Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

– Ну, что ты молчишь?!

Я собираюсь с духом и старательно объясняю. Наташино лицо вначале становится недоверчивым, потом ошеломленным.

– Да ну, брось, что за бред! – она забирает рисунок, тщательно изучает его, потом поднимает на меня глаза. В них удивление и досада.

– Слушай, а ведь верно. Как я сразу не заметила? Но я не понимаю… ничего подобного я не видела, я просто рисовала и все. Я этого… сюда не вписывала.

– Что ты чувствовала, когда работала?

Ее губы недовольно кривятся.

– Было скучно. Неинтересно. Знаешь, как на уроке – рисуешь не то, что хочется, а то, что приказали.

– Ну, в рисунке чувствуется явно не скука. Может, ты все-таки что-то увидела в этой вазе?..

– То есть, что этой вазой кого-то убили?! – Наташа презрительно фыркает. – Брось! Ничего подобного я не видела!

– В таком случае, значит, ты настолько привыкла рисовать всякую мерзость, что и обычные нейтральные рисунки у тебя все равно получаются с каким-то налетом.

– Как из грязных рук?! Словно с какой-то частью из… – Наташа вдруг замолкает, и на мгновение в ее глазах мелькает ужас. Он исчезает так быстро, что может и померещилось, но мне начинает казаться, что я чего-то не знаю. Делаю вид, что ничего не заметила.

– Либо все-таки…

– …когда-то в этой квартире произошло страшное преступление. Гражданин N был убит граненой вазой после очередного отказа выбросить мусор и починить водопроводный кран!.. И до сего дня синее стекло хранит тепло обагрившей его невинной крови!.. – Наташа произносит это с замогильным подвыванием, потом начинает смеяться – хорошо и искренне. – Вит, это уж слишком, тебе не кажется?

Я тоже смеюсь, но мне совсем не смешно, и Наташа чувствует это.

– Впрочем, твои варианты легко проверить… я и сама хочу знать, что именно… Дай мне какую-нибудь вещь, которая, как ты точно знаешь, ни в чем таком не замешана.

– А не хватит на сегодня?

– Ну ладно, – ее голос становится немного расстроенным, хотя Наташа старается говорить абсолютно равнодушно. Я снова смотрю на рисунок, потом на вазу, потом вздыхаю и отправляюсь рыться в своих вещах. Даю Наташе губную помаду, которую купила не так давно. Обычная недорогая помада цвета «кофе с молоком», на четверть стертая. Уж что помадой-то сделаешь? По голове не огреешь. Никаких увечий не нанесешь.

– Попробуй вот это.

Наташа смеется и забирает помаду.

– Это просто.

Но оказывается, что это отнюдь не просто. Когда по прошествии некоторого времени, для меня заполненного таким же напряжением, как и в прошлый раз, Наташа протягивает мне новый рисунок, я понимаю, что не ошиблась. Рисунок, как и предыдущий, сделан мастерски. Прозрачный колпачок снят и лежит небрежно. Столбик помады выдвинут на всю длину, чуть поблескивает влажно… «кофе с молоком». Помаду поставили поспешно – сразу же как только подкрасили губы… мертвые губы… холодные, липкие… Я с отвращением отталкиваю рисунок. Наташа молча смотрит на него, потом на меня и отходит к окну. Через несколько минут она решительно говорит:

– Я попробую еще раз.

Снова шуршание карандаша, щелкают часы, стрелка режет время на порционные куски… карие глаза расстроены, но спокойны и внимательны. Приносит новый рисунок. Этот выглядит получше – помадой, похоже, только что всего-навсего написали какую-то препохабнейшую надпись.

– В общем, все ясно, – подводит Наташа итог. Мне ничего не ясно, но я молчу, а она деловито собирает свои рисовальные принадлежности в пакет. – Все, на сегодня хватит! Может, пообедаем? Уже третий час.

– Как ты себя ощущаешь?

– Разочарованной, – она улыбается немного печально, сгребает рисунки и бросает их на шкафчик, потом относит туда же вазу, которую я невольно провожаю взглядом. – Но все равно… хоть поработала немного. Сходишь со мной за пивом?

