Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

– При отце так, смотри, не скажи, – княгиня укоризненно ей попеняла. – Ничего хорошего нет, что Любава так над мужем верховодит. Но не будем об этом. Судьба у моего двухродного брата тяжелая… верно, потому и получилось так.

Княгиня грустно развела руками и погладила тяжелые, драгоценные обручья, что стягивали ей рубаху на запястьях.

– Сперва все боятся, – повторила она, поймав взгляд Яромиры. – Но посмотри, как у нас с твоим отцом все сладилось. Я, не задумываясь, согласилась бы сызнова все пережить, лишь бы подле него оказаться.

– Любишь его? – невольно вырвалось у княжны, и она слегка смутилась. Негоже такое у матушки спрашивать.

– Вестимо, люблю, дочка, – но Звенислава посмотрела на нее спокойно и улыбнулась. – И ты полюбишь Воидрага. Ты токмо не торопись, не руби с плеча. В этом ты с отцом схожа. Ярослав такой же. Коли что не по нраву ему придется, вовек не переубедить его!

И княгиня всплеснула руками, задумавшись о чем-то своем.

– Но я уже полюбила, матушка, – шепнула Яромира своим ладоням и сызнова уткнула взгляд в натянутую на колени длинную ночную рубаху.

– Это еще не любовь. Это твоя детская забава, и она очень скоро пройдет. Через пару зим оглянешься назад, и сама удивишься тому, как раньше мыслила.

– А коли не пройдет? – выдохнула она жалостливо и прикусила краешек губы.

– Пройдет, – непреклонно отозвалась Звенислава.

Она наклонилась к дочери и сжала ее ледяные пальцы в своих ладонях.

– Выйдешь за Воидрага, уедешь с ним – и все пройдет. Присмотрись к княжичу. Коли у него при тебе язык отсыхает – это чего-то, да стоит.

– Воидраг, Воидраг, – Яромира резко высвободила свои руки и недовольно дернула плечами. – Токмо о нем все и говорите!

– Так он жених твой! О ком нам еще говорить? – Звенислава прищурилась, и княжна присмирела и поспешила унять свой прорезавшийся гонор. – А о других ты, Яромира, позабудь. Просватана завтра будешь.

– Может, и не буду, – очень-очень тихо, себе под нос пробубнила княжна, и, на ее счастье, матушка ничего не услышала.

Звенислава еще немного посидела у нее в горнице и вскоре ушла, поцеловав ее на ночь в пушистую макушку. У Яромиры сызнова к глазам поднялись слезы, и она бросилась на примятую постель, уткнулась в подушку и всласть наревелась. Будет уже, и так целый день сдерживалась!

Так горько-сладко она плакала, что не услыхала, как кто-то скребся в дверь. Тихо-тихо, словно мышка. Сперва перепугалась княжна невообразимо, пока не уразумела, что тот, на кого она помыслила, никогда бы в княжий терем ночью не проник. Потому, утерев слезы, она подошла и распахнула дверь. На пороге с той стороны топтался меньшой братец Крутояр.

Посторонившись, Яромира пропустила его и окинула нетерпеливым взглядом.

– Ну? – поторопила она.

– Будет ждать, как вы условились, – озираясь по сторонам, шепотом выдохнул мальчишка. И тут же добавил поспешно. – Не ходила бы ты, Яромирка!

– Без тебя уж как-нибудь управлюсь!

Княжна опустилась обратно на постель и поплотнее закуталась в платок, который набросила на плечи перед тем, как открыть дверь.

Вздохнув, Крутояр понурил голову и уселся подле нее, подлез под бок.

– Воидрагу ты полюбилась, – сказал он немного погодя.

– Я знаю… – рассеянно выдохнула Яромира, задумавшись о своем. – От этого мне не легче.

– Я никогда ни в кого не влюблюсь и не женюсь, – глядя на ее терзания, уверенно пообещал Крутояр, и сестра, не сдержавшись, рассмеялась и щелкнула его по носу.

– Погоди, вот присмотрит тебе невесту батюшка, поглядим, что тогда скажешь!

– Лишь бы красивая была, – брат тотчас заговорил о другом. – Как ты. Или как матушка.

– Я – красивая, получается? – она сверкнула глазами.

