Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

Соавторы: Анастасия Разумовская,Виктория Богачева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 70 (всего у книги 355 страниц)

Княжеская дочка VI

Яромира с трудом удержала лицо, когда не увидела среди тех, кто вернулся на Ладогу, Харальда.

Был солнечный, морозный день. Со дня, как войско ушло на Новый Град, минуло больше дюжины седмиц, и возвращались они в самый разгар суровой зимы.

Князь Ярослав отправлял в терем гонцов, и потому Яромира знала, что Харальд в той битве выстоял. И ждала его всем сердцем все это долгое время. Но вместо него увидела кормщика Олафа в сопровождении двух мужчин из дружины конунга, имен которых она даже не знала.

Когда Звенислава пошла навстречу мужу и сыну, Яромира поняла, что не может ступить и шага. Ноги словно приросли к крыльцу терема. Она стояла и смотрела на отца. На брата, у которого на лице теперь был шрам. Смотрела, как к ним следом за матерью бросились младшие дети: Мстислав и Горислава. А сама она словно окаменела. Могла лишь сердито поджимать дрожавшие губы – не реветь же ей на глазах у всех!

Потом, вестимо, сбежала с крыльца, чтобы обнять отца и брата, но взгляд все равно блестел от с трудом сдерживаемых слез. Князь ничего ей не сказал про жениха, но зато в сторонку ее отвел кормщик Олаф.

Он протянул ей железный оберег в виде трех пересекающихся треугольников.

– Конунг Харальд велел передать… – неловко пробормотал он, явно желая оказаться в любом ином месте. – Как залог, что он вернется за тобой, дроттнинг.

– Где он? – сглотнув, спросила Яромира, не отводя взгляда от оберега, но и не решаясь к нему прикоснуться.

– Ушел с драккарами на север, – неохотно отозвался кормщик. – Одолеть Рёрика и забрать его людей и земли.

– А это что?

Треугольники манили княжну и одновременно пугали.

– Его воинский знак. Амулет Одина. Харальд носил его, не снимая, как только взял в руку боевой меч.

Что-то в голосе кормщика заставило Яромиру вскинуть пытливый взор.

– Он что же… он что же отдал мне знак своей воинской удачи? Свой обережный знак? – ее губы задрожали.

– Выходит, что так, дроттнинг, – с привычной суровостью кивнул Олаф.

– Но зачем?.. – потрясенно прошептала она и полезла под меховую свиту и под теплую рубаху из шерсти, чтобы вытащить шнурок, на котором висело кольцо конунга. – Харальд уже отдал мне его… Мне не нужно иного! Я и так его дождусь…

Яромира вцепилась в руку кормщика и заставила того сомкнуть ладонь, сжать в кулаке оберег.

– Отвези, отвези его Харальду! Пусть будет у него! Зачем же он отпустил тебя от себя?..

Она удивилась, когда на губах Олафа мелькнула быстрая улыбка. Он покачал головой, совсем иным взглядом смотря на княжну.

– Мой конунг приказал мне отправиться с твоим отцом в Альдейгьюборге. И передать тебе его оберег. И остаться рядом с тобой, дроттнинг. Пока он не вернется.

Яромира, подавившись словами, замерла. Слова кормщика звучали в ее голове, но смысл от нее ускользал.

– Харальд что же… не верит моему обещанию… – прошептала она потрясенно, позабыв, что была не одна.

Над ее головой раздался смешок. Не знай она, что рядом с ней стоял Олаф, она бы сказала, что смешок прозвучал ласково.

– Тебе он верит. И хочет, чтобы ты верила ему.

Яромира крепко сжала кулаки, ее ногти впились в ладони. Она подняла взгляд на кормщика, чувствуя, как холодный комок оседает в горле. Его грубоватое лицо с суровыми чертами в тот миг показалось мягче.

– Иногда ожидание требует больше храбрости, чем битва, – добавил он, усмехнувшись, но в его глазах не было насмешки.

– Один же не покинет его? От того, что Харальд отдал мне оберег?

Старый кормщик покачал головой. А потом поднял руку и бережно погладил Яромиру по плечу. Смотрел он на нее теперь совсем иными глазами.

– Не слыхал ни разу, чтобы Один оставлял воинов из-за того, что те крепко полюбили женщину.