За пивом, так за пивом. Идем. Тепло, люди мимо – много людей, нехоженые тропы для Наташи… наблюдаю. Ничего. Нормально. Идти недалеко – через двор от нашего. Липы едва слышно шелестят под ветерком, на асфальте в лоскуте солнечного света спят пыльные кошки. На железном столбике указатель с надписью в два ряда: «Парикма – херская». Наташа фыркает: «Настолько плохо стригут?». Полуподвальный гастрономчик под пышным названием «Капелла». Пиво – бутылки звякают в мешке, запотевшие, холодные. Идем домой. Наблюдаю. Все нормально. Вот и наш дом, лестница, дверь, оббитая черным потертым дерматином. Я поворачиваю ключ в замке, осторожно открываю дверь и на мгновение застываю на пороге. Каждый раз, когда мы возвращаемся, мне кажется, что в квартире кто-то есть и сейчас бесшумно выйдет из комнаты, улыбнется слегка, удовлетворенно…

Почему кто-то? Вполне определенный человек…

…но в квартире никого нет.

За обещающе поблескивающими бутылками пива с грохотом и лязгом захлопывается дверца древнего «Донбасса». На кухне свежий запах капусты и огурцов. Наташа деловито стучит ножом – готовит салат, ворчит из-за того, что вчера забыла купить яблок. На зеленое густой белой волной стелется майонез. В кастрюле булькает суп, выпуская из-под крышки ароматный и сытный парок, в масле шипят сосиски с разрезанными кончиками, растопырившимися в разные стороны, и тут же подрумянивается картошка. Играет «Машина времени». Все нормально. Девчонки готовят себе обед. Девчонки как девчонки. Нож у Наташи широкий, блестящий… Паранойя.

После обеда сидим на балконе и пьем пиво, слушаем музыку, отмахиваясь от сизых облачков сигаретного дыма – ветер в нашу сторону, и дым упорно ползет в комнату. Разговариваем. Вначале разговор не клеится, но потом я даже не успеваю заметить момент, когда это происходит, – появляется непринужденность, слова приятно плещутся вокруг, как прогретая солнцем вода. Иногда толкаем друг друга, хихикаем, словно две семиклассницы, удравшие с урока физики. Говорим не о том, что случилось недавно, а о том, что было давным-давно, когда мы еще не были знакомы. Вспоминаются смешные истории, вспоминаются друзья – сегодня не с болью, а с какой-то тихой осенней печалью.

– Я скучаю по морю, – неожиданно говорит Наташа, задумчиво глядя куда-то вдаль. – Никогда не думала, что стану скучать по морю. Раньше я его вообще не замечала, только потом, когда мы… жили в том поселке, я по-настоящему поняла, что такое море. У моря есть душа, и есть сила, и есть любовь – и все это настоящее, без дешевой позолоты, без всякой фальши. Оно никогда не врет и оно так красиво – в любую погоду. Наверное, море – единственное, что я сейчас не смогла бы нарисовать плохим.

Я слушаю ее и вдруг понимаю, насколько скучаю по Волжанску – не так, как раньше, в «командировках», а как-то… по-взрослому, что ли. Не по широкой мутной реке, но по огромным тополям и по железным коням на вокзальных часах, и по горам арбузов, и по летним шествиям сухопутных лягушек, и по крикливому «чокающему» люду, и по фонтанам и паркам, и по старым соборам… Доведется ли мне еще когда-нибудь вернуться туда? Много страшного произошло там, но это мой город, и он держит меня крепко.

Наташа внимательно и вопросительно смотрит на меня, и я соображаю, что, задумавшись, что-то пропустила.

– А?

– Да, я бы тоже хотела вернуться домой, когда все это закончится, – говорит она и подпирает подбородок кулаком. – Должно же все это когда-нибудь закончиться?

– Я не знаю.

Наташа кривит губы, вытягивает сигарету и катает ее между пальцами.

– Ты действительно думаешь, что он жив?

Я не сразу понимаю, о ком она говорит, потом киваю.

– Да, мне кажется наш знакомый демон не врал. Он хочет пригласить тебя на серьезный рынок, а на серьезных рынках не торгуют трупами. Любопытно узнать, как он выкрутился из ростовской ситуации. В странные игры он играет. Либо он сумасшедший, либо все очень хорошо придумал. Чего же он хочет? Но, в любом случае, будет лучше, если мы его больше никогда не встретим, ты же понимаешь?