– Красивая-красивая, – послушно закивал Крутояр и поправил на лбу шнурок, удерживавший волосы. – Кмети головы сворачивают, когда ты мимо проходишь. Отец хоть передохнет малость, когда тебя из терема отправит – умаялся женихов от тебя отгонять!

Яромира, прыснув, ткнула братца кулаком в бок: мол, негоже сестру так поддразнивать.

– Шибко он осерчал?

– Не очень, – княжич махнул рукой и поглядел на нее зелеными глазами, доставшимися от матери. – На что токмо не пойдешь, лишь бы сестрице подсобить!

– Ой, братец, – Яромира шутливо погрозила ему пальцем и, не сдержавшись, крепко-крепко обняла. – Коли б не ты… благодарю тебя!

– Ой, скажешь тоже, – довольный похвалой, Крутояр покрылся румянцем, что красна девица. – Но ты не ходи никуда, а?

– Не пойду, – она послушно кивнула. – Не пойду, братец. Права матушка. Прав отец. Я ж не чернавка, чтобы из дома сбегать. Я – княжья дочь. Выйду за Воидрага, как батюшка велит.

У Крутояра словно неподъемная ноша с плеч свалилась. Даже взгляд просветлел, когда такие речи услыхал от сестры.

– Ты ступай, Крутиша. Поздно уже. Еще хватятся тебя в горнице… – Яромира погладила брата по русым, отцовским волосам, и тот кивнул.

Оставшись в горнице одна, княжна рухнула навзничь на постель и уставилась в деревянную балку ровнехонько над своей головой. Без сна она пролежала почти до самой утренней зари. Лишь ненадолго смогла она забыться тяжелым, беспокойным сном перед самым восходом солнца. Пришедшая ее будить тетка Бережана принялась охать на все лады: на невесте лица не было, круги под глазами черные залегли, глаза светлые покраснели, кровью налились… Пришлось умываться ледяной водой, прикладывать под глаза щекам травы, что усталость вытягивали, долго-долго натирать щеки, чтобы вернулся на них румянец.

Потом в горницу к дочери заглянула княгиня, и вместе с чернавками в несколько рук они облачили Яромиру в тончайшую рубаху из шелковых нитей, праздничную поневу, по редким дням надеваемую, расшитую золотом свиту с аксамитовыми, багряными вставками. В тугую косу вплели ленты и жемчужные нити и на приладили на волосы новенький накосник. Рясны на серебряный венец привесили такие, что аж на плечи легли длинные подвески.

– Ну что за краса у нас родилась, – только и слышала Яромира со всех сторон.

Звенислава глядела на нее, улыбаясь, и ее взгляд лучился гордостью. А когда вывели ее к отцу, то тут уж сама Яромира от слез не удержалась. Всхлипнула, будто дитя, и прижилась к батюшкиной груди, измяв рубаху и попортив прическу.

– Моя ласточка, – отец осторожно погладил ее по затылку, чтобы на задеть украшения, и чуть отстранил от себя, положив тяжелые ладони на плечи.

– Батюшка, – губы Яромиры задрожали, и она снова всхлипнула, сама толком не разумея, почему.

– Ну все, все! Будет вам, – Звенислава принялась поспешно вытирать со щек дочери слезы. Она поправила у нее на голове тяжелый венец и улыбнулась. – Негоже заставлять княжича ждать. Сваты уже на подворье.

Яромире захотелось вздохнуть, но она не стала. Уж коли решилась, то следовало все сделать, как должно. Следом за отцом она ступила на крыльцо, сопровождаемая матерью, и почувствовала, как от щек разом отлил весь цвет, стоило ей поглядеть на толпу незнакомых людей, во главе которой стоял княжич Воидраг. Тот, кажется, сызнова позабыл, как дышать. Смотрел на нее да смотрел, не в силах отвести взгляда. Не слышал даже, что ему шепнул на ухо воевода, которого отец с ним вместе отправил на Ладогу.

Добродушно посмеиваясь, Ярослав встретился взглядом с женой. Звенислава с трудом подавила улыбку. Будет их дочка счастлива.

