только хуже, и бутылку она отставила под скамейку, а вскоре и сигарету выбросила, не докурив даже до половины. Хотя по улице летал прохладный апрельский ветерок, воздух, проникавший в легкие, был сухим, горячим и каким-то горьким. Вита подумала: не пойти ли и вправду домой, но, чуть шевельнув ногами, поняла, что не сможет даже встать. Ничего, немного посидит и все пройдет. Она откинулась на спинку скамейки, чуть прикрыв глаза. Окружающий мир качнулся и отступил куда-то вглубь, подернувшись легким ватным туманом, став приглушенным и тусклым. Вита не услышала, как Наташа встревоженно что-то ее спросила и резко замолчала, не доведя фразу до конца. Не услышала она и другого звука, появившегося сразу же, как затих Наташин голос, – легкого, едва различимого постукивания ногтей о дерево, словно Наташа пыталась вспомнить какую-то давно забытую мелодию. Но если бы Вита в этот момент посмотрела в ее сторону, она бы мгновенно пришла в себя: Наташа сидела, напрягшись и чуть подавшись вперед, а пальцы ее правой руки, охваченные мелкой дрожью, подпрыгивали на зеленых досках в беспорядочном танце. Глаза блестели от злых, с трудом сдерживаемых слез, а губы противоречили им, упорно стараясь расползтись в хитрой и довольной ухмылке. Пальцы левой руки так сдавили горлышко бутылки, что побелели костяшки, и бутылка казалась вросшей в руку.

Узнаю… уже почти… так близко… руку протянуть… в руке огонь, холодный, синий, сладкий… нет, нет… понять… совершенствоваться… Нет! Стой! Я ведь держалась, я могла не думать, я рисовала по-другому… почему сегодня, почему сейчас?! Вита, помоги мне… нет! нельзя, чтобы она увидела… она никогда больше мне не поверит… убежать… что с ней?! наплевать, она только мешает! мешает, не дает понять… рука горит… увидеть, увидеть… нет, я не хочу… как тянет… за что держаться?! Думай, осмысливай, напротив тебя человек, он порочен, как и все, загляни в него, пустись в путь, в твоей сумке карандаш и бумага… ты взойдешь на великую вершину, доселе никем не познанную, ты уже поднялась много выше, чем я…

Наташа не сразу осознала, что в ее собственные мысли вдруг влились чужие, словно в голове зазвучал голос, спокойный, терпеливый и властный, полный темной нежности, а осознав, едва не вскочила в ужасе. С огромным трудом она заставила себя сидеть смирно. Ее пальцы прекратили свой судорожный танец и вцепились в скамейку.

Галлюцинации, у меня галлюцинации, я схожу с ума, просто галлюцинации, невозможно…

Невозможно то насилие, что ты производишь над собой, и больно сознавать сие сейчас, когда мы так близки друг к другу, большей близости и желать нельзя. Необъятный ужас ты вселяешь в мое сердце.

Беззвучный голос заполнял сознание, растворяя в себе ее собственные мысли, как будто… как будто ее не существовало.

– У тебя нет сердца! И тебя тоже нет! – прошептала Наташа, опустив голову. – Я тебя не слышу! Я – не ты!

Но я – ты. Я есть ты, я есть суть тебя. Нельзя отринуть собственную суть, ангел мой. Ты должна продолжить свой труд и свое познание, ты рождена для сего. Тебе дано больше, чем было дано мне, и много больше ты сможешь сделать. Оглянись на этот мир – разве курится в нем фимиам на алтарях добродетели?

– Я тебя не слышу! – Наташа едва не сорвалась на крик, и сидевший напротив человек на мгновение опустил газету и удивленно посмотрел на нее. Она отвернулась, пытаясь успокоиться. Ее трясло. Неволин не мог говорить с ней. Это невозможно. Сон, дурной сон, и скоро она проснется…

– Что ты сказала? – сонно пробормотала Вита рядом с ней, но не повернулась.

Жажда… жажда… хочу!

Тебя нет! Ты умер! Тысяча семьсот девяносто четвертый год! Я помню! Тысяча семьсот девяносто четвертый год! Ты сгорел! Твой пепел и кости давно стали землей! Ты сгорел!

