Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

– Ну ты, – зловеще пророкотал Костя, – козел!.. Ты чего натворил?!

– И-и-и!.. – жалобно отозвались снизу. Денисов наклонился, сгреб источник хныканья за шиворот, как следует встряхнул под осторожное кого-то из зрителей "дачтожвыделаете" и тут обнаружил, что "козел", на самом деле, является "козой". Точнее женщиной. Молодой женщиной лет тридцати, с бледным невыразительным, уже опухшим от слез лицом, с потеками туши в подглазьях и выбившимися из-под шапки-миски блекло-каштановыми прядями. Женщина была облачена в дешевый рыжий пуховик с вялой оторочкой из искусственного меха, из-под подола торчали пухлые ноги с прорванными на коленях колготками. Обращенные на Денисова глаза испуганно, глупо моргали, рот жалко кривился, и Костя невольно сморщил нос, когда в окутывавший его благородный аромат "Черного бриллианта" от Canali вторгся пронзительный запах подделки под де-габановские "Лайт Блю", которые он и в оригинале не переносил. На кончике курносого носа женщины темнело родимое пятнышко, и оно, отчего-то, взбесило Костю больше всего.

– Ты что сделала?! – он встряхнул рыжий пуховик – не без усилия – хозяйка пуховика была тяжеловата. – Ах ты, корова, ты посмотри, что ты сделала с моей машиной!!!

В подтверждение Костя снова ткнул пальцем в уродливую вмятину и еще раз встряхнул пуховик, вновь зашедшийся испуганным, икающим плачем. Правая рука женщины мазнула его черное пальто от "Meucci" в жалкой попытке отбиться, и Денисов брезгливо отшатнулся, отряхнув то место, которого коснулась хнычущая недотепа, потом разжал пальцы, и женщина с размаху плюхнулась на обледеневший асфальт, одной рукой утирая нос, а другую прижимая к груди.

– Я упала, – прохлюпала она, – я же просто упала... здесь скользко... а вы... вы...

– Под ноги смотреть не умеешь, твою мать?! – Денисов опять ткнул пальцем во вмятину, точно от этого действия она могла волшебным образом исчезнуть. – Не видишь, что машина едет?! Чего ты поперлась прямо на машину, слониха?! Ты ж мне чуть крыло не снесла, на хрен! Ты представляешь, сколько мне ремонт будет стоить?! Твою мать, новая машина!..

Судя по гардеробу рыдающей пухлой особы и по ужасу, с которым она уставилась на продемонстрированное увечье "Ауди", женщине вряд ли доводилось держать в руках больше пятисот долларов сразу, и требовать с нее деньги за ремонт было бессмысленно. Да и не виновата она была, в принципе, и краем сознания Костя это понимал, но его уже понесло, и этот край сознания находился очень далеко от эпицентра его ярости. Он высказывал рыжему пуховику все, что касалось его настоящего, прошлого и будущего, а также его существующих и возможных родственников до тех пор, пока кто-то из зрителей не перебил его отважным голосом:

– Да как вам не стыдно, что вы набросились на женщину?!

– А, так может тогда ты за нее заплатишь, сердобольный? – обрадовался Денисов. – Ну-ка, иди сюда!

– Не-а, – сказал отважный голос, после чего толпочка начала рокотать:

– Сам женщину сбил, а теперь орет! Я-то все видела!

– Тачек понапокупают дорогих, и думают им все можно!

– Надо милицию вызвать!

– Что толку – таким все равно все с рук сходит!

В этот момент из машины выпорхнула Ангелина, кутаясь в свое манто, оглядела сцену и сделала собственный вывод, следуя одной ей ведомой логике:

– Ой, Костик, это твоя знакомая?

– Бог миловал от таких знакомых! – буркнул Денисов. – Иди внутрь! Ну, в темпе!

Ангелина сердито передернула плечами и застучала каблучками по ступенькам, миновав бегущего вниз швейцара, которого сопровождал представитель ресторанной службы безопасности, похожий на оживший башенный кран.

– Добрый вечер, Константин Валерьевич!.. ох!.. А что случилось, Константин Валерьевич?!.. фффух!..

Костя широким жестом продемонстрировал свою машину, рыжий пуховик, который возился на асфальте, словно перевернутый жук, и свирепо спросил:

– Ну и какого черта?!