Наташа смотрит на развесистую липу за балконом, и я понимаю, что вторую половину моих слов она не слышала.

– Я так его люблю, Вита, – тихо произносит она. – Уже почти полгода не видела, а все равно… я думаю о нем каждый день, я все помню – даже когда эти… затмения. Это наверное… страшно – так любить человека, нельзя. А ты любила когда-нибудь… так чтобы… – Наташа резко замолкает, сочтя вопрос бестактным. Я пожимаю плечами, слегка улыбаясь.

– Бог миловал.

– Да… да, наверное, ты права, – она резко вздергивает голову, словно выныривая из печальных мыслей. – Слушай, я вот все хотела спросить тебя – почему ты носишь это смешное кольцо?

Я машинально скашиваю глаза на свою правую руку, где на мизинце – посеребренное, слегка потемневшее детское кольцо с забавной божьей коровкой, Венькин подарок на восьмилетие – за два месяца до того, как брат и двое его друзей навсегда исчезли в желтоватой волжской воде. Почему ей вдруг вздумалось спросить? Даже Женька никогда об этом не спрашивал, никто никогда не спрашивал.

Я скупо рассказываю Наташе то, о чем в Волжанске до сих пор бродят легенды, в которых, правда, количество трупов уже доходит до десяти, длина сома – метров до пятнадцати, а я давным-давно отделываюсь не шрамом, а откушенной до колена ногой, словно на меня напала акула. Я сижу на балконном пороге, вытянув ноги, на мне длинная шерстяная юбка, но щиколотки открыты, и полукруглый шрам виден хорошо, и когда рассказ окончен, Наташа быстро смотрит на мою ногу, а потом поднимает на меня широко раскрытые глаза.

– Какой ужас!

– Это было давно.

– Все равно… я … – она слегка бледнеет. – Значит, ты уже не в первый раз встречаешься с чудовищами? Тогда понятно, почему…

– Я тебе вот что скажу! – резко перебиваю ее я. – По сравнению с теми, кто заварил всю эту кашу, сия свихнувшаяся рыба – просто ангел божий! Вот они – действительно чудовища, хотя выглядят вполне банально. А тебя я к чудовищам причислить не могу. Ты больна. Извини, но это так. А болезни – они ведь часто лечатся. В особенности, если больной прилагает к этому все усилия, а не садится в обнимку с самим собой и не начинает себя жалеть и говорить себе, что так ему и надо, что заболел, так, значит, и должно быть. Уже второй день у тебя получается лечиться и получается неплохо. Не порть все!

Наташа резко отворачивается и делает из бутылки несколько больших глотков, потом глухо говорит:

– Спасибо.

– Да на здоровье! Пиво действительно ничего.

Она смеется и поворачивает голову.

– И погода хорошая, да?

– Ага. Только пойдем в комнату – холодает.

– Ладно, – Наташа встает и смотрит на меня сверху вниз. – Хороший был день, правда?

Да… хороший день, славный вечер, тихая ночь. Но мне не спится – лежу, смотрю в потолок. Хороший день… но почему тревожно. Ты спишь, ты дышишь ровно – я слышу. Настоящая ты или фальшивка? Хитришь или искренна? Сумасшедшие бывают очень хитры, но хочется надеяться, хочется… Только обычно в жизни все бывает не так, как надеешься… С моего места видно, как тускло поблескивает граненая ваза на шкафчике. Слышен шум, мимо дома проезжает машина, по комнате прокатывается свет фар, и на мгновение ваза выступает из полумрака во всей своей массивности, а рядом с ней – несколько листов – рисунки, небрежно брошенные Наташей. Глупо… конечно же, глупо…

Прислушиваюсь, потом встаю с кровати – медленно, чтоб не стонали пружины. На цыпочках подхожу к шкафу, оглядываюсь в полумрак – Наташа спиной ко мне. Беру рисунки, подхожу к окну, нахожу тот, на котором ваза, щурюсь на него с призрачной надеждой, что теперь-то она выглядит по-другому. Но ничего не изменилось. Я возвращаюсь к шкафу, кладу два рисунка на место, потом отступаю на шаг и, помедлив, осторожно надрываю лист, не сводя глаз с вазы. Бумага рвется с тихим невесомым звуком и… ваза поблескивает в полумраке, и в этом блеске мне чудится беззвучный смех – смех над моей глупостью.