Но души не горят, милая. Равно как и пороки. Non omnis moriar[2]2
  «Весь я не умру» (лат.), цитата из оды Горация.


[Закрыть].

Я тебя перенесла!

Пропустив сквозь себя. Келет нельзя обмануть. Они всегда находят дорогу. И теперь мы едины, и чтобы увидеть себя, тебе даже не нужно искать зеркало. Достаточно лишь обратиться к своему сознанию, и ты узреешь все. Я так не мог. Ты можешь увидеть меня и сейчас, если пожелаешь.

Ты не Неволин! Ты остаток! Вы все остатки!

Пусть так, если это приносит тебе успокоение. Но мы смешаны с тобою навечно. Не противься себе. Работай. Ты уже начала полотно. Эта женщина рядом с тобой, порочная сатанинская шлюха, не дает тебе жить. Ей должно умереть иначе цепь, на которую она тебя посадила, не исчезнет никогда. Убей ее, ты ведь уже себя для сего приготовила. Никто не узнает.

Наташа дернулась, и бутылка громко стукнула о скамейку. Это было правдой. Еще до «тренировок», в один из тех безумных дней, когда она проваливалась внутрь себя и бродила там в темноте, которая постепенно начала расступаться перед ней. Она не могла думать ни о чем, кроме этой темноты. А Вита мешала ей, постоянно одергивала, язвила, не давая сосредоточиться. В такие моменты Наташе хотелось, чтобы Виты никогда не существовало, а приходя в себя, с ужасом спрашивала, как ей могла прийти в голову такая мысль. Но она приходила – и часто. В ее сумке лежал запас снотворного, который она сделала еще в Симферополе, – жалкая трусливая попытка избавится от снов. Вита много пьет – она даже не заметит, что в стакане не только водка и сок. Просто заснет – это совсем не больно. К счастью, дальше мыслей дело ни разу не зашло, а в последнее время все стало так хорошо, почти всегда… даже не возникало желания спрятаться в ванной. Вита пряталась там, чтобы выплакаться – Наташа знала это точно, сама же она уходила в ванную, чтобы остаться наедине со своей темнотой. Несколько раз Наташа порывалась выбросить таблетки, но так этого и не сделала.

Это вы меня заставляли!

Мы есть ты, и это твоя воля. Бродя в своей душе, ты дала нам силу. Скоро ты сможешь дать нам и жизнь…

Наташа воровато глянула в сторону Виты – не поняла ли та еще, что происходит, но Вита, казалось, спала, и вдруг Наташу захлестнула дикая ненависть к сидящему рядом с ней человеку. Ей захотелось вскочить и сомкнуть пальцы на шее этой мерзавки и давить – давить до тех пор, пока из нее не выйдет вся жизнь, пока она не исчезнет – мерзавка, которая посмела распоряжаться… Наташа сжала зубы и отвернулась, понимая, что ненависть эта не ее, чужая. Она закрыла глаза и попыталась представить себя гигантским водяным валом, с ревом несущимся на…

Не смей! Не смей! Ты не можешь…

узкую полоску асфальта, где пульсирует кoшмар из снов – радужная, переливающаяся масса, в центре которой то вздувается, то опадает, то покрывается рябью чернобородое, раскосое лицо с раззявленным в хохоте ртом.

…ничего сделать!

Онa обрела объем, мощь и цвет – главное – цвет, сине-зеленую теплую силу. Вaл обрушился на дорогу, растекся над ней, и крики и хохот оборвались, погребенные под ее сознанием. Изнутри, из-под толщи «воды» долетел тонкий агонизирующий вопль, и все затихло – слышался только легкий плеск вернувшихся мыслей.

Надолго ли?

Наташа скривилась, и ее пальцы снова затанцевали по доскам. Голос умолк, но ни руке, ни мозгу, ни глазам он и не был нужен. Они жаждали работы – безумно, страстно. По пальцам бегали ледяные иглы, в мозгу бился холодный огонь.