Княжне пришлось зажмуриться, чтобы спрятать слезы. Она забрала оберег из руки Олафа и выпрямилась. Потом приветливо улыбнулась кормщику и слегка поклонилась, посторонившись, и указала ладонью на терем.

– Проходи, будь нашим гостем.

Потом ее охватили привычные заботы, и времени на горестные раздумья не осталось. Князь Ярослав разбил своего врага, но заплатил за это немалую цену. Войско вернулось на Ладогу изрядно потрепанным и побитым. Яромира была еще девчонкой, когда ее отец разгромил хазар, а его брат пытался захватить ладожский престол, но ей казалось, что даже тогда было меньше павших и раненых.

А тут… воевода Будимир пал, воевода Буривой по колено лишился левой ноги, Вячко едва володел правой рукой, а у Чеславы никак не подживало раздробленное запястье. Отец и воевода Стемид избежали столь жестоких увечий, но ранений им хватило даже с излишком. У ее младшего братца, которого она качала в люльке, на лице останется шрам на всю жизнь…

Сердце сжималось, когда Яромира думала о том, что пришлось испытать другим. И своя тоска по Харальду вдруг начинала казаться девичьей блажью да глупостью. Но и тосковать по нему она не могла. Лишь носила молча в себе и старалась не замечать косых взглядов, которые бросал на нее отец.

Яромира и хотела бы с ним поговорить, но страшилась того, что услышит. И потому зареклась при князе вслух вспоминать Харальда.

Оставалось еще кое-что, что подтачивало княжну изнутри. И в один из дней, спустя седмицу после возвращения войска, она набралась храбрости и пошла в терем воеводы Будимира, где жила теперь его разом осиротевшая семья.

Идти было боязно, ведь Яромира знала себя виноватой. Она позволила Вячко увести себя в ту ночь, подалась его уговорам, хотя должна была помнить о княжеской чести. И все, что случилось с ним после, произошло по ее вине. Воевода Будимир исторг его из рода, на него обозлился князь и до́брая часть старшей дружины, его приютила у себя Чеслава, и до самого последнего мига Вячко не говорил с отцом. Старался даже на него не смотреть… Они едва успели проститься.

Воевода Будимир отстроил для семьи небольшой терем с собственным подворьем. Вопреки опасениям, его жена Нежана встретила ее скупой, но приветливой улыбкой. И приняла из ее рук горшок с похлёбкой, который княжна захватила с собой.

– Как раз к столу.

А вон внутри, повстречавшись с черноводским воеводой Буривоем, Яромира сильно подивилась. Он и Вячко в сенях выстругивали палку, на которую лишившийся ноги мужчина мог бы опираться при ходьбе.

Завидев ее, Вячко встал и отряхнул руки от налипшей стружки.

– Здравствуй, княжна, – сказал он, и его взгляд потеплел, а губы тронула улыбка.

У Яромиры отлегло от сердца.

Втроем они прошли в горницу к столу, на который Нежана выставила теплый ягодный взвар и каравай. Черноводскому воеводе было еще непривычно опираться на палку да на одну ногу, но шагал он гораздо увереннее, чем даже седмицу назад, когда войско только вернулось на Ладогу.

Пока говорили, Яромира с любопытством на него посматривала, но первой ничего спрашивать не решалась. Но когда Буривой сам заговорил с ней и задал вопрос, княжна ничуть не удивилась.

– Как здоровье воительницы Чеславы? – словно между делом спросил он. Словно было ему не любопытно.

– Рука ее еще тревожит, – опасливо отозвалась Яромира, почему-то чувствуя себя так, словно ступила на очень тонкую веревку, натянутую над обрывом.

– Давно не встречал ее в княжьем тереме… – так же нехотя обронил воевода.

Княжна поймала взгляд Вячко. Лицом тот был суров, а вот в глазах проскакивали задорные смешинки.

– Девчушка ее… Даринка захворала, – Яромира со всем тщанием скрывала улыбку. – Вот и не показывалась Чеслава на подворье.

– Что ж, – вздохнул Буривой. – Коли увидишь ее, княжна, будь добра, передай, что справлялся о ней.

Яромира обещалась исполнить.

Вскоре за воеводой пришли кмети из черноводской дружины, чтобы проводить его до ладожского терема. Княжна от души им посочувствовала, потому как Буривой выругал их на чем свет стоит, а после и вовсе запретил к себе приближаться и подсоблять с палкой.