– Ну, как, проверила?!

Я вздрагиваю и поворачиваюсь. Наташа лежит, чуть приподнявшись на локте, но по-прежнему спиной ко мне, не смотрит на меня, а в ее голосе обида и холодная злость.

– Все-таки не можешь поверить мне, да? Проверяешь.

– Не тебя. Себя.

– Ну, и как успехи?!

– Убедилась, что все в порядке. Извини, что обидела, но и ты должна меня понять.

Она встает, шлепая босыми ногами по полу подходит к двери и включает свет. Лицо у нее напряженное, губы плотно сжаты. Она уходит на кухню и через минуту возвращается с двумя стаканами, наполовину наполненными прозрачной жидкостью. Один протягивает мне.

– Выпьем?

– Не вижу повода.

– А я выпью, – она вышвыривает содержимое одного из стаканов себе в рот, ставит оба на тумбочку, ложится в постель и отворачивается. – Лисы всегда видят вокруг только лис, так надежней.

– Наташа, послушай…

– Да нет, ты права. Все правильно. Теперь недомолвок не осталось. Только это… было больно.

Я молча бросаю рисунок на шкаф, выключаю свет и забираюсь в постель. Чувствую себя бессердечной сволочью. Но что, спрашивается, я должна была делать?

– А ты не расстраивайся, – вдруг произносит Наташа в темноте. – Так оно и лучше. Все пройдет, это детство. Мне давно пора повзрослеть. Зато теперь все действительно может пойти хорошо.

Я ничего не отвечаю, а засыпаю только через час. На этот раз снятся какие-то сны. Не помню, какие.

На следующее утро просыпаемся поздно, особенно я – открываю глаза, когда Наташа уже, спотыкаясь, сонно плетется в ванную. На потолке шевелятся длинные тени, с улицы через распахнутую форточку легкий запах сирени. Хоть и не помню, но… фиолетовая, наверняка фиолетовая – не белая. Стаканов на тумбочке уже нет. Рисунки, в том числе и порванный, лежат на шкафчике, тут же издевательски поблескивает гранеными боками синяя ваза. В кошельке время – полодиннадцатого… сквозь шум воды из ванной летит песенка – весело, фальшиво и неразборчиво… Все пройдет… Дай-то бог.

Смотрю в окно. Южный ветер, сквозь волнующуюся листу яркое солнце – по такой погоде гулять… ладно. На телефоне сообщение: «У меня все хорошо, как у тебя, Макс». Быстро нажимаю кнопки: «Все хорошо, привет Эдгару». Да, все хорошо, более чем… но почему тревожно? Проверено, но почему тревожно?.. Лисы видят только лис?..

Шлепаю тапочками по коридору. Наташа возится с замком – тугой крючок – как-нибудь можно и не открыть, скрежет, сквозь дверь продолжается песенка – даже, когда дверь открывается: «Отпусти в табун гнедого коня, в небе месяц молодой, а в полях… Доброе утро! Ты в курсе – шампунь кончается, надо купить…» Глаза веселые, мокрые волосы из-под полотенца, шлепает мимо и на кухню. Ледяная вода смывает остатки снов, но не тревогу. Верю, но почему тревожно. Выхожу из ванной, а на кухне в сковородке уже ворчит – попыхивает незагорелый пухлый омлет, прикрытый рубленой зеленью, туда бы еще сочные полумесяцы помидоров, ан еще не по карману, рано… Наташа над приоткрытой дверцей духовки сушит волосы – фена нет. Из приемника музыка – уже становится привычной. И за завтраком – ни слова о том, что было ночью. Но то и дело поглядывает искоса, вопросительно – верю ли теперь? Хочется сделать что-то, чтобы поняла – верю. Но верю ли?