Виктория Богачева
Яромира. Украденная княжна

Пролог

Драккар* разрезал огромные волны северного моря. Ледяной ветер дул со стороны горизонта, трепал паруса из суровой холстины. Над головой висела мрачная, серая хмарь; тучи спускались низко-низко, почти касались поверхности воды, в которой отражалось темное небо. Всюду, куда бы ни падал ее взор, виднелось лишь бескрайнее море, и Яромире казалось, что не осталось нигде ни земли, ни цветов, ни ясного солнышка. Лишь одна беспроглядная, серая, вечная тьма.

Она сама была во всем виновата.

Следовало слушать отца. И матушку.

На драккаре было холодно, и постоянно дул ветер, а с моря долетали ледяные брызги, и Яромира куталась в тяжелый плащ с чужого плеча. Он пах морем и солью. Он пах звоном меча и кличем боевого рога.

Он пах им.

Яромира чуть повернула голову, стараясь ничем себя не выдать, и посмотрела на мужчину из-под опущенных ресниц.

Его звали Харальдом Суровым, и не было на всем севере конунга* отважнее и храбрее. Он был строгим конунгом, и люди слушались его беспрекословно. Он не чурался обычной работы и вместе с остальными греб, ставил паруса, вычерпывал с палубы воду.

А Яромира наблюдала за ним тайком, украдкой, и была рада даже такой малости.

Ведь очень скоро у нее отнимут и это.

– Ты не мерзнешь, княжна? – конунг присел на скамью рядом с ней, кутавшейся в плащ на меху и похожей на воробушка, сам одетый в простые штаны и промокшую насквозь рубаху.

Яромира молча покачала головой: здесь, на корабле, ей порою бывало теплее, чем в родном тереме под грудой одеял.

Глубокий, грудной голос Харальда заставлял ее глупое сердце биться в дюжину крат чаще. По рукам и плечам у нее поползли муравьи, и Яромира поежилась. Девичья гордость велела ей отвернуться да прекратить глядеть на мужчину, который не был ей ни мужем, ни отцом, ни родичем.

Но душа… душа в его присутствии трепетала, словно цветок на ветру. Ее бросало то в жар, то в холод, и Яромира собой не володела. Никогда в жизни прежде она не боялась глядеть мужчине в глаза! Ничего и никого не боялась храбрая дочь князя Ярослава Ладожского, но нынче было ей страшно.

Страшно поднять лицо, страшно встретиться с конунгом взглядом.

Страшно утонуть в его темно-синих, как море в ясный день, глазах.

Страшно, что он обо всем догадается.

Мужчина не уходил, и Яромира замерла, напряженная и растерянная. Прежде он избегал ее. На небольшом драккаре это казалось невозможным, но Харальд был великим конунгом, а им, как известно, все было по силу.

Нынче же, против своего обыкновения, он сидел рядом с ней на скамье, касался бедром пышных складок ее теплого плаща, и она видела перед собой его натруженные, сильные руки с надувшимися от тяжелой работы жилами: его люди да и он сам гребли с самого рассвета, борясь с лютым встречным ветром.

Она бы многое отдала, чтобы эти руки, чтобы эти шершавые ладони коснулись ее лица.

Многое.

– Гардарики уже в паре дней пути, – сказал Харальд, и у Яромиры заныло сердце.

Именем «Гардарики» варяги называли ее дом. Стало быть, Ладога уже близко.

Ей захотелось расплакаться. Вестимо, она сдержалась. Яромира была княжной, а не девкой-чернавкой, и никогда она не станет лить слезы при чужом муже.

Она не плакала, даже когда осталась совсем одна. Когда попала в плен. Когда уже простилась с жизнью, едва не выбросившись в ледяное море.

… Харальд спас ее тогда.

Спас для того, чтобы стать ее погибелью, ведь княжна полюбила, совсем как девка-чернавка. И не могла вытравить свою любовь из сердца, как бы ни старалась.

Харальд откинул с лица длинные, распущенные нынче волосы. Шнурок, которым он стягивал их, порвался пару дней назад, во время лютого шторма. Суровый воин, он не привык много говорить. Открывал рот, чтобы отдать приказ да ответить на редкий вопрос: его люди понимали его с полувзгляда.

Но подле маленькой княжны, съежившейся на скамье будто пичуга, ему отчего-то всегда хотелось болтать. Он знал, что не вправе, и потому старался лишний раз даже в сторону ее не глядеть.