В горнице за столом они остались с Вячко одни. Задержав дыхание, Яромира на него посмотрела.

– Я виноват перед тобою…

– Прости меня.

Произнесли одновременно оба. И спустя долгую тишину по горнице разнесся их негромкий смех.

– Я не должен был приходить к тебе в ту ночь, – уже без улыбки, серьезно промолвил Вячко.

Яромира покачала головой.

– Я не должна была к тебе спускаться. Я княжна, с меня спрос строже.

И она горестно вздохнула.

Вечеслав внимательно на нее посмотрел.

– Я так мыслю, ты сполна за все расплатилась.

– Ты расплатился куда сильнее, – прошептала Яромира.

Теперь пришел черед Вячко качать головой.

– Отец был добрым воином и умер так, как хотел: в бою, служа своему князю. Защищая меня. По мертвым нельзя тосковать, иначе им не будет покоя в чертогах Перуна.

Яромира фыркнула.

– Я глупая девка. Мне дозволяется лить слезы.

Вячко вернул ей улыбку и встал.

– Идем, княжна. Доведу тебя до терема, пока не хватились.

* * *

На другой день, когда Яромира засела в горнице ткать для Харальда жениховскую рубаху, в дверь тихо поскребся Крутояр. Вот уж кого она не ожидала увидать на женской половине терема.

Брат по-прежнему носил повязку на один глаз, сделавшись похожим на воительницу Чеславу. Он замер в дверях, с любопытством наблюдая за занятием сестры. В последний раз он бывал в ее горнице очень давно, еще летом. Хотя казалось, что с той поры минуло несколько зим. Они оба были тогда еще детьми. Даже Яромира, которая звалась невестой и к которой приехал свататься жених.

– Где отец? – спросила Яромира, не отрываясь от кудели.

Брат усмехнулся, до боли напомнив князя.

– С боярами говорит.

Он сел на лавку рядом с ней и едва заметно поморщился. Рана на лице болела нестерпимо.

– А я как раз собиралась тебя идти искать, – Яромира, перебирая пальцами нить, посмотрела на княжича.

Тот мгновенно насторожился.

– Подсоби мне кормщика Олафа разговорить. Хочу выведать у него про битву.

– Зачем тебе? – искренне подивился Крутояр.

Яромира поджала губы.

– Надо.

Вздохнув, нехотя добавила спустя время, видя, что брат молчал и не спешил соглашаться.

– Про то, как сражался наш отец, ведают все. И о том рассказывают. А как Харальд открыл ворота в Новый Град – никто не говорит! И от вопросов моих отмахиваются, словно я мошка надоедливая.

– Так может твой жених не хочет, чтобы ты ведала. Негоже его волю нарушать, – княжич справедливо, совсем по-взрослому пожал плечами, и Яромира возмущенно вскинулась.

– Вот будет у тебя невеста, за нее и решай! А ты мне брат, и я прошу, чтобы ты мне подсобил!

– Так Харальд мне родичем скоро станет. Старшим, – фыркнул Крутояр.

Но сестра по взгляду уже видела, что брат ей не откажет.

Для порядка он еще немного помялся и посидел на лавке. Потом вздохнул, подражая отцу, и покачал головой.

– Мирошка, когда ты из терема пропала, я две седмицы кряду на лавке сидеть не мог. Ты уж не выдавай меня жениху, когда он разозлится, что ты прознала о том, о чем он не хотел, чтобы ты прознала.

Крутояр улыбнулся, и у Яромиры дрогнули губы. Она рассмеялась и, подавшись порыву, протянула руку, чтобы растрепать его волосы. Княжич недовольно заворчал, мол, он уже не маленький, но под ласку макушку подставил.

Яромира придумала так: Крутояр – княжич, будущий князь. Для него нет ничего зазорного, чтобы спросить кормщика Олафа о том, как сражались он и люди Харальда. Отрок чает вызнать про воинские умения – это же благо и радость. Там, где княжну отправят на лавку прясть и ткать, Крутояра усадят за широкий стол и все ему обстоятельство обскажут.

– У них своя горница есть, – шептала брату Яромира, которая три дня все придумывала. – А к ней клеть примыкает. Я там спрячусь, а ты дверь пошире открой, когда к ним пойдешь.