Сейчас все пройдет, сейчас… всегда получалось, просто припадок, я справлюсь, справлюсь… сейчас… только не смотри на меня, не смотри пока…

Постепенно она начала дышать ровнее, пальцы стали двигаться медленнее, словно засыпая. Огонь угасал. Наташа откинулась на спинку скамейки, облизнула пересохшие губы, слегка улыбнулась с легким оттенком самодовольства, повернулась и потянулась к Вите.

– Вита, ты…

– Девчонки, времени сколько?

Наташа резко обернулась. Рядом со скамейкой стоял высокий парень с обритой головой, облаченный в кожаную куртку, джинсы и тяжелые ботинки. Маленькие глаза с интересом смотрели на Наташины ноги, челюсти ритмично двигались, не нарушая застывшей на губах недоброй, хитроватой ухмылки. Но Наташа не увидела ни одежды, ни ухмылки, ни лица – она увидела только глаза и дернулась, словно от электрического разряда, подалась навстречу этим глазам, выгнув спину, и, сорвавшись, с облегчением и восторгом нырнула в круглые блестящие зрачки. Бутылка выскользнула из ее пальцев и разбилась, но этого она уже не услышала.

Звук бьющегося стекла заставил Виту встряхнуться. С усилием она выбралась из странного сонно-болезненного тумана, который тянулся за ней, словно липкая паутина. Она открыла глаза, несколько секунд осовело смотрела перед собой, пытаясь сообразить, разбилось ли что-то на самом деле или ей померещилось, потом лениво повернулась.

– Черт, как же это?! – вырвался у нее растерянный и негодующий возглас. Вита вскочила, глядя на Наташу, которая сидела на самом краешке скамейки, словно собиралась вскочить, вытянув шею и неестественно широко раскрыв глаза, едва заметно подергивающиеся в глазницах, словно от удушья. Она не шевелилась, застыв, словно странная статуя, и только пальцы правой руки подпрыгивали, постукивая по скамейке короткими ногтями. Из прикушенной нижней губы текла кровь, пачкая ворот светлого свитерка. А перед Наташей, чуть согнувшись, стоял какой-то парень, уставившись на нее с отупелым удивлением. Она смотрела – в этом не было никаких сомнений.

– Наташка! – Вита попыталась потянуть ее в свою сторону, но у нее ничего не вышло – тело подруги было как единый сведенный судорогой мускул, и она не отклонилась ни на миллиметр. Пытаться сдвинуть ее с места было все равно, что тянуть из земли взрослое дерево с хорошо развитой корневой системой.

– Чо это с ней? – пробормотал парень, не делая попытки отвести взгляд. Запоздало сообразив, Вита, повернувшись спиной, передвинулась так, что оказалась на пути сросшихся взглядов, и тотчас Наташа позади шумно вздохнула, и стук ногтей по дереву прекратился.

– Иди отсюда! – сказала Вита громко, изо всех сил стараясь не заорать. – Иди, чего встал?!

– Она чо, припадочная?! – осведомился парень, сонно моргая.

– Не твое дело! Вали давай! Ну, вали!

– Дуры психованные! – он повернулся и быстро пошел прочь, даже спиной выражая удивление. Вита глубоко вздохнула и потерла ладонью резко вспотевший лоб. Человек, сидевший напротив, сложил газету, встал и торопливо удалился, бросив на нее короткий подозрительный взгляд.

– Оранжево, – скрипуче сказала Наташа сзади. – Оранжево… и черный, и красный… темно-оранжево… густо оранжево…

Вита повернулась и снова опустилась на скамейку. Наташа уже сидела расслабленно, руки лежали спокойно, но с ней по-прежнему было что-то не так. Она удивленно крутила головой по сторонам, словно совершенно не понимала, где находится, и глаза ее были странными.

– Наташка, – Вита протянула руку, поймала ее за подбородок и заставила повернуться, и на этот раз Наташа сделала это вполне охотно и взглянула на нее с каким-то особенным вопросительным выражением, и Вита вздрогнула, словно на нее посмотрели из совершенно другого мира. – Наташка, ну что ж ты, а?..