После завтрака, спросив у меня разрешения, Наташа снова начинает работать, а я снова не сажусь за письма – наблюдаю. На этот раз она располагается на балконе и рисует зеленодольский пейзаж – дома, деревья, видную отсюда реку. Я наблюдаю – не складываются ли из карандашных штрихов люди, но нет, только город, а если и есть где-то люди, то мне их не видно. Взгляд у Наташи уже не растерянный, работает увлеченней, чем вчера, но по лицу то и дело пробегает скука. Не то, не то…

Сегодня время идет быстрее. Скоро рисунок у меня. Очень красиво, светит солнце и чувствуется весеннее тепло, и южный ветер, и ленивое движение реки и, кажется, рваные мелкие облака летят стремительно… красиво, но вместе с красотой приходит уверенность, что в этой нарисованной Наташей части города вот-вот, совсем недавно, произошло убийство и не одно. Наташа чертыхается и садится рисовать заново. Следующий рисунок не вызывает таких мрачных ассоциаций, но теперь кажется, что в этом городе живут сплошь плохие, лживые, завистливые и сварливые люди. А пока я рассматриваю это творение, Наташа принимается за третий вариант, и получается он лучше первых двух, но кажется каким-то безжизненным и незаконченным.

– Во всяком случае, уже можно сказать, что ты делаешь успехи, – я собираю рисунки и встаю с балконного порога, собираясь отнести их в комнату. Наташа смотрит сердито.

– Да уж… успехи. Конечно… я думаю… мне кажется, что мне намного лучше теперь, но этого ведь все равно не понять, пока я… – она замолкает и, отвернувшись, начинает собирать свои рисовальные принадлежности. Несмотря ни на что она чувствует, что я все еще не могу поверить ей до конца. Хочет спросить, что еще мне нужно, но не спросит, я знаю. Впрочем, я все равно не смогу дать ответа. Неопределенное, непонятное, и если попытаться вложить это в слова, оно испарится из них бесследно… пустые слова, мертвые метафоры… Бумаги на столике тянут, манят… нужно работать, ведь я уже так близко, мне кажется, что я уже почти пришла…

Язык-то ведь – это не так уж просто, это живое существо, очень мудрое, очень восприимчивое и иногда даже очень опасное…

– Уже как тренировки получаются, да? – смеется Наташа, заходя вслед за мной в комнату. – Только я уж не знаю, на чем еще тренироваться, что еще нарисовать? Какие-то вымученные темы получаются… да и не больно убедительные – и для меня, и для тебя.

– А какие были бы убедительными?

Наташа быстро вскидывает на меня глаза.

– Ты знаешь. Но это… – она безнадежно машет рукой. – Может, нарисовать этот диван?.. Нет уж, я даже, кажется, догадываюсь, каким он получится.

Она садится в кресло и начинает крутить ручку настройки приемника, а я стою. Думаю. Два дня – это, конечно же, не срок. Хотя, по сравнению с прошедшим месяцем, это все равно, что два года. Нужно, чтобы таких дней было больше, нужно, чтобы Наташа продолжала «лечиться», продолжала работать над собой, а для этого, помимо всего прочего, нужно доверие – абсолютное. И я знаю, как это доверие создать – мысль появилась еще когда Наташа заканчивала третий рисунок, и теперь прыгает в мозгу, как назойливый воробей. Но это опасно, чертовски опасно для нас обеих. Стоит ли того доверие? Я думаю, отвернувшись от Наташи, чтобы она не видела моего лица. Вот уж, как выражался в свое время Вовка-Черный Санитар, из огня да на кухню, где тебе раскаленную кочергу сунут в… ладно. Если уж идти, так до конца. Я деловито оглядываю комнату.

– Где мне лучше сесть?

– В смысле? – она смотрит недоуменно. Я ладонями рисую в воздухе квадрат.

– В том самом. Давай, пока солнце хорошее.

– Что?! – она медленно поднимается, уже поняв, потрясенная, глубоко шокированная. – Вита, ты… ты с ума сошла?!!

– Давным-давно. А что, для тебя это новость? Давай, пошевеливайся, пока я не струсила окончательно!

– Ты понимаешь, что ты…

– Прекрасно понимаю, иначе не предложила бы.

Ее глаза суживаются, и в щелках между веками разгорается злость.

– Еще одна проверка?! А тебе еще не…

– Тренировка, душа моя! Лучшая тренировка, чем ты могла себе представить. Или эта дурацкая ваза тебя больше привлекает?! Я думаю, нет.