Не глядеть на волосы, что отливали золотом на редком солнце. Не глядеть на молочно-белое, светлое лицо с нежной кожей, которую бессовестно щипал холодный ветер. Он говорил княжне не сидеть на палубе да прятаться под навесом, который он для нее сколотил, да разве ж такой, как она, прикажешь?..

Скоро он передаст ее с рук на руки отцу, конунгу Гардарики Ярислейву*. И вернется в свою ледяную, суровую страну, и вскоре позабудет лицо княжны, перестанет видеть ее даже во снах.

Перестанет представлять, как нежна ее кожа. Как пахнут ее волосы. Каково было бы накрыть ее ладошку, всю целиком, своей рукой?..

– Харальд конунг, – Яромира заговорила с ним слегка хриплым от долгого молчания голосом, и он пожалел, что опустился нынче подле нее на скамью.

Он посмотрел на нее и провалился в бескрайнее, бездонное море, утонув во взгляде.

Опустил тяжелый кулак на дубовую, огрубевшую от соли скамью, и их пальцы соприкоснулись на считанное мгновение, и его словно хлыстом вытянули по хребту.

А потом раздался тихий свист, и в дерево, ровно между ними, вошла стрела. Только и затрепетало знакомое оперение.

* * *

* Драккар – (от древнескандинавского Dreki – «дракон») – узкая парусно-гребная ладья викингов, с высоко поднятыми носом и кормой. Отсюда другое название подобного судна – «длинный корабль». Длина наиболее крупных драккаров достигала 36 метров. На носу крепилась резная голова дракона (отсюда и название типа корабля), а по бортам располагались щиты.

* Конунг – вождь племени и высший представитель родовой знати у норманнов

* Гардарики – Гардарики переводится как «страна городов». Скандинавы называли «Гардарики» сначала северные земли, начиная с Любши и Старой Ладоги, но со временем именем «Гардарики» скандинавы стали называть всю Русь

* Конунг Гардарики Ярислейв – речь идет о князе Ярославе. Харальд произносит имена на своем языке, поэтому они звучат чуть иначе

Князь Ладожский I

В гриднице было шумно, а такое случалось редко. Обычно Ярослав склок и криков в своем тереме не терпел, и к этому давно уже привыкли и дружина его, и бояре. Но нынче он сам дозволил им всласть пошуметь, чтобы схлынули враз накатившие гнев и злость. Опираясь локтем на деревянный престол, он внимательно следил за тем, что и как говорили люди.

– Княже, – воевода Будимир, стоявший ошуюю* престола, наклонился к нему и спросил негромко. – Утихомирить?

– Пущай поговорят, – Ярослав махнул рукой.

Вроде бы вести они получили скверные да тревожные, но на душе у него было спокойно. Скоро будет сговорена вслед за старшей и средняя дочка, а там, пока младшая подрастет, будет у него десять зим, чтобы передохнуть. Все же девок замуж отдавать куда сложнее, чем сыновей! Пока подыскал Мирошке доброго жениха, немало воды утекло.

Он огладил густую, короткую бороду, в которой показывалась уже первая седина, и усмехнулся. Со дня на день ждали на Ладоге жениха Яромиры – княжича Воидрага с его дядькой, воеводой Видогостом. Справят сватовство, скрепят новый союз меж двумя княжествами. Усилит Ладога свои границы, вдвое больше мужей смогут выставить против хазарского войска.

… и не токмо хазарского.

Ярослав нахмурился, растер ладонями глаза. Принесли вести, что в Новом Граде* осели дерзкие норманны. Уже заслали во все стороны гонцов: мол, покоритесь, отправьте дань, али за свое непокорство заплатите кровью.

Придется вскоре собирать княжеское вече да судить-рядить, как охальникам на их речи ответить.

Не токмо против хазар предстоит воевать Ладоге. Пришла беда, откуда не ждали, и на родном севере стало неспокойно.

Принес лихой ветер варягов из их холодной страны.

– … взад им голову посланника отправить, и точка! – предложение боярина, как поступить с гонцом, что доставил норманнское письмо из Нового Града, было встречено сдержанным, но одобрительным гомоном.

– Больно скор ты на расправу, – ответствовал ему кто-то из толпы. – Коли с миром пришел к нам, так что же мы станем голову рубить?