Наташа чуть склонила голову, осмысливая. Вита сказала ей фиолетово – фиолетово и даже темно-фиолетово – она злилась, – и с примесью серого, потому что была огорчена, расстроенна. Наташа тоже расстроилась – серо, но с темно-желтым, потому что была виновата, и нужно было сказать: «Прости, прости, пожалуйста».

– Серое… желтый… и лиловый… плавно… насыщенно… – услышала Вита и нахмурилась, чувствуя легкий страх.

– Что?! Я не понимаю!

Наташа удивленно сдвинула брови и повторила то же самое, но Вита опять покачала головой и спросила (что?) – темно-серый и переход к алому. Она не понимала, более того – испугалась чего-то. Наташа снова попыталась объясниться, но вместо вины и раскаяния и просьбы все равно получались цвета, оттенки, и, отвернувшись, она снова начала озираться – уже сама испугавшись. Это было неправильно. Она уже давно была в реальном мире, но почему-то продолжала все воспринимать цветами – и звук, и воздух, и действие, и температуру, и эмоции, и окружающих и саму себя. Словесных определений, которыми пользовался этот мир, не существовало, язык привычных слов исчез, оставив только определения цвета, все же прочие слова потеряли свое значение, став для нее бессмысленным нагромождением звуков. Она думала цветом, дышала цветом, действовала цветом, и Вита, смотревшая встревоженно-испуганным цветом, тоже воспринималась особой смесью множества цветов. Но так не должно было быть, так происходило только, когда она смотрела, когда попадала внутрь, когда работала…

охотилась

…но с этим реальным миром такого быть никак не могло. Страх превратился в дикий животный ужас (багрово, багрово)…

Однажды ты можешь не вернуться, ты можешь просто исчезнуть…

…но в то же время это было важным, очень важным (глубокий синий).

Наташа шевельнула губами, почувствовала соленое (бледно-зеленый), провела по ним тыльной стороной ладони и увидела кровь (свежий красный, прозрачный, мягкий – все равно, что подумать: кровь из маленькой неопасной ранки, капиллярная кровь). Постепенно все начало возвращаться – вначале значения части глаголов, потом местоимений, после в мозгу стали проступать существительные, но основным языком мышления все равно еще оставались цвета. Вита трясла ее (грязно-алый) и что-то говорила (фиолетово)… она очень бордово мешала ей, и Наташа бледно-фиолетово оттолкнула ее, продолжая озираться. Мир вокруг был восхитителен, мир постоянного и, похоже, бесконечного процесса лессировки[3]3
  Прием живописи – накладывание тонких, просвечивающих слоев сильно разведенными красками, что придает объем, прозрачность, светоносность.


[Закрыть]. Ветер был прозрачно белым, но подхваченные им листья и пылинки летели синим, то светлее, то темнее, и синим, то и дело резко переходящим в голубой, порхали воробьи перед скамейкой, но подпрыгивали бледно-розовым, а чирикали мягким зеленым. Люди ходили жестким зеленым, к которому у каждого прохожего легким, почти незаметным мазком примешивался свой цвет, а машины на дороге за ее спиной шумели ядовито-желтым. В воздухе пахло смесью цветов, среди которых преобладал красный, садилось солнце – к оранжевому снова и снова подтекали красный и черный, но погода была по-прежнему нежно-голубой. Она попыталась рассказать обо всем этом Вите, но та все так же отвечала ей серым и грязно-алым и смотрела фиолетово, и фиолетовый все темнел и темнел. Наташа переплела пальцы и прижала их к груди. «Мне страшно, мне плохо, – сказала она Вите, – но в то же время это так потрясающе, если бы ты могла чувствовать, как я, ты бы поняла. Я думала, что такое возможно только, если смотреть внутрь людей, но такое возможно и здесь, поэтому это очень важно, мне нужно совсем немного времени, чтобы понять, я должна нечто понять». Но Вита услышала только чудовищный, бессвязный набор слов, среди которых преобладали цвета. Можно было подумать, что Наташа сошла с ума и совершенно не соображает, что говорит, но тем не менее, Вита была уверена, что для Наташи в сказанном существует смысл, только она, Вита, не в состоянии его понять…

– Ну конечно же! – воскликнула вдруг она и отпустила Наташины плечи. Наташа посмотрела на нее удивленно и радостно – для нее все цвета Виты вдруг словно вспыхнули, стали яркими, насыщенными, свежими – она догадалась, она поняла.