– Два дня, – бормочет Наташа растерянно. – Это не срок. Я даже не… мне нужно больше времени… у нас ведь есть время, чтобы…

– Я не знаю, есть ли у нас время. Я не знаю, сколько еще его у нас будет. Зато знаю, что удержаться на позициях труднее, чем захватить их.

– А вдруг… а вдруг я сделаю что-нибудь?

– А ты не делай.

Она начинает быстро ходить по комнате, качая головой и что-то бормоча, потом резко останавливается, словно налетев на невидимую стену.

– Я ценю, но это слишком! Я на это не пойду! А ты точно сошла с ума! – Наташа для большей убедительности тычет в мою сторону сразу двумя указательными пальцами. – Совершенно!

– Голуба, ты нужна мне как художник, а не психиатр. Давай, давай, Тициан, не томи девушку! Как говорили древние, кончай базар – гони товар! Так что бери орудие производства и начинай производить.

Но теперь все намного труднее. Потому что наблюдаю не только за ней, но и за собой. Лишаюсь ли я чего-то? А может напротив, приобретаю? Удерживаю на губах отвлеченную улыбку, о которой попросила Наташа, стискивая при этом зубы, чтоб не стучали, и плотно прижимаю ладони к согнутой ноге, чтобы Наташа не видела, как дрожат пальцы. Страшно? Не совсем то. Мое состояние можно выразить добрым десятком длиннющих сложных предложений – ощущения такие, что им никак не вместиться в это простенькое определение. Это можно высказать только на языке тех же ощущений… эмоций…язык… письма… Выискиваю внутри себя чужое присутствие и в то же время стараюсь найти это присутствие и в Наташе – присутствие другой Наташи. Но пока не видно. Ее лицо страшно напряжено – перекошено от напряжения так, словно она откусила здоровенный кусок лимона и теперь никак не решится его разжевать, и, откровенно говоря, смотреть на нее жутковато. Но все это лицо той самой Наташи, которая накануне говорила о любви и о славном дне и желала мне спокойной ночи. Господи, быстрее бы все это кончилось! А ты держись – если сможешь нарисовать меня, то сможешь и других, и может быть, тогда все пойдет как надо.

Долго… Самая длинная картина… или время сейчас идет по-другому… идет ли?..

Наташа роняет карандаш. Только что он был частью ее руки, словно живой, из плоти, и тут вдруг снова превратился в обычный карандаш и выскальзывает из пальцев, будто отломавшись от них, как высохший черешок листа, ненужный, забытый. Несколько секунд она смотрит на свой рисунок, потом, слегка улыбнувшись, опускается на пол рядом с импровизированным мольбертом из стула и доски и, склонившись, закрывает лицо ладонями, и, будто этих ладоней мало, сверху из развалившейся прически наползают еще медные пряди волос.

– Что?! Все?! – панически спрашиваю я и так же панически роюсь в себе – чего не хватает, что пропало,

что вытащили

но разве так сразу поймешь? В глаза не смотрела… и что?! А что ей у меня забирать-то? Я, конечно, далеко не ангел, но… А ведь она говорила… тогда в Волгограде шел снег… давно, очень давно…

Если б мне довелось нарисовать тебя, ты получилась бы со множеством лиц… ты вообще состояла бы из одних чужих лиц… и со своим лицом внутри. Ты хорошо умеешь носить чужие лица, правда? Как и сейчас. Притворство и ложь – твои пороки! Притворство и ложь…

Я пытаюсь выскочить из кресла, но это у меня почему-то не получается, и я только и делаю, что принимаюсь уныло, даже как-то замогильно бубнить, закатывая в этот бубнеж рвущиеся наружу истеричные вопли:

– Давай, я посмотрю, давай ее сюда – я посмотрю, что получилось, давай, я гляну, давай ее сюда…

Наташино лицо, мокрое и блестящее от пота, выныривает из волос и ладоней, и она скрипуче говорит:

– Я очень довольна…

– …я посмотрю, давай ее сюда…

– … этой работой.