Швейцар, мгновенно разобравшийся в ситуации, запричитал:

– Так уже выбили разрешение, через два месяца парковку сделают!

– И что – мне от этого сейчас полегчать должно, что ли?! – Костя сплюнул, обошел пытающуюся встать женщину и направился к лестнице. – Не дай бог что еще с машиной сегодня случится...

– Мы приглядим за машиной, Константин Валерьевич! Не беспокойтесь, Константин Валерьевич! Все будет в порядке, Константин Валерьевич!

– Все уже не в порядке! – грохнул Костя, вступая в ресторанные двери.

В холле Ангелина вертелась перед огромным зеркалом, ища возможные изъяны в своем безупречном облике. Костя отдал пальто гардеробщику, который, подперши голову кулаком, хмуро смотрел в экран крошечного телевизора, тоже подошел к зеркалу и чуть пригладил на висках свои густые темные волосы, как и у отца пробитые ранней легкой сединой. Вначале его это приводило в раздражение – не больно-то здорово в столь молодом возрасте уже смахивать мастью на миттельшнауцера, но краской для волос Денисов так и не воспользовался, быстро убедившись, что не стал меньше нравиться женщинам. Седина добавляла импозантности его всегда безукоризненно элегантному внешнему виду, при этом удивительным образом не накидывая годов, выглядел он по-прежнему гораздо моложе своих тридцати шести, и Костя, ощущая, как недавнее бешенство постепенно сходит на нет, легко улыбнулся зеркальному двойнику, чьи глаза, серые с голубой искрой, смотрели уже почти спокойно. Поправил светлый воротник темно-голубой рубашки и чуть подтянул узел серебристо-белого с тройными серыми полосками галстука от Salvatore Ferragamo. Галстуки были Костиной слабостью, он покупал их постоянно и привозил из всех стран, где доводилось побывать, предпочитая, впрочем, конечно же, итальянские ручной работы. Для галстуков у него было несколько отдельных шкафов. И еще один шкаф для галстуков подарочных, выкидывать которые было неудобно, а носить – невозможно, ибо дарители галстуков, как правило, в галстуках ничего не смыслили. Например, Ангелина на день рождения преподнесла ему ярко-зеленый галстук, разрисованный согнутыми ногами в кроссовках и половинках спортивных трусов. Ей он показался оригинальным, у Кости же вызывал отвращение – галстук производил впечатление футбольного поля, по которому сошедший с ума после проигрыша своей команды тренер разбросал оторванные конечности футболистов. Дарио Ардженте мог бы снять отдельный фильм по мотивам этого галстука.

Еще раз пригладив волосы, Костя, подтолкнул жену, увлеченную таким же самолюбованием, в нужном направлении. В его памяти всплыл распухший нос с родимым пятнышком на кончике, и он невольно скрежетнул зубами. Надо было, все-таки, вмазать этой бабе как следует, чтобы в следующий раз была поосторожней! Он машинально тряхнул пальцами, которыми сжимал рыжий пуховик, точно на них осталась липкая грязь, после чего для душевного успокоения возложил их на изящное плечо жены, обтянутое бархатистой тканью. Ангелина кокетливо улыбнулась ему, разумеется, приняв этот жест за проявление чувств.

Дура.

* * *

-...ну так вот, я даю через весь город чуть ли не под двести, а в результате этот придурок выходит ко мне в семейных трусах – он, оказывается, вообще про все, на фиг, забыл!

За столом раздался дружный хохот. Денисов смеялся больше из вежливости, Витькина история была довольно глупой, но он старался, чтобы его смех звучал искренне. Витька Павличенко являлся сыном бывшего мэра, ныне заслуженного бизнесмена, которому принадлежала треть города, и был весьма полезен, особенно когда возникала необходимость прикупить или арендовать недвижимость в выгодном месте. Поэтому Костя дружил с Витькой, смеялся Витькиным шуткам и улыбался его жене Эльке, злобной тощей стерве, которую ему с первых же дней знакомства хотелось утопить в море. Элька испытывала к нему аналогичные чувства, и когда они озарялись взаимными улыбками, Денисову чудился в воздухе металлический скрежет. С остальными было попроще – жена Павлика, Оксана, была слишком флегматична, чтобы испытывать чувства к кому-либо, а Наташа, постоянная пассия денисовского двоюродного брата Борьки, Косте симпатизировала и иногда спала с ним, если Борька напивался или был занят чем-то еще. При этом Наташа гордо носила звание Гелькиной лучшей подружки. Бабы!