Крутояр только покачал головой. Но сестру он любил крепко. И помнил, что вскоре она уедет с женихом и неведомо, когда еще свидятся они. Потому и согласился сделать, как она просила.

Кормщик Олаф встретил его настороженным взглядом. Он был в горнице один – сидел за столом и смотрел на диковинные раковины, переливавшиеся словно жемчуг. Завидев княжича, быстро убрал их со стола и спрятал в мошну на воинском поясе.

Яромира, прильнув к срубу, вся обратилась вслух. Даже дышать старалась через раз и потише, чтобы ничего не упустить.

Она не смогла объяснить брату, когда он спросил, зачем ей это выведать. Просто знала, что надобно. Надобно услышать, что сделал ее жених. Что сделал ее жених ради нее.

– Здрав будь, кормщик Олаф, – немного коверкая слова, степенно сказал Крутояр.

– И ты будь здрав, сын конунга, – мужчина сверкнул взглядом, но смолчал.

– Я хотел попросить тебя… я учу ваш язык… – княжич говорил медленно. – Хотел попросить тебя, чтобы ты поговорил со мной.

– Что же, – отозвался кормщик. – Можно и поговорить. Нашто же тебе наш язык?

– Моя сестра станет женой твоего конунга. Мой отец говорит, что мы ведем торговлю с твоим народом, – Крутояр шумно выдохнул и потянулся смахнуть выступившую на лбу испарину.

Правы были знающие люди: мыслить порой бывает сложнее, чем махать мечом. И устаешь сильнее!

У Яромиры вдруг защекотало в носу, и она тихонько выдохнула. Чихнуть хотелось нестерпимо, и пришлось зажать нос ладонью.

– Славная мысль, сын конунга, – похвалил Олаф. – Ты растешь достойным правителем этих земель.

Крутояр степенно поклонился. Он уже и сам радовался, что согласился подсобить сестре. Сколько прока будет!

– О чем же ты хочешь поговорить? – спросил кормщик.

Княжич уселся напротив него за стол, невольно чувствуя слабое волнение. А ну как откажет? Уже и самому любопытно стало!

– Прошу тебя, расскажи о битве. Которую вел конунг Харальд, – Крутояр скомкал просьбу, вдруг разом позабыв половину слов, которые ведал.

Но кормщик ничего не сказал. Он даже не подивился. Лишь вскинул брови и хмыкнул, смерив княжича задумчивым взглядом.

– Поведать тебе о битве? – протянул он. – Что же. Мой конунг не запрещал об этом говорить с тобой.

И старый кормщик рассказал.

Яромира затаила дыхание, вслушиваясь в каждое слово.

Как Харальд обманул охранявших детинец воинов, подкинув им Ивара как приманку. Как племянник конунга перетянул на себя стрелы, и сам конунг и его люди смогли переплыть реку почти не тронутыми. Потеряли всего троих, а ведь Харальд опасался, что намного больше.

И все равно бой со стражниками дался им непросто. Пришлось сражаться без всякой брони и даже без щитов против хорошо вооруженных воинов. Харальду в плечо угодила стрела, а он не сразу ее приметил.

Но и это оказалось не самым сложным. А вот пробраться к воротам внутри детинца, где каждый встречный был твоим врагом – едва не стало для них непосильным делом.

Потому-то Харальд задержался, потому-то и не поспел к сроку, который наметил с ладожским конунгом.

– Он смог схватить одного из хёвдингов Рёрика, – неторопливо рассказывал Олаф. – И долго, очень долго говорил с ним, чтобы переубедить.

– И он смог? – задержав дыхание, спросил Крутояр, предвкушая славный исход.

– Нет, – а вот кормщик по-стариковски жестко усмехнулся. – И перерезал хёвдингу горло. Но время уже было упущено, и Харальд велел над продираться с боем. Велел оставить его, коли ранят. Велел бросить нашего конунга, но любой ценой открыть ворота.

Яромира обеими ладонями зажала рот, чтобы ни звука из него не вырвалось. Она жалела и не жалела, что упросила Крутояра подсобить, но была уже на тонкой грани.

Младший братец был прав, неспроста ведь Харальд не хотел, чтобы она знала, чтобы она слышала. В славном подвиге оказалось много грязи и крови.

– И вы бросили?