– Ты мыслишь цветами?! – спросила Вита, прищурившись. – Говоришь цветами, да?! Звук – это цвет?! И смысл моих слов?! Черт, еще тогда мне следовало сообразить, а я привязалась к общепринятой форме мышления и изложения, потому и не поняла… вот в чем дело-то! И переносы!

Ее слова перетекли для Наташи в цвета, и в середине предпоследнего предложения она начала качать головой, не понимая. Ее снова охватили паника и чувство вины, и она попыталась объяснить это Вите, и та, судя по ее лицу, сообразила, о чем речь, и вдруг влепила ей крепкую пощечину. Наташина голова дернулась назад, и она чуть не прикусила себе язык.

– Оранжево, ты что?! – взвизгнула она, но Вита тотчас снова ее ударила, не заботясь о том, что их может кто-нибудь видеть.

– Приди в себя! – жестко сказала она и опять ударила. Руки у нее были маленькие, но била она очень больно (оранжево). Щеки у Наташи уже горели огнем, но она не пыталась уклониться, и только продолжала говорить Вите, чтобы она перестала – конечно, она все заслужила, но Вита ей делает очень оранжево, оранжево… Вита снова схватила ее за плечи и, глядя прямо в глаза, глухо прошептала:

– Наташка, пожалуйста, постарайся, это должно пройти! Чем я могу помочь, скажи! Чем?!

Наташа отчаянно замотала головой, и по ее щекам потекли ручейки раскисшей туши.

– Ты теперь темно-фиолетово… навсегда темно-фиолетово…

Интуитивно Вита поняла, что та пытается сказать.

– Наташка, я нисколько на тебя не злюсь, только пожалуйста вернись! Ты больше не внутри, ты снаружи, ты со мной! Я – Вита, ты помнишь?! Вита! А ты – Наташа! Чистова Наташа! Мы с тобой в Зеленодольске! В парке! На скамейке! Ты слышишь?! Ветер! Слышишь, шумит?! Листья шумят, листья… липы! Солнце садится! – она старательно и четко выговаривала каждое слово, надеясь, что так Наташа снова начнет связывать язык слов со своим восприятием окружающего. – А вот это боль! – сжав зубы, она заставила себя дать Наташе еще одну пощечину. – Боль, просто боль, у нее нет никакого цвета!

Наташа закрыла глаза, что-то невнятно бормоча, а потом вдруг заговорила странным тонким голосом, захлебываясь словами:

– Я не хотела этого… не хотела совсем, я ведь старалась… и все… так хорошо все шло… и вдруг как-то неожиданно… я даже не успела понять… это все он… они… если бы я тогда в себе не копалась… они бы не нашли дорогу… я даже не успела ничего сделать… и теперь ты не поверишь… никогда больше мне не поверишь… и зачем тебе… зачем… зачем… – она начала заикаться и всхлипывать. Вита тряхнула ее, и Наташа замолчала. Несколько секунд она ошалело оглядывалась, потом на ее губах появилась слабая улыбка. В листве лип шелестел ветер, чирикали воробьи перед скамейкой, тут же утробно урчали два толстых голубя. Было немного прохладно. Лицо горело от пощечин, пощипывала прикушенная нижняя губа. Мир стал прежним, но, по сравнению с тем, как она воспринимала его недавно, теперь выглядел каким-то серым, голым, ободранным.

– Все? – спросила Вита, внимательно глядя на нее. – Кончилось?

Наташа кивнула, слегка задыхаясь.

– Больно?

– Горит. Ты крепко бьешь.