– Как там со зданием дела? – спросил Костя, гася окурок в пепельнице и не замечая подмасленного взгляда жены, улыбавшейся ему сквозь бокал мартини.

– Да нормально все, – отозвался Витька, старательно жуя. – Последние калеки выехали, мы уже переделку начали. Так что двадцать квадратов на втором этаже, прошу – пользуйтесь за ваши деньги.

– Мы договаривались сорок на первом, – Денисов чуть дернул бровями.

– Костян, не борзей! Двадцать, второй этаж, центр – отличное предложение! Первый этаж уже весь расписан...

– Да, гастроном, аптека, ювелирный, – ловко перехватила разговор Элька, глядя на Денисова с откровенным злорадством. – Многим людям тяжело подниматься по лестницам, поэтому предметы первой необходимости должны быть на первом этаже, а уж...

– С каких это пор побрякушки стали предметом первой необходимости?! – фыркнул Костя.

– Ну не скажи! – промурлыкала Ангелина и рассеянно стряхнула сигаретный пепел в тарелку Оксаны, за что получила ленивый тычок в бок. – Вот я видела в "Адаманте" один гарнитурчик...

– Геля, выпей-ка еще бокальчик.

– Хорошо.

– Мы на первый этаж договаривались, Вить. Тащить все...

– Не, не, – Витька замотал головой. – Кость, правда ничего не получится. Ты ж понимаешь, не только я тут решаю. Батя...

– Ладно, но хоть сорок квадратов давай! Как я все тренажеры на двадцати размещу?!

– У Вити сейчас и так забот хватает, ему не до твоих тренажеров, уж поверь, – Эля погладила мужа по руке и послала ему мягкую улыбку заботливой, благочестивой супруги. – Костик, может, вы потом про дела, а? Нельзя хоть раз просто посидеть, отдохнуть?

Шею ей свернуть, что ли?

– Да, нам это вообще неинтересно, – поддержала ее Оксана, сонно разглядывая свои ногти.

И этой тоже!

– Мне нужно прогуляться! – Ангелина поставил бокал на столешницу с такой силой, что у него чуть не отвалилась ножка. – Кто со мной?

Боря поднял руку, получил от подруги подзатыльник и руку опустил, ухмыляясь. Оксана встала, ладошкой поймав почти вырвавшийся изо рта зевок – после восьми вечера ее всегда начинало клонить в сон.

– Да все пойдем, девочки, пусть пока обсуждают свои глупости – посмотри на них, им же прямо не терпится!

– Я не пойду! – сказала Эля так поспешно, словно опасалась, что в ее отсутствие кто-то, вероятней всего Костя, схватит Витьку в охапку и удерет вместе с ним в неизвестном направлении.

– Ну что ты потом – одна пойдешь?!

– Чай удобства не в темном лесу находятся, – заметил Паша. Наташа посмотрела на него уничижающим взглядом, после чего почти силком вытащила Эльку из-за стола. Та скривила губы в денисовский адрес и неохотно ушла, постоянно оглядываясь.

– Так что там за красненькую машинку моя у тебя в салоне углядела? – недовольно спросил Костя, едва стол оказался вне досягаемости дамских ушей. Паша закурил и осклабился:

– "Ягуарчик" приглянулся твоей Гелечке.

– А не пошла бы моя Гелечка на хрен с такими запросами! – буркнул Костя.

– Да я и не продал бы, – заверил Паша и прижал руки к груди. – Вот тебе бы, в личное пользование, пожалуйста, по оптовой цене, а ей – нет, уж извини. Даже не "ягуар". Даже хоть "Таврию". Я люблю машины. Мне нравится, когда на них ездят. Но мне не нравится, когда их превращают в яичницу ни за что! Кость, нельзя твою бабу за руль пускать!

– Да и я и не собираюсь.

– Ну и... – Паша, прищурившись, наклонился. – У-у-у! Знакомый взгляд! Покинул нас Амур пламеннокрылый?! Да полно, прилетал ли он вообще?!