Она снимает лист с доски и несет его ко мне, как-то очень медленно, и за это время я успеваю многое себе представить на этом листе – либо я там такая, как она тогда сказала, либо… я увижу какого-то маньяка с моим лицом, с перекошенными губами и лисьими глазами, убийцу, только-только отмывшего руки, смакующего в памяти, как… Лист опускается ко мне, и я застываю. Контраст с тем, что я успела себе представить, настолько велик, что больше минуты я не могу произнести не слова, только беззвучно шевелю губами, и лишь потом появляется звук:

– Кто это?

– Ты, конечно. Разве не узнаешь? – в ее голосе проскальзывает легкая обида.

И правда, у девушки на рисунке мое лицо, мои волосы, шея, плечи, руки и кольца на пальцах тоже мои. И, хотя я и сидела в этот раз по-другому, поза у нарисованного человека тоже моя – ладони сложены и прижаты к левой щеке и голова чуть склонена влево – я так делаю иногда, когда над чем-то глубоко задумываюсь, сидя за столом. Но на этом сходство заканчивается. На рисунке не я. На рисунке улыбчивый озорной ангел из мира, никогда не ведавшего зла, – ангел, не знающий ни лжи, ни притворства, ни ненависти, ни крови, ни тщеславия, – странное чистое неземное существо, которое словно светится изнутри и несет в себе только любовь и покой. Мне кажется, что я держу в руках икону, и вспоминать свой недавний страх стыдно до рези в глазах.

– Разве она не хороша? – произносит Наташа удовлетворенно. – Я еще никогда не рисовала ничего лучше. Даже не знаю, смогу ли еще когда-нибудь…

– Но как же ты смогла… как у тебя получилось… так быстро, без всякого перехода, после всех тех картин?..

Она улыбается – слегка удивленно, словно вопрос ей кажется странным, даже нелепым.

– Ты мой друг.

Я молчу, продолжая смотреть на картину. На картине действительно не я – на картине Наташино отношение ко мне. Я не знаю, что сказать. И слова, и картина ошеломляют, и, казалось бы, теперь все должно бы быть ясно, но для меня все запутывается еще больше, потому что становится слишком открытым, а абсолютная открытость у меня всегда вызывает наибольшие подозрения… Ох, паранойя? Девушка на рисунке улыбается мне моими губами – уж ей-то все известно… Я молчу и, наверное, делаю это слишком долго, потому что лицо Наташи начинает меняться, и я поспешно говорю:

– Значит, получается, что рисуя не своим обычным способом, ты рисуешь не то, что видишь, а только то, что думаешь и чувствуешь?

– Не знаю, я пока еще не разобралась, – Наташа встает и потягивается, не глядя на меня. – Я еще… Ну, во всяком случае, в этот раз я не нарисовала ничего плохого, правда? Пойду сполоснусь, а то вся взмокла, пока работала. Жарко сегодня, да?

Не дожидаясь ответа, она уходит в ванную, и вскоре до меня доносится шум воды. Я откладываю картину в сторону, закрываю глаза, и наново воспоминания – все три дня, до секунды – воспоминания много быстрее времени. Было много хорошего, много тепла… Но почему же тогда мне все равно в этом тепле чувствуется промозглый холод и сквозь свет просачивается тьма? «Вита, – говорю я себе, – увидь солнце, постарайся принять, что это действительно солнце». Но в солнце видится луна, мутная и недобрая, она смотрит на нас и видит… Как уберечься, как не отдать эти дни, не отдать ее и себя, как остаться под солнцем? В ванной шумит вода… Ты принимаешь душ или снова смотришь на себя в зеркало, ищешь какие-то ответы в своем странном мире? Не буду спрашивать, не буду прислушиваться, хочу верить тебе… хочу надеяться, что все еще может быть хорошо.

* * *

– Никогда не думала, что меня занесет в такую глубь! Да еще в Татарстан! – сказала Наташа, покачивая пакетом. Вита, которая по дороге сорвала одуванчик и теперь рассеянно общипывала его, пожала плечами.

– О таком никогда не думаешь. Может, немного отдохнем? Ходим уже часа три – для Зеленодольска, по-моему, это более чем достаточно. Мы уже исходили его вдоль и поперек. Конечно, если желаешь, можем еще прогуляться в Волжск – до него отсюда полчаса бодрой ходьбы.