Тишина послужила Крутояру ответом. Затем кормщик вновь желчно хмыкнул. Даже стоя за дверью, Яромира почувствовала, как в горнице разлилось липкое напряжение. И, кажется, смешанная со стыдом вина.

– Да, – коротко ответил Олаф. – Нашему конунгу нужен был Хольмград. И мы оставили его, чтобы открыть ворота.

– И конунг со всем совладал.

Вновь воцарившаяся тишина прошлась на оголенным чувствам Яромиры огненным мечом. Она зажмурилась. Лучше бы ей всего этого не слышать. Лучше бы ей всего этого не знать.

Но коли назвался груздем – полезай в кузов.

Потому она лишь неслышно переступила с ноги на ногу и упрямо осталась на месте.

– Как же вы их открыли?

– Обманом.

Теперь уже пришел черед Крутояра сдерживать ошеломленный вздох. Он долго молчал, когда услышал ответ, пока не прозвучал незлобный смешок кормщика.

– Твой отец славно тебя воспитал, сын конунга. Ты ничего не сказал мне о попранной чести.

– Мужи, достойнее меня, остались лежать под стенами Нового Града. И осталось бы гораздо больше, если бы вы не открыли ворота, – осипшим голосом отозвался Крутояр.

Яромира услышала шелест одежды: ее брат встал с лавки.

– Благодарю тебя за беседу, господин Олаф, – княжич поклонился и, дождавшись ответного кивка, вылетел из горницы прочь.

Он даже не остановился, чтобы посмотреть на сестру, и ей показалось, что глаза у него блестели. Стало малость совестно, и Яромира закусила губу.

– В другой раз, дроттнинг, приходи прямо ко мне.

А теперь она устыдилась по-настоящему. Распахнув дверь в клеть, прямо перед княжной стоял старый кормщик. И глядел на нее с едкой насмешкой.

– Ты бы ничего мне не рассказал, – заупрямилась она.

– Не рассказал бы, – согласился Олаф. – И был бы прав.

– Когда же ты догадался?

– Когда услышал твой всхлип, – ничуть не чураясь говорить с ней прямо, сказал он.

– Я не всхлипывала… – пробормотала Яромира вполголоса.

– Опасайся, дроттнинг. Харальд не терпит в женщинах непокорства и непослушания, – мрачно произнес Олаф.

Яромира поджала губы.

– Ты можешь рассказать ему, коли сочтешь нужным. Но я не стану боле говорить с тобой о конунге Харальде, – и поведя подбородком, она плавно повернулась и ушла прочь, держа голову высоко поднятой, а спину особенно прямой.

Если бы она обернулась, то заметила бы, как по устам Олафа промелькнула одобрительная, быстрая улыбка.

Кметь с косой VII

Чеслава замерла в дверях, украдкой заглянув в просторную, светлую горницу. Княгиня Звенислава, сидя за столом, перебирала разложенные перед ней сорока* черных соболей. Княжна Яромира притворялась, что вышивает рушник, но чаще вздыхала и замирала с тканью в руках, смотря прямо перед собой невидящим взглядом. Под чутким присмотром нянек училась управляться с иглой маленькая Горислава, а подле нее вертелась и Даринка, которую Звенислава Вышатовна сама предложила брать к терем подружкой к младшей дочери, пока Чеслава стояла в дозоре и несла службу в дружине.

Воительница с неимоверным облегчением тогда согласилась, и вот уже какую седмицу оставшаяся без родных и дома сирота играла в тереме с княжеской дочерью, делила с ней трапезу и наряды, игрушки, занятия и всяческие утехи.

Чеслава сама никогда в жизни не осмелилась бы попросить о таком княгиню. Всю голову сломала, как быть с Даринкой, коли она целыми днями и ночами в избе бывать не станет. И когда Звенислава Вышатовна предложила, все получилось так просто и легко, словно так было всегда. Словно девчушка, спасенная воительницей, провела с ней всю жизнь и с рождения играла с княжеской дочерью.

Вот и нынче она пришла за воспитанницей. Заметив ее, Даринка подорвалась со скамьи, на которой сидела, болтая ногами, и подбежала к двери.

– Чеслава! – девочка прижалась к ней, ухватившись ладошками за воинский пояс.

Ростом она была совсем невелика. Видно, жила в небогатой семье и никогда не ела в достатке.