– Ты предупреждай, когда начинаешь своим филолологическим образованием в нос тыкать, – пробормотал Боря, проливая коньяк мимо рюмки. – Я пугаюсь каждый раз!

– Борь, для того, чтобы книжки читать, не обязательно быть филолологом, и уж тем более филологом, – Костя отнял у него бутылку, наполнил рюмку, после чего плеснул и себе. – Ты б тоже как-нибудь попробовал. Вдруг понравится?

– Просто умничать не надо тут, – Боря погрозил своей рюмке указательным пальцем, потом наклонился и улыбнулся, глядя, как за стеклом колышется шелковистая жидкость. – Я понять не могу – чего ты на них женишься все время? По какой причине?

– По той же причине, по которой не держу свои машины на улице, – Костя взглянул на часы.

– Ну, не знаю. Вон, моя... никаких окольцовок, а уж три года при мне – и никуда не денется, если... – Боря залпом выпил коньяк, – если я не захочу ее куда-нибудь деть.

Костя зацепил краем взгляда тонкую улыбку Паши, который, как всегда, был в курсе всех дел, неопределенно пожал плечами и резким движением перебросил коньяк из рюмки в рот. Витька удивленно поднял брови.

– Ты ж за рулем.

– Ничего, выветрится, – Костя поставил рюмку, и в этот момент его телефон тихонько, деликатно брякнул в кармане. Он вытащил его, взглянул на дисплей и, сделав извиняющийся жест, встал и быстро вышел в холл, где гардеробщик все так же угрюмо смотрел в экран телевизора, по которому теперь шла реклама.

– Ну и как дела у самой красивой девушки в городе?

– Костик, он уехал, – шепнула трубка. – Но я не знаю... мне через три часа нужно быть у свекрови!

– Ну и будешь ты у свекрови, не переживай. Сейчас приеду.

– Ой, Кость, я не знаю... А ты где?

– Неважно. Сказал же – сейчас приеду.

– Только машину во дворе не ставь. Давай быстрее. Все, я тебя жду.

– Все, я к тебе мчусь! Без меня не начинай.

– Скажешь тоже! – игриво хихикнула трубка. Денисов спрятал телефон, бросил косой взгляд на гардеробщика и вернулся в зал. Женская половина компании уже сидела на своих местах, и Элька, увидев Костю, тотчас прижалась к мужу, хозяйским жестом положив руку ему на плечо, и ее черные глаза беспокойно забегали в глазницах, точно маленькие злые зверьки. Витька что-то успокаивающе забормотал, и Косте стало смешно. Вместе с тем он опять разозлился. Нестыковка с помещением – это все, конечно, Элькина работа. Витьке что-то нашептала, свекру что-то намутила – она это умеет. И что ему теперь эти двадцать метров – от силы половину ассортимента разместить?! Витька, конечно, тряпка! Но и папаша его в Эльке души не чает. Змея!

– Геля, мне нужно уехать на пару часов, – Костя сгреб со стола сигареты и зажигалку. – Вы ведь еще пока сидите?

– Как?! – встрепенулась Ангелина, чуть не уронив бокал. – Куда?!

– По делам. С поставщиком одним нестыковки. Ну вы, если что, Гельку домой забросите?

– Да без проблем, – Паша посмотрел на него прищуренными смеющимися глазами. – Хотя, может мы еще будем тут дооолго сидеть. Боря, правда, к тому времени будет уже лежать.

– Да пошел ты!.. – пробормотал Боря, пытаясь вилкой поймать на тарелке юркую оливку.

– Какие это, интересно, могут быть дела ночью? – Эля с переигранным удивлением посмотрела на Ангелину. – Бросать жену в ресторане...

– Вот вы, девочки, думаете все из воздуха берется? – Паша постучал зажигалкой по Гелиному бокалу, отвлекая ее внимание от Эльки. – Гелечка, зайка, машинки и гарнитурчики появляются именно потому, что некоторые дела происходят и ночью.

– Думаешь, я совсем дура?! – возмутилась Ангелина. – А гарнитурчик в "Адаманте" просто суперский... Масечка, а что ж мне тут одной делать?!