– Да с каким миром, побойся Перуна! – не утерпели гридни. – Сулит, что кровью мы умоемся, коли не покоримся да дань не станем платить.

– Я думал, они на ладьях токмо задницы себе отморозили. А, выходит, еще и разум! – воевода Будимир покачал головой, и его меткое замечание было встречено дружным хохотом.

Ярослав призадумался. Не шибко уж веселится его гридь да бояре? Они, знамо дело, радовались скорому союзу меж двумя княжествами, который укрепит Ладогу. Но и Новый Град недалече, и, коли осели там клятые норманны…

– Надо бы нам весть послать. Конунгу Харальду Сигурдовичу*. Может, ведает он, откуда в Новом Граде взялся варяжский хирд*, – когда Ярослав заговорил, все прочие голоса стихли.

Гридь и бояре согласно закивали. Мысль была доброй.

С дружиной конунга Харальда у Ладоги был мир. А несколько зим назад он и вовсе – дело неслыханное прежде! – побывал в гостеприимном тереме Ярослава Мстиславича. Добрых три седмицы провели он и его дружина на Ладоге, задержались почти на весь Серпень*. Расстались, почитай, добрыми друзьями, договорившись и торговых путях. С тех пор ладожские корабли да ладьи редко трепали в Варяжском море. Охранял их конунг Харальд и его хирд, а за это брал он плату товаром: медами, мехами да иными диковинками.

– Славная мысль, Мстиславич! Может, и подмоги у него испросим.

– Рано еще об этом говорить, – Ярослав покачал головой и окинул взглядом гридницу. – Ну, довольно на сегодня. Пройдет сватовство, зашлем людей, соберем князей всех на вече. Поглядим, что с Новым Градом делать станем, но ни пяди земли нашей приблуде норманнской не отдадим!

Гридь согласно зашумела, ударяя мечами о щиты, и Ярослав довольно прикрыл глаза.

Когда вышел он из полутемной гридницы на белый свет, солнце уже перевалило за половину дня. Немало времени проговорили они. Почитай, с самого утра. Но порешили все, что было нужно. Нынче оставалось приветить княжича Воидрага, скрепить сватовство и после уже созвать вече. Дерзким норманнам из Нового Града и впрямь следовало дать отпор. Совсем зарвались, охальники, князьям грозить стали! Да и чем⁈

Кровью, говорят, умоетесь.

Ярослав хищно усмехнулся. Знавал он уже таких. Все, как один, лежали нынче в земле, мертвые и безмолвные. Сами умылись тем, что другим сулили.

Он остановился на крыльце и сделал глубокий вдох. Свежий осенний воздух остудил голову и ретивое сердце.

Почитай, двенадцать зим минуло с той поры, как собрал он великую рать и надолго отвадил хазар от княжества русов. Прошло немало времени прежде, чем вновь решились степные псы покуситься на чужие земли. Постарел он, уж двух дочерей почти замуж выдал. Но в груди у него по-прежнему билось горячее сердце, и гнев вспыхивал все также быстро, и был князь Ярослав скор на расправу. Рука, держащая меч, не утратила силы, и крепко он стоял на ногах, знал за собой Правду княжескую и власть.

– Больно смурен ты лицом, князь.

Он улыбнулся, услыхав насмешливый голос жены. Звенислава шагала к нему по подворью, а за ней семенили теремные девки. Она остановилась перед мужем возле крыльца и запрокинула голову, приложив раскрытую ладонь к глазам и щурясь против солнца. Совсем забегалась княгиня с хлопотами да заботами: все же предстояло им и сватовство Яромиры, и седмица пиров-празднований, и гостей они многих ждали, и всех разместить надобно, обиходить, напоить-накормить…

– На тебя давно не глядел, вот и кручинюсь, – в тон жене отозвался Ярослав и, довольный, увидел, как у нее на щеках вспыхнул румянец.

Спустя двенадцать зим люба ему была Звенислава еще крепче, чем в самом начале. Княгиня укоризненно посмотрела на мужа и покосилась на теремных девок: те притихли в нескольких шагах у нее за спиной и старательно глядели в другую сторону.

– Ты отчего одна? Где Яромира? – уже безо всякой насмешки спросил Ярослав и спустился к жене по крыльцу.