– Извини, просто я…

– Нет, все правильно. Только теперь… все, что мы делали… все, что будем делать – все бесполезно… я думала, дело в том, что я… а это, оказывается, вовсе и не я… – Наташа слегка отодвинулась, – ничего уже не выйдет…

– Глупости, мы ведь только начали, и естественно, что…

– Нет, ты не понимаешь… не знаешь… он не позволит… меня уже и нет, а он… оно… не позволит…

– Наташ, успокойся, – Вита протянула руку, но Наташа резко отдернулась еще дальше, словно пугливый лесной зверь. – Давай сейчас пойдем домой и там уже во всем разберемся. Мы слишком много внимания привлекаем.

– Я правда старалась… не думай, что я просто затаилась, чтобы попасть на улицу!

– Я и не думаю! Просто у тебя был…

– Очередной приступ художественного безумия?! – Наташа криво и жалко улыбнулась. – Ты была неправа, Вита. У меня не приступ безумия. Я давно уже безумна. Во мне слишком много тьмы. Уже больше, чем меня самой. Скоро я растворюсь в ней. Скоро я не смогу вернуться. Как мне избавиться от этого, как?!

– Мы придумаем…

– Нет! – Наташины ладони прыгнули к вискам, потом поползли вниз, оттягивая кожу и превращая лицо в жутковатую маску. – Ничего нельзя придумать! Он сказал, что они – часть меня навсегда. Он сказал, что я дала им силу и скоро смогу дать и жизнь – ты понимаешь, что это значит?.. Он сказал, что ты им мешаешь, он хочет, чтобы ты исчезла!..

– Кто «он»? – терпеливо спросила Вита, думая, как ей успокоить подругу и поскорее увести ее домой.

– Неволин! – выдохнула Наташа, и ее ладони, соскользнув с пылающего лица, снова улеглись на обтянутые капроном колени. На ее левой щеке, вокруг крошечной царапины от одного из колец Виты наливался едва заметный кровоподтек. – Я знаю, что ты скажешь: что он давно умер, а то, что осталось от него, я тогда перенесла в картину. Но я ошиблась!.. Я тебе когда-то говорила об этом – помнишь? – когда-то… давно… но я просто так… предположила… я не знала… а теперь я знаю… я как губка, которой собирают грязную воду, и часть грязи остается… часть Дороги осталась во мне… навсегда!.. и она уже больше, чем я… потому что келет пожирают человеческие души без остатка… – она вскочила, глядя на Виту сверху вниз горящими глазами. – Ты, верно, думаешь, что у меня бред… пусть так… Неволин писал, что для жизни и для свободы им нужна замкнутость… они живут в нас и живут в картинах, но не могут жить сами по себе. Дорога ведь тоже была картиной – в реальности, живой, растущей, способной на действие, но все же картиной, по-своему ограниченной, замкнутой… и там их было много, очень много… а во мне лишь только остатки… и если меня разрушить, если их выплеснуть наружу, то они просто сдохнут, понимаешь?!..

Наташа вдруг резко повернулась, мазнув полами расстегнутого плаща по коленям Виты, оббежала скамейку, разогнав взбалмошно зачирикавших воробьев, с треском проломилась сквозь ряд жиденьких, аккуратно постриженных кустов и выскочила на тротуар. Она сделала это настолько неожиданно и настолько быстро, что сама Вита не успела сделать ничего, и ее взметнувшаяся рука схватила лишь воздух.

– Стой! – крикнула она, вскочила и кинулась следом, но тут же вернулась, схватила обе оставшиеся на скамейке сумки и снова побежала, отчаянно ругаясь про себя. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, куда и зачем помчалась Наташа.

Ветки кустов, только-только начавшие кое-как смыкаться после такого бесцеремонного вторжения, протестующе затрещали, когда Вита с разбегу влетела в них, и одна, словно в отместку, прочертила на ее руке длинную царапину, и, уже выскакивая с другой стороны, Вита зашипела от боли, но на руку не посмотрела. Сумки суматошно колотили ее по бедру.

Она бежала очень быстро, но все равно не успела.