– Ну, мартини-то в ресторане еще не закончился, – Костя наклонился над женой, ловко увернулся от подставленных губ и чмокнул Гелю в подбородок. – Я постараюсь не задерживаться, детка, не скучай. На всякий случай всем пока!

Не сдержавшись, он подмигнул Эльке, которая немедленно закатила глаза, развернулся и покинул ресторан на большой скорости, не забыв, впрочем, еще раз оглядеть себя в зеркале.

Снег уже валил вовсю, и улицу, невзирая на шумную трассу, затопила мягкая, густая, свойственная лишь снежной погоде тишь. Костя смахнул снег с капота, горестно оглядел вмятину, которая за время его отсутствия, разумеется, никуда не делась, и кивнул стоявшему рядом швейцару с зонтиком, похожему на огромный заснеженный гриб.

– Все в порядке, Константин Валерьевич, – заверил гриб. – Ничего не случилось, Константин Валерьевич. Всегда рады вас видеть, Константин Валерьевич!

– Не знаю, не знаю... – Денисов проигнорировал заученно скользнувшую ему навстречу раскрытую ладонь и постучал пальцем по вмятине. – Вот тут все ваши сегодняшние чаевые, понял?!

Гриб, испустив печальный вздох, обратившийся в пар, поплыл вверх по заснеженным ступеням. Костя, чертыхнувшись, повалился в салон, завел двигатель и включил музыку, выведя ее на такую громкость, что с ближайших деревьев посыпались снежные хлопья. Музыка набросилась на зимнюю тишину и проглотила ее без остатка, заполнив собой все вокруг. С пару минут он сидел, невидящими глазами глядя в лобовое стекло сквозь мелькающие узкие ладони дворников и пропуская сквозь себя накрепко слитый с мелодией голос, выплескивающийся на него из динамиков – чистая, мощная вещь, уносящая куда-то далеко, прочь от машины, от заснеженной улицы, от слов и обещаний – от всего, и вместе с тем набрасывающая на сердце странную, глухую тоску по чему-то, чего до сих пор так и не появилось. Но что это? Все есть. Правда все.

"Wir war'n geboren um zu leben...", – плыло по салону.

Мы рождены, чтобы жить...

На самом деле это была лишь часть строчки, полностью фраза приобретала несколько другой смысл, но Косте нравилась именно эта часть, именно на этом языке, слитая именно с этой музыкой. Мы рождены, чтобы жить... Рожденный, чтобы жить. Но он и живет, разве нет? Живет и берет от жизни все, до чего только может дотянуться. Разве не в этом смысл? Жить надо сейчас, жить надо так, чтоб в пламя, в пепел... потому что потом ничего не будет. Да потом и не надо ничего.

Ладно, Денисов, хорош философствовать, тебя такая девочка ждет! Рита-Риточка, шикарная брюнетка, инструктор по йоге, гибкая, горячая, а у тебя всего три часа, а ехать, между прочим, на другой конец города, аж к новостройкам у парка Свободы. А Геля... да, с Гелей он, надо признать, действительно промахнулся, прямо какая-то гипертрофированная кукла оказалась! Тут уж не интеллект бабочки – тут его вообще нет.

"Ауди" ловко влилась в вечерний поток машин и с минут шесть вела себя самым законопослушным образом – дороги успело неплохо занести, а колеса автомобилей размололи снег в скользкую жижу. Но потом Костя потерял терпение, и жемчужная красотка принялась злодействовать, беззастенчиво подрезая другие машины и проскакивая светофоры. Негодующих гудков он не слышал – слышал только музыку и улыбался. Ему не было дела до тех, других, в машинах, на тротуарах, они были призраками, тенями, пылью. Рожденный, чтобы жить. Да, черт возьми! Стаи снежинок разбивались о лобовое стекло, и дворники суетливо смахивали хрупкие искрящиеся останки. Город летел навстречу, раскрывался как бутон ночного цветка, и время настойчиво билось в часах и в нетерпеливом сердце, напоминая, что его все меньше и меньше, и уходило послевкусие коньяка, тая, как тает след от дыхания на зеркале.