Та не успела пожать плечами, когда вдалеке послышался девичий смех-колокольчик. Князь и княгиня посмотрели в сторону ворот: Яромира как раз вошла на подворье, а рядом с ней гордо вышагивал старший сын воеводы Будимира, Вечеслав.

Их дочка заливисто смеялась, то и дело поглядывая на высокого, ладного кметя, который изо всех сил ее веселил. Шли они совсем близко. Так, как не полагалось ходить почти-невесте; просватанной княжне.

Ярослав нахмурился, уже свел на переносице брови и приготовился окликнуть вконец зарвавшегося щенка, когда на запястье ему легла ладонь жены.

– Пустое, – прошептала Звенислава, подобно мужу не сводя взгляда с дочки и молодца подле нее. – Пусть походит, недолго уже осталось. Не сегодня-завтра ждем сватов.

Ярослав заскрипел зубами, но себя смирил. Может, и права была княгиня. Недолго Яромире осталось в девках ходить. Еще немного, и придет конец вольной девичьей доле. Уедет она из отцовского терема в чужое, неведомое княжество. Станет женой человека, которого почти не знала.

Разве ж есть какая беда, коли княжна поозорничает самую малость? Будимиров щенок с самого детства за Яромирой увивался, уж сколько раз был за то порот отцом, а к княжне не охладел. Звенислава зорко следила за дочкой, но не замечала меж нею и Вечеславом ничего, что потребно было бы пресечь. Потому и нынче мужа остановила. Ни к чему Яромиру бередить, она и без отцовских окриков тревожилась перед сватовством да ночами не спала.

Не ведала тогда княгиня, как сильно ошибалась.

А коли б ведала, сказала бы мужу, чтобы в тот же миг он услал подальше от Яромиры влюбленного мальчишку. Чтобы духа его на подворье не было.

Много горестей тогда бы предотвратила княгиня Звенислава Вышатовна.

Но, верно, на роду у них написано было иное, и потому все вышло, как вышло.

* * *

Столы в гриднице ломился от яств, а лавки – от числа гостей. Ярослав вместе со Звениславой сидел во главе одного из столов, и по обе стороны от него разместилась родня, ближняя гридь, родовитые бояре, храбрые кмети, отроки да совсем еще мальцы. Гул стоял такой, что не слышно было собственных мыслей. Тек рекой хмельной мед, поднимались кубки за здравие князя и его семьи, звучал смех, мужчины пытались перекричать друг друга. Нынче на Ладоге привечали княжича Воидрага: назавтра на утро наметили сватовство, а вечером собрали большой пир.

На почетном месте, одесную* отца, сидела княжна Яромира. Почти-уже-жених не сводил с нее жадного взгляда, но не он один любовался ею нынче. А она же, нарядная и разрумянившаяся, на княжича Воидрага смотрела редко. Но, порой, улыбалась ему – быстрой, мимолетной улыбкой, и у того все вскипало в груди.

Звенислава разгладила на груди новенькую свиту из багряного аксамита с меховой опушкой и поправила нарядную кику с высокими рожками. Она довольно улыбалась, оглядывая шумный пир и гостей. Не пропали втуне ее усилия. Не напрасно почти не спала она ночами последние две седмицы, не зря сбилась с ног, тревожась, чтобы все прошло гладко, чтобы все были обихожены, чтобы гости чувствовали себя желанными. Сердце у нее радовалось, когда замечала она, как княжич Воидраг смотрел на Яромиру. За названную дочь тревожилась она сильнее прочего, и нынче понемногу ее тревога утихала. Жених ее уже полюбил, взгляда отвести не мог, любовался непрестанно – чего еще желать?

Звенислава улыбалась, вспоминая собственное, такое далекое сватовство. И то, как непросто ей пришлось на Ладоге в первое время. Украдкой она нашла руку Ярослава и сжала ее под столом, и поймала на себе удивленный, вопросительный взгляд мужа, и сразу же почувствовала, как он бережно погладил ее ладонь в ответ.

– Здрав будь, князь Ярослав Ладожский, во многие, многие лета! – воевода Стемид, приехавший на праздник из Белоозера, где был посадником, вскочил на ноги и вскинул над головой переполненный кубок.