– Вит, не ворчи! Сколько взаперти сидели, наконец-то погулять вышли – не по магазинам, а просто… Я хотела посмотреть город…

– Лично я уже обсмотрелась! – Вита сунула руки поглубже в карманы плаща и потерла подбородком плечо. Наташа покосилась на нее и слегка улыбнулась.

– Сколько мы ходим, ты все время озираешься.

– Странно, что ты этого не делаешь.

– Что толку – я все равно не смогу никого увидеть. Все замечать – это больше по твоей части.

– Да уж, от вас, творческих людей, никакого проку кроме творчества. И все же давай ненадолго остановимся. Я сегодня не очень хорошо себя чувствую.

Наташа резко остановилась.

– Что ж ты сразу не сказала?! Пойдем домой!

– Да нет, – Вита беззаботно отмахнулась. – Ерунда! Просто простуда – как ко мне в Волжанске прилипла, так до сих пор и не отцепляется. Голова слегка побежала. Сейчас посижу где-нибудь, и все пройдет.

– В таком случае, может нам пойти в ближайший парк и…

– В ближайший?! – Вита усмехнулась. – В этом городе всего два парка. Смотри, вон там под липами несколько скамеек – по-моему, вполне подойдет. И пиво в твоем пакете… наверное, нести его домой совсем не обязательно, а? – она едва заметно поежилась. Наташа впервые за целый день внимательно посмотрела на подругу и встревожилась по-настоящему – лицо Виты было очень бледным, черты стали резкими и острыми, отчего глаза, блестевшие странным нездоровым блеском и напрочь утратившие все оттенки синего, казались огромными, в подглазьях залегли глубокие голубоватые тени, которые не скрывала тщательно наложенная пудра, и даже губы сквозь яркую влажную помаду виделись тонкими, блеклыми и ссохшимися.

– Слушай, да у тебя, по-моему, температура!..

– Комнатная! Давай придем уже! – буркнула Вита с легким раздражением. Наташа растерянно пожала плечами, подумав, что если та заболеет по-настоящему, это будет катастрофа. В болезнях она ничего не понимала, кроме того, если их вдруг все же найдут – с больным далеко не убежишь. Она тут же высказала все это Вите, на что та сердито заметила, что прекрасно разбирается в собственном самочувствии и, будучи действительно больной, не пошла бы шататься по городу.

– Дома, в моей сумке полно лекарств, – добавила она, упредив Наташин вопрос о местонахождении хотя бы одной зеленодольской аптеки – за все свои выходы из дома Наташа ни разу не обратила на это внимания. – Некий господин доктор по своей докторской щедрости отсыпал мне столько фармацевтики, что я сама могу аптеку открыть!

Они свернули с тротуара под сень огромных развесистых лип и неторопливо подошли к двум скамейкам, стоявшим друг напротив друга. Одна была пуста, на другой сидел какой-то мужчина средних лет, развернув шелестящую под легким ветерком газету. Вита внимательно и подозрительно оглядела его, читающий в ответ скучно глянул на девушек поверх газеты и, судя по всему, решил, что статья заслуживает большего внимания, потому что тут же снова углубился в чтение.

– Это ведь не Схимник, верно? – шепнула Наташа Вите с фальшивым смешком, но та посмотрела на нее без улыбки.

– Разве что если он уменьшился в росте и заимел лысину, впрочем, я от него всего могу ожидать, – она еще раз посмотрела на сидящего, потом с усмешкой принялась наблюдать, как Наташа, вытащив пиво, безуспешно пытается открыть его о скамейку. Бутылка упорно соскальзывала, и на асфальт щедро летели зеленые щепки.

– Дай сюда, пока не разбила! – наконец сказала Вита, всласть налюбовавшись, и отобрала у Наташи пиво. – Пять лет торговать алкоголем и не научиться его открывать!

– Обычно я это делаю открывашкой, как всякий цивилизованный человек! – сердито заметила Наташа.

– Уважаю, но всегда нужно уметь адаптироваться к обстоятельствам, – Вита сделала два быстрых движения ладонью, и крышки одна за другой со звоном полетели в сторону, спугнув стайку воробьев. Она протянула одну из бутылок Наташе, и та, поспешно сняв губами вспухший из горлышка холмик пены, вдруг рассмеялась.