"Ауди" обогнула балку, чуть визгнув шинами на повороте, и Костя слегка сбросил скорость. Дорога здесь шла под легким уклоном, прямая, как стрела почти до самого парка, и уже виднелась вдали громада свежепостроенного жилого массива. Асфальтовое покрытие было новым, поток машин поредел, и в иную погоду Денисов без опаски погнал бы "Ауди" на полной, но сегодня решил не рисковать и замедлил машину еще чуток. Одной вмятины вполне достаточно.

Вот чертова корова!..

Вжжжих!

Что-то ослепительно-красное с ревом метнулось к нему слева, и Костя, ойкнув, машинально вывернул руль, отчего "Ауди" едва не выпрыгнула на тротуар. На левое крыло с хлюпаньем шмякнулась отменная порция грязи, и чуть не проскрежетавшая по борту "ауди" машина, издевательски бибикнув, вышла из виража, почти впритирочку разошлась со встречным микроавтобусом и припустила дальше по дороге, таща за собой шлейф грязных брызг.

– Ах ты ж, сука! – выдохнул Костя, выравнивая машину и яростно вытирая ладонью левую щеку, на которую попало несколько капель. Он прибавил скорости, и через полминуты нагнал хулиганистый автомобиль, который наоборот сбросил скорость, словно для того, чтобы Денисов мог вволю на него налюбоваться. Полюбоваться и впрямь было на что, несмотря на обильные грязные разводы. "Мазератти Гран Туризмо", яркий, как огонь, великолепно сложенный дорожный хищник. Явно кто-то залетный – в городе ни у кого таких машин нет.

Стекло с пассажирской стороны обидчика скользнуло вниз, и, узрев обратившиеся на него лица пассажира и водителя, Денисов взбесился еще больше. Сопляки – двадцати еще нет! Машина, конечно же, папочкина, сами, скорее всего, накуренные и...

Из приоткрытого окна вылетела банка из-под энергетика и ударилась о дверцу "Ауди", после чего "Мазератти" снова бибикнул и в несколько секунд ушел далеко вперед, распугивая машины и редких пешеходов.

– Ну, тварь! – в бешенстве выкрикнул Костя, ударив ладонями по рулю, и "Ауди", взвыв, ринулась вперед на предельной скорости, и город слился за окном во что-то неразборчивое – снег, фонари, деревья, кляксы испуганных лиц. Он не видел ничего из этого – видел только юркое красное пятно впереди. Гоняться с "Мазератти" было бессмысленно – денисовский внедорожник ощутимо уступал ему по скорости, да еще и на хорошей дороге, пусть и идущей под уклон, но Костя уже об этом не думал. Томящаяся в ожидании инструкторша по йоге, скучающая в ресторане жена, вечерние планы – все исчезло, весь мир сжался до летящей впереди машины. "Ауди" яростно ревела, словно раненный лев, пытающийся добраться до обидчика, и снежная ночь в ужасе разбегалась во все стороны.

А потом лев споткнулся.

Костя услышал громкий хлопок, в следующее мгновение машину подбросило, и она косо кувыркнулась вокруг своей оси, проскрежетав передним бампером по асфальту, задним бампером отшвырнула в сторону не успевший увернуться встречный "Фиат" и порхнула с дороги с легкостью отброшенного спичечного коробка. Что-то тупо ударило в висок, на лицо брызнуло горячим, и Костя, уже открывая рот для крика и щурясь сквозь заливавшую глаза кровь, вдруг увидел какого-то человека.

Он видел его долю секунды.

Может, и того меньше.

Человек был рядом, на пассажирском сиденье – наполовину сползши с него, он одной рукой вцепился в руль, а другой тянулся к денисовской голове, силясь то ли пригнуть ее, то ли оторвать напрочь. Он смотрел куда-то влево и что-то зло кричал, и из этого крика потрясенное сознание Денисова приняло только одно слово:

–...сука!..

"Ауди" снова перевернулась в воздухе, и теперь уже Костя не видел ни человека, ни дороги, ни снега – ничего, только летящий слева прямо на него огромный бетонный столб – и теперь он стал всем миром, он стал всей жизнью, а потом он стал ничем.

Боли он не ощутил, не успел толком ощутить и ужаса – только оставшуюся от погони ярость, угасшую вместе с сознанием так же стремительно, как гаснет пламя брошенной в порыв ветра спички.

* * *

Он на чем-то лежал.