Следом за ним встал с лавки и воевода Будимир, и десятник Горазд, и воительница Чеслава, и многие гридни и кмети, и на какое-то время в гриднице поднялся совсем уж невообразимый шум.

Звенислава встала со скамьи, оправив подол аксамитовой свиты, и направилась на другой край стола, где сидели женщины. Старшую дочь, Любаву, вместе с мужем князем Желаном ждали завтра, но зато приехала двухродная сестрица Рогнеда, с которой не виделись они несколько зим.

С прошедшем временем Рогнеда Некрасовна стала лишь краше, и даже рождение единственного, долгожданного сына не погубило ни ее тонкого стана, ни нежного лица. Не портил ее и вдовий убор: больше зимы назад, в очередной схватке с хазарами был убит ее муж, служивший ее брату, князю Желану, воеводой.

Звенислава опустилась на лавку рядом с двухродной сестрицей, и Рогнеда сказала, не сводя с Яромиры внимательного взгляда.

– Белой лебедушкой выросла. Совсем дитем ее помню, а как расцвела.

Княгиня проследила за ее взглядом и мимолетно нахмурилась: Яромира смахнула что-то со стола и тайком, украдкой принялась рассматривать, спрятав под лавку.

– Когда сватовство-то? – Рогнеда прозорливо усмехнулась.

– По утру. Нынче уже не поспели, – рассеянно отозвалась Звенислава, думая о своем.

– Приставь к ее горнице надежного человека, – вдруг сказала Рогнеда, задумчиво крутя на запястье тяжелое обручье. – Гляжу на нее и себя узнаю.

Ладожская княгиня вздрогнула и посмотрела на сестру со смесью недоверия и испуга. Обе очень хорошо помнили, что случилось с Рогнедой, когда к ней посватался нелюбимый. Что она натворила.

– Хуже не будет, – добавила женщина.

– Приставлю, – отозвалась Звенислава решительно и свела на переносице светлые брови. – Непременно приставлю.

Какое-то время они посидели молча, наблюдая за празднеством со стороны. Столько всего промеж ними случилось, столько было вначале обиды, боли, непонимания… Но кровь все же не водица, и прошедшие зимы сблизили двух сестер, да так, что и не скажешь, коли не ведаешь, что двухродные они, а не родные.

– Стемид с тебя взгляда не сводит, – Звенислава вдруг развеселилась, позабыв на время тревогу о дочке.

Ясноокая красавица-Рогнеда подняла тонкую, темную бровь и лишь улыбнулась. Тогда сотник, а нынче воевода Стемид прикипел к ней сердцем еще двенадцать зим назад, когда вместе с братом, князем Желаном, жила она в тереме на Ладоге. Но невозможно было княжне стать женой простого ратника, и потому уехала Рогнеда вместе с братом в свое далекое, степное княжество, где подыскали ей подходящего жениха.

Она и не противилась.

Однажды гордость уже взяла над нею верх, и много горя это всем принесло.

Князь Ярослав поднялся с лавки, а следом за ним и вся гридница. Он улыбнулся, посмотрев на дочь, и ласково положил ладонь ей на плечо, и та вздрогнула – едва заметно, но все же.

– Ну, гости дорогие, пора мне честь знать. Ешьте, пейте, веселитесь! А завтра поутру жду всех на подворье, будут сватать нашу лебедушку.

Яромира зарделась, а по гриднице разлетелся радостный, оглушающий вопль. Мужчины застучали губками о столы, громко заговорили разом, выкрикивая поздравления.

Ярослав вместе с семьей ушел, следом потянулись и женщины с мужьями, и вскоре за столами остались одни лишь молодые кмети да гридни. Тем-то вольготно было просидеть на лавках до самого утра!

Ночь выдалась жаркой да душной, и князю не спалось. Чтобы не разбудить ненароком сладко спавшую жену, он поднялся с постели на рассвете, надел портки и холщовую рубаху, в которой не отличить его было от простого кметя, да вышел на подворье. Снаружи терема было тихо и спокойно. Лучи восходящего солнца золотили искусную резьбу на крыше высокого сруба, скользили по утоптанной земле, осушали выпавшую росу. Ярослав вдохнул полной грудью и с наслаждением, до сладкого хруста в лопатках, потянулся.