Тут воительница не печалилась. В тереме Даринка быстро наест румяные щеки, а как лето настанет, да будет играть на свежем воздухе, и она, Чеслава, станет учить ее, как себя оборонять да бить промеж глаз, то и вытянется, и окрепнет, и взгляд заблестит.

Воительница поглядела на другую свою воспитанницу. Ту, которая совсем недавно прибегала к ней плакаться на нежеланную помолвку, а нынче звалась невестой совсем другого человека.

А вестей от конунга Харальда они не получали всю зиму. И вот уже миновал первый месяц весны, а ничего не изменилось.

Поймав ее взгляд, Яромира бегло улыбнулась, и у Чеславы кольнуло сердце. За долгие седмицы княжна уже столько рубах да иного приданого нашила жениху, что конунгу за всю жизнь не сносить.

… это коли он объявится…

– Оставайся, повечеряешь с нами! – приветливо предложила княгиня Звенислава, оторвавшись от своего занятия. – Князя с мальчишками только к завтрашнему вечеру ждем.

Чеслава переступила с ноги на ногу и улыбнулась.

– Благодарю, государыня. Мы уж сами…

Звенислава Вышатовна кивнула, и воительница подтолкнула Даринку в спину. Та развернулась и поклонилась княгине и княжне Яромире.

– До завтра, госпожа! – прощебетала девчушка, а потом ухватила Чеславу за руку, потянув за собой из терема.

Когда они спустились с крыльца и ступили на подворье, Чеславу окликнул голос, заставивший все нутро сжаться от волнения. Воевода Буривой стоял, широко распахнув дверь в клеть, и смотрел прямо на нее. Притвориться, что она не услышала, у нее уже не выйдет, ведь воительница перехватила его пристальный, острый взгляд. И пройти мимо она уже не сможет.

Ноги сами развернулись и понесли ее к воеводе.

Буривой опирался на палку-костыль. Он давно привык с ней управляться и ловко, быстро ходил на одной ноге. Он даже упражнялся на мечах. Руки не утратили силу, и его удары по-прежнему разили воинов направо и налево. Но в битве ему больше никогда не бывать. Никогда не сражаться, никогда взаправду не разить врага.

Одноногий воевода не потребен никакому князю.

Все об этом ведали, все об этом думали.

Но никто не смел говорить вслух.

Чеслава так и вовсе избегала воеводу с того дня, как войско вернулось на Ладогу.

Потому что стыдилась.

Саму себя.

– Здравствуй, воительница, – без улыбки сказал ей воевода.

Его лицо осунулось и похудело. В бороде стало гораздо больше седины. Из глаз ушел прежний смешливый блеск, и от этого делалось хуже всего.

– Дядя Буривой! – Даринка кинулась к нему как к родному, крепко прижалась со стороны уцелевшей ноги.

Мужчина усмехнулся и опустил ладонь, чтобы потрепать ее по макушке.

Чеслава отвела взгляд, почувствовав, как заалели щеки. Сколько седмиц они уже не говорили? Две, три?..

– Мы уезжаем домой, – сказал ей воевода. – Дождусь возвращения князя Ярослава, прощусь с ним и поедем.

– Скатертью тебе дорога…* – выдохнула Чеслава.

В груди вновь больно кольнуло. Она так сроднилась с тем, что воевода Буривой стал частью ладожского войска, что уже и не представляла без него дружину. Позабыла, что служил тот изначально чужому князю, а на Ладоге так задержался, потому что зима выдалась лютой на морозы да суровой на снедь. И рана его очень долго не хотела затягиваться. Он спешил встать на ноги и лишь напрасно ее тревожил, и нога начинала болеть и кровить, и приходилось звать лекарей, а Буривою – откладывать в сторону палки да костыли.

Но нынче настало время уезжать.

– Как твоя рука? – спросил он.

Чеслава невольно прижала к груди запястье, которое не так давно зажило.

– Хорошо все с ней, благодарствую, – отозвалась она степенно.

Смотреть на воеводу было неловко, говорить с ним – еще хуже. Но молчать и вовсе невыносимо.

– Дядя Буривой, зачем же ты уезжаешь? – Даринка задрала голову, всматриваясь в лицо мужчины. – Останься!

Воительница покачала головой. И когда только сдружились…

Воевода добродушно усмехнулся и молча погладил ее по макушке. Потом его пронзительный взгляд вновь обжег Чеславу сильнее каленого железа.