Наташа не останавливаясь, пролетела через полосу тротуара, перемахнула через низенькую декоративную оградку, выпрыгнула на дорогу и побежала вдоль бордюра, глядя на движущиеся навстречу машины. Хотя дорога была одной из центральных, движение на ней сейчас вовсе не было оживленным, и почти все машины ехали неторопливо – с такой скоростью в Наташином городе пробирались запутанными дворовыми дорогами, а не перемещались по основным трассам. Надежней всего был бы, конечно, грузовик, но грузовиков что-то не наблюдалось, и она выбрала легковушку, ехавшую быстрее остальных – выбрала с какой-то деловитостью, которая даже насмешила ее, в тот момент, когда она прыгнула в сторону. В те ничтожные доли секунды, когда Наташа видела несущееся на нее искаженное лицо водителя, ей почему-то вдруг вспомнились багрово-страшное мертвое лицо Лактионова и белая «омега», настигающая ее на Дороге, словно странный оживший мифический хищник. Как это было нелепо – столько раз спасаться на дороге, чтобы добровольно закончить жизнь именно на ней. А потом…

А как же Славка… они найдут картины… все останется безнаказанным… Вита… ма-ма… Костя… тетя Лина… мир… нет… я не хочу, не хочу…

… удар.

Вита, которая в этот момент подбежала к оградке, несмотря на ужас сумела в полной степени оценить мастерство водителя мятого вишневого «рекорда». Наташа бросилась точно ему под колеса, не оставляя времени для какого-нибудь маневра, но водитель, обладавший великолепной реакцией, все же как-то ухитрился упредить неожиданное препятствие еще в начале его движения, успеть вывернуть руль и нажать на тормоз, погасив часть скорости. «Рекорд» слегка развернулся и ударил Наташу не бампером, а крылом, и она, вскрикнув, отлетела вперед и к обочине и распростерлась на асфальте. Ехавшая за «рекордом» машина истошно и зло визгнув шинами и клаксоном, притормозила в нескольких сантиметрах от него.

Вита перепрыгнула через оградку и склонилась над Наташей, которая, приоткрыв рот, вяло ворочалась на асфальте, словно перевернутый сонный жук, и отчаянно кашляла. Ее плащ разметался в разные стороны, узкая юбка сбилась к талии, светлая дорожная пыль под затылком потемнела от крови.

– Лежи тихо! – сказала Вита. – Не дергайся, пока «скорая» не приедет! – она полезла было в сумку, но тут же чертыхнулась, вспомнив, что оба мобильника – и ее, и Наташин остались дома. – Вызовите кто-нибудь… – обратилась она к небольшой кучке людей, уже собравшихся вокруг.

– Уже звонят, – ободряюще ответил кто-то. К ним протолкался в усмерть перепуганный водитель «рекорда» – тощий мужчина в спортивном костюме и с ежиком светлых волос – и наклонился, ухватив себя за колени.

– Живая?!

– Да вроде бы.

– Мать вашу! – сказал водитель плачущим голосом. – Ну что ж опять за хрень такая!.. народ вообще по сторонам смотреть разучился… да ведь светофор в двух шагах! Нет, все скорей! бегом! Лень два шага пройти! И так машина в хлам… – слова слились в малоразборчивую жалобную воркотню.

– Я еще живая, а? – хрипло пробормотала Наташа запылившимися губами и блеснула глазами в полуоткрытые щелочки век. – Или нет?

– Разве я тяну на архангела Гавриила?! – Вита фыркнула, придерживая ее за плечо, но Наташа больше не пыталась дергаться.

– Это хорошо, – сказала она и попробовала кивнуть Вите, отчего ее глаза тут же закатились под веки, и несколько минут она ни на что не реагировала.

– Так и знал, что что-то да будет, – сообщил водитель «рекорда» остальным – ему казалось, что они недостаточно прониклись происшедшим. – Гаража нет… на прошлой неделе какие-то уроды драку во дворе затеяли, так бошками своими тупыми все левое крыло помяли… пока добежал… А теперь и правое крыло на фиг! Я нормально ехал! Вы видели – я правильно ехал!

Когда прибыла «скорая» и Наташу начали загружать в кузов, она так крепко вцепилась в руку Виты, что той пришлось залезть в «скорую» почти одновременно с ней – разжать пальцы Наташи не было никакой возможности. Чернявая медсестра с длинной узкой косой сказала, что вряд ли с Наташей так уж плохо, как может показаться, а после этого устроила обеим словесную выволочку за переход дороги в неположенном месте, во время которой обе покаянно молчали, правда, плохо слушая и плавая в собственных мыслях, которых хватало.