– Ой! – в него сзади влетел старший сын, Крутояр.

Мальчишка удивленно захлопал глазами и запрокинул голову, смотря на отца, которого никак не ожидал повстречать на крыльце в такую рань.

Ярослав тоже подивился.

– Пошто не спишь? – спросил он и нахмурился, когда сын зарделся, что красна девка.

– Я поупражняться хотел, – признался Крутояр. – Дядька Горазд сказал, что нынче ему с нами некогда, а мне неохота день пропускать! – уже увереннее договорил он и бросил на отца быстрый взгляд исподлобья: ну как похвалит⁈

– Вот что, – Ярослав усмехнулся. – Ну, коли десятнику Горазду некогда, ступай с отцом.

Крутояр подпрыгнул на месте, взвизгнув от радости. Нечасто у князя находилось время погонять по двору сыновей! Они успели зайти за терем и взять деревянные мечи – мальчишкам, по малости зим, не давали настоящие, когда внимание князя привлек какой-то шум. Крутояр обернулся вслед за отцом и разом поник: к ним со всех ног мчались два кметя. Что-то случилось, уразумел он и покосился на меч. Нынче не поупражняться ему с отцом.

– Господин! – оба кметя рухнули на колени прямо на землю, подняв вокруг себя пыль, и князь нахмурился еще шибче. – Господин, княжна Яромира пропала!

* * *

– Я задушу его, своими руками задушу! – воевода Будимир, опустившись перед князем на одно колено, отчаянно сжал тяжелые кулаки.

Рык рвался из его горла. Отчаянный рык отца, чей сын совершил нечто такое, что вовек не забудется. Вечеслав не просто ослушался строгого батьку, не просто сделал поперек. Он предал отца, предал род. Предал князя, которому клялся в верности, когда опоясали его мечом да приняли в кмети.

Он пропал из терема вместе с княжной Яромирой, и несложно было присовокупить одно к одному.

Звенислава изо всех сил зажала руками рот, борясь со всхлипами, и пришибленный, испуганный Крутояр, про которого в суете просто позабыли, неловко погладил мать по руке. Ярослав разбудил ее совсем недавно, и спросонья она не уразумела даже, о чем говорил муж. Как могла Яромира пропасть? У нее же нынче утром, вот-вот, скоро уже, сватовство будет…

Уразумев, Звенислава вскочила с постели, взметалась по горнице и толком не успела одеться, и стояла нынче в княжеских покоях на мужской стороне терема в непотребном для княгини виде. Но нынче ей не было до этого дела.

У дверей возле стены тряслись два кметя, принесшие скорбную весть. Они же охраняли горницу Яромиры и упустили княжну, перебрав с хмельным медом. А нынче дрожали, представляя, что за такое сотворит с ними князь.

Воевода Стемид и десятник Горазд, оба хмурые, встрепанные, стояли позади коленопреклонного Будимира, и не отрывали взглядов от дощатого пола. Как ни крути, а кмети – их забота, их печаль. Как и охрана княжеского терема, и ворот. Все, что на подворье происходило, их касалось. За это отвечали они своими головами.

Из ближнего круга князя не доставало лишь Чеславы, но воительницу Ярослав отправил тотчас в погоню. Может, отыщет, коли далеко не ушли. А не отыщет, так вызнает что.

– Украсть княжну кто лихой не мог? – спросил Ярослав, стараясь не глядеть на трех своих ближников.

Делалось ему тошно от одного лишь вида склоненных голов. А что до воеводы Будимира, отца щенка, покусившегося на его дочку!.. Лучше ему и вовсе головы в его сторону не поворачивать, а то совершит непоправимое. Добро, Боги оградили: рано поутру он меч свой в горнице оставил, а после с сыном намеревался на деревянных поупражняться. Палкой-то никого не зарубишь, голову сгоряча не смахнешь…

Ярослав захрустел кулаками. Гнев, что овладел им, он обуять был не в силах.

– Не мог, княже, – Стемид пригладил рыжий вихор. – Одной лошади не досчитались на конюшне. Вячко… Вечеслав ее запрягал. И в горнице у княжны все ладно, беспорядка нету…

– Добро, – с каменным лицом прошелестел князь. – Стало быть, доброй волей дочка ушла.