– А ведь давненько я тебя не встречал, воительница. Ужели избегаешь калеку? – горько и хлестко спросил он.

Если бы Чеслава не носила столько зим меч за князем Ярославом да не была умелым воином, непременно подскочила бы на месте. Невольно она посмотрела на его ногу – ту, которой не было – и Буривой это заметил. Хмыкнул и отчего-то сильнее навалился на костыль.

– Я виновата перед тобой, но не в том, в чем ты меня обвиняешь, – Чеслава сделала глубокий вдох и посмотрела ему в глаза. – Я… мне давно следовало прийти и повиниться… но… – залепетала она, словно дитя, и жгучий стыд опалил лицо.

– О чем ты? – вот и Буривой не уразумел, что приключилось с воительницей.

Отчего та начала заикаться и дрожать, и говорить полнейшую несуразицу. Какая вина, за что повиниться?.. Перед ним?..

– Я не успела тогда тебе подсобить, – сглотнув, промолвила Чеслава.

И отвела взгляд, опустила голову.

– У ворот детинца… ты окликнул меня, и я избежала смерти. А сама к тебе не поспела… коли раньше бы подсобила, может, и нога у тебя осталась бы…

Она стиснула кулаки и вытянула вдоль тела руки. Притихшая Даринка молчала, опасливо глядя то на воительницу, то на воеводу. Девчушка прежде не помнила, чтобы у храброй Чеславы дрожал голос.

Буривой смотрел на нее, не разумея, о чем она говорила. Его брови сошлись на переносице, а взгляд стал напряженным, мрачным.

– Вот оно что… – медленно произнес он. – Ты потому меня дальней дорогой обходила?

Чеслава подняла голову, но взгляда его избегала. Ее лицо пылало, и она, казалось, готова была провалиться сквозь землю.

– Да… – едва слышно ответила она. – Не такая уж я и сильная… коли раньше не решилась прийти к тебе да во всем повиниться.

– И не такая уж разумная, коли вбила себе в голову эту дурь! – в сердцах воскликнул Буривой. – Сама еле жива тогда осталась! Отбивалась, пока от усталости не свалилась, когда половина дружины уже лежала на земле!

Чеслава прикусила губу, ее плечи дрогнули.

– Но тебе не подсобила… – упрямо повторила она.

Буривой нахмурился, и в его взгляде зажглась какая-то странная смесь укора и нежности.

– Дурная ты девка, Чеслава, – проговорил он с тяжелым вздохом, но в этих словах не было злобы. Он протянул руку и легко коснулся ее подбородка, вынуждая поднять голову. – Ужель и впрямь ты мыслишь, что я тебя виню?

– Не ведаю, воевода… может, и не винишь. Но я себя виню…

Буривой на миг закрыл глаза, борясь со злым весельем, гневом, раздражением и нежностью одновременно.

– А я мыслил, тебе глядеть на меня, без ноги, тошно.

Чеслава вскинулась на него так, словно он ее ударил. Словно обозвал самыми злыми и жестокими словами, какие только смог отыскать.

– Пошто ты меня обижаешь, воевода? Ты славный воин, и твое ранение… сражаться рядом с тобой было для меня великой честью, и любой кметь…

– А замуж за меня пойдешь?

Даринка пискнула, а Чеслава замерла. Воевода перебил ее на полуслове, и она не сразу сдюжила закрыть рот. Его слова вышибли из нее весь дух.

– Что? – наконец выдавила она, растерянная и ошеломленная.

Воевода, напрочь, выглядел совершенно спокойным.

– Замуж за меня пойдёшь, Чеслава? – повторил он, словно речь шла о чем-то самом обыденном.

Словно говорили они о том, пойдет ли завтра дождь, да что надобно прикупить на торгу.

Воительница резко втянула носом воздух и прикусила губу.

– Не смейся надо мной, господин.

– Я не привык бросать слова на ветер, Чеслава.

У нее закружилась голова.

– Так что скажешь?

Чеслава открыла рот, чтобы ответить, но слова все еще не шли. Ее руки дрожали, мысли путались.

– Я… – начала она и запнулась.

Буривой ласково усмехнулся.

– Ты подумай, коли нужно. А я к лету вернусь, сватов зашлю.

– К лету? – выдохнула она, не веря собственным ушам.