– Вита, – прошептала Наташа, когда медсестра отвернулась, и еще крепче стиснула пальцы на запястье подруги, – Вита, не бросай меня, пожалуйста… не бросай…

– Не надо драм, Наташ. Не брошу – ты ж знаешь.

– Не знаю… меня осталось так мало… Мне страшно.

– Всем страшно. Чем ты лучше остальных? Счастье, что не убилась! Это ж надо было додуматься!..

– Я хотела…

– Давай потом, ладно? Когда приедем. Может, тебе и разговаривать-то нельзя.

– У меня уже давно нет тех денег… что я тебе обещала тогда, давно уже нет… очень мало осталось…

Вита сощурилась добродушно, покачиваясь в такт движения машины.

– Занятный вариант абсолютного доверия. И что же мы молчали?

– Я боялась, что ты…

– Чудненько. Впрочем, не удивительно, – сказала Вита, помрачнев. – Как ты хоть себя ощущаешь?

– Голова болит… глаза… Тошнит как-то… как… ох!..

– Поздравляю с сотрясением мозга. Что ж, если ты и не убила своих поселенцев, то, по крайней мере, думаю, им сейчас тоже несладко.

– Это были не галлюцинации, Вита. Я тебе объясню, и ты поймешь… В больницу?! – Наташа вдруг широко раскрыла глаза и сделала попытку приподняться, но Вита с неожиданной прытью дернулась вперед и прижала ее, не дав пошевелиться. – Только не в больницу, Вит, я не хочу в больницу… пожалуйста… Надя там… оттуда…

– Тише вы там! – сердито прикрикнула на них обладательница черной косы. – Сколько народу с ДТП возили, все тихо ехали! На базаре что ли?! С пробитой головой, а туда же… в больницу она не хочет!

Час спустя Вита сидела возле Наташиной больничной кровати и, наклонясь, вслушивалась в ее тихий голос, рассказывавший, что же все-таки произошло. Время посещений уже закончилось, но Вита ухитрилась вымолить себе полчасика и теперь с тревогой думала, как быть дальше. Наташа получила среднее сотрясение мозга, и ей предстояло не меньше двух недель провести в больнице, где Вита присматривать за ней никак не сможет. В палате, помимо Наташи, находилось еще четыре женщины, и их присутствие, равно как и полное отсутствие, несло в себе опасность – в первом случае Наташа не удержится и начнет их исследовать, во втором – снова займется собой. Что же делать – держать ее на снотворном?

– Я постараюсь, – твердила Наташа, – я им не позволю…

– Ты рассказала, как накрыла… как будто накрыла их волной. Ты можешь так делать в следующий раз, когда они появятся, – предложила Вита. «Если они еще вообще существуют, – подумала она про себя, – господи, до чего же я запуталась в ней, а у меня еще и себя хватает!» – Может, это снова сработает.

– Да, но при этом мне ведь приходится быть внутри себя.

– Тьфу ты, черт! – Вита сжала виски ладонями – не столько, впрочем, от отчаяния, сколько для того, чтобы украдкой проверить – есть ли температура. Температура была. – Ну… постарайся их как-нибудь глушить. Будут говорить – не отвечай. Не слушай, – в радиоприемнике одной из больных Витас испустил особенно душераздирающий вопль, и та поспешно прикрутила звук. – Вот, кстати, завтра принесу тебе твой приемник и наушники. Слушай побольше российской эстрады – никакие келет не выдержат.

– Так ты завтра придешь?

– Ну естественно. Я постараюсь приходить каждый день, а если в какой-то и не смогу, то позвоню – я уже договорилась, тебя предупредят. И будь любезна не делать больше никаких глупостей!

– Я… – Наташа слегка передвинула голову на серой подушке и поморщилась. – Я не буду… но все же… может, тебе лучше уехать, а? Сколько можно? У тебя ведь своя жизнь… и вообще опасно тебе… со мной.