Буривой склонил голову набок, усмехнувшись еще шире, в его глазах мелькнули теплые искры.

– Ну, а чего тянуть? – ответил он рассудительно и спокойно. – Немало ты мне душу уже измотала, воительница. Дольше лета не дотерплю. Вон, сколько терпел. Лишь глядел тебе вслед да молча твои колкости сносил.

Чеслава ахнула, словно была глупой, молодой девчонкой, едва вскочившей в поневу.

– А если… если я пойду за тебя?

Буривой замер на мгновение, а затем ловко шагнул вперед. Его голос понизился до шепота

– То за все денечки моего тягостного ожидания я с тебя спрошу.

Чеслава почувствовала, как дрожь пробежала по телу. Она не могла понять, пугали ее его слова или… радовали.

Он вновь отступил на шаг и добавил с мягкой усмешкой.

– Жди меня к лету, воительница. Будешь мужней женой!

* * *

Прежде Чеслава даже не мыслила, что время может так… тянуться. Напрочь, казалось ей, что слишком мало времени отмерено от восхода солнца до заката. Всех дел, что у нее намечены, переделать она не успевала, приходилось откладывать на завтра и на послезавтра, и потом на другую уже седмицу. День бежал за днем, они сливались в месяц, а там уже, глазом не успеешь моргнуть, как закончилась весна и пришло лето. Еще мгновение – и вот уже макушки деревьев окрасились в багряные и золотые цвета.

Но той весной все было иначе.

И вроде бы дел у нее меньше не стало, а с Даринкой – так даже и больше, но почему-то казалось, что седмицы шли неимоверно долго. А месяцы так и вовсе никак не желали сменять один другой.

Как случается всегда, слухи о том, что черноводский воевода Буривой вернется на Ладогу свататься к Чеславе, разошлись по терему и дружине за несколько дней. Кто, как, откуда – неведомо. Но только немало минут провела воительница со смущенным румянцем, гоняя в хвост и гриву гоготавших кметей. Не одна седмица минула, прежде чем бесстыдники унялись. И то пришлось Стемиду вмешаться и припугнуть особо говорливых.

Князь Ярослав не говорил ничего, хотя о том, о чем болтали в дружине, не мог не знать. Верно, ждал возвращения воеводы Буривоя. Звенислава Вышатовна крепко обняла ее, словно все было уже решено и оговорено, и вздохнула.

– Вот ты и уедешь от нас. Я и представить себе не могу ладожский терем без тебя. Крепко буду по тебе тосковать.

Княгиня сказала, и Чеславу в тот миг словно обухом по голове ударило.

Как уедет⁈

А ведь и впрямь выходило, что придется ей уехать. Вслед за мужем. В Черноводское княжество…

Девка уходит в другой род, в другую избу. Покидает родные места и начинает новую жизнь там, где укажет муж.

Прежде Чеслава об этом не мыслила. Она вообще не мыслила, что к ней когда-либо кто-то посватается!

Слова княгини Звениславы так ее поразили, что седмицу напролет воительница ходила, как в воду опущенная. Садилась на скамью в избе, которую ей князь Ярослав пожаловал, смотрела по сторонам, гладила теплый сруб, вздыхала и чуть не плакала. Потом шла в терем, бралась привычно за копье, меч али лук – и сызнова глаза на мокром месте были. Гоняли обоих княжичей по подворью, ездила с Яромирой верхом в лес, ходила на торг, смотрела, как Даринка играет в тереме с Гориславой – и обнаженная душа выворачивалась наизнанку.

Она не может уехать.

Не сдюжит.

Она пришла на Ладогу много-много зим назад. Потерянная, одинокая.

Несчастная.

Она не шибко надеялась, что князь дозволит ей остаться в дружине, возьмет ее в кмети. Но он дозволил и взял, хотя немало нашлось тех, кто возражал. Да что говорить? Его пестун, воевода Крут, пуще всех противился. Долго, очень долго бросал на Чеславу косые, непримиримые взгляды и кроме как «неразумной девкой» по-иному ее не величал.

А потом князь Ярослав привез в терем молодую княгиню Звениславу. И диво, но именно благодаря ей со временем воительница почувствовала себя в тереме как дома. А дома-то ведь у нее не было уже давно, и нигде прежде она надолго не задерживалась. А на Ладоге ей захотелось остаться. Пустить корни. Стать своей.