Это было первым, что Костя осознал, еще не открывая глаз. Он на чем-то лежал, и это что-то было очень странным. Оно не было ни твердым, ни мягким, ни ровным, ни угловатым, ни теплым, ни холодным. Оно было нереально, абсолютно, беспредельно никаким.

Потом он осознал, что лежит лицом вверх.

Это уже было неплохо.

Вопрос в том, где он лежит? В останках своей машины? Или уже в больнице? Судя по тому, что Костя видел в последние секунды сознания, вряд ли он отделался парой синяков. Но, поскольку он лежит лицом вверх и осознает это, а так же кто он такой и что с ним было, значит, голова не пострадала, и он не останется идиотом до конца своих дней.

Костя застонал, хотя никакой боли он не ощущал. Скорее всего, он сделал это от бессильной ярости и от жалости к разбитой машине и к самому себе.

Мгновением позже он понял, что не ощущает не только боли. Он не ощущал ни тепла, ни холода, не ощущал запахов, словно его поместили в герметичный кокон. Денисов шевельнул губами – рот был сухим, но это не доставило ему никакого дискомфорта. Пить не хотелось. Есть тоже.

А еще мгновение спустя Костя испугался уже по-настоящему, поняв, что и дышать ему тоже не хочется. Он попытался набрать в легкие воздуха, но ничего не почувствовал. Удушья не было, значит, наверное, он дышит? Почему же он ничего не ощущает? Может, он на аппарате?

Выяснить это можно было только одним способом. Костя осторожно приоткрыл глаза и увидел над собой низкий потолок с пятнами отвалившейся штукатурки. Точно над ним висела покосившаяся люстра с густым желтовато-коричневым налетом на шестигранных хрустальных подвесках, говорившим о том, что хозяин люстры много и усердно курит. Люстру оформляли длинные нити паутины, которые, как и сами подвески, были густо припудрены пылью. Три лампочки, впрочем, светили довольно ярко, причем прямо Косте в глаза, но отчего-то это ему совершенно не мешало. Он попытался повернуть голову, чтобы рассмотреть что-нибудь еще, но в этот момент над ним вдруг всплыла жизнерадостная мужская физиономия, полностью заслоняя собой весь мир. Физиономия была Денисову совершенно незнакома. Обрамленная короткой бородой пепельного цвета с аккуратно прокрашенными темно-синими прядями физиономия улыбалась во весь рот и Косте сразу же отчаянно не понравилась.

– Ну, – приветливо сказала физиономия, – поздравляю!

Костя слабо шевельнул губами.

– С чем?

– С Новым Годом! – съюморила физиономия и чуть отодвинулась. – Может вы, это, как бы встанете? Или будете ждать, пока вас подметут?

Хозяин физиономии явно нарывался.

– Ты врач? – Костя решил сразу прояснить этот вопрос, прежде чем приложить весельчака как следует. Ибо врачей лучше не бить – избитые врачи очень плохо выполняют свои обязанности.

– Хм, – синебородый поджал губы. – Чем это, интересно, я похож на врача? Знаете, это раздражает. Почему-то семьдесят процентов новичков, несмотря на оповещение, всегда принимает меня за врача. Хотя о том, за кого принимает меня оставшиеся тридцать процентов, мне вообще говорить неохота.

– Ну, раз ты не врач, – со зловещей мягкостью произнес Костя, – то я сейчас встану.

Он чуть приподнялся, опираясь ладонями на что-то, что по-прежнему никак не определялось. Тело не слушалось, казалось каким-то чужим, вялым, ватным, словно затекла каждая мышца, и сесть Денисову удалось только с четвертой попытки. Услужливо протянутую руку синебородого он проигнорировал.

– Ну, – сказал не-врач, отступая, – уже хорошо. Но не могли б вы пошустрее, Константин Валерьевич? Я – человек занятой, мне некогда тут с вами рассиживать.

Костя озадаченно огляделся. Он сидел посередине небольшой комнаты, на полу, застеленном потертым темно-голубым паласом. Старый раздвижной диван с выцветшей обивкой и выглядывающей в прореху на уголке блестящей пружиной. Мебельная стенка советского образца годов семидесятых, лишившаяся большей части украшающей ее деревянных завитушек, пыльная и унылая, дверца одного из шкафов, незакрытая и перекошенная, держится только на одной петле. Два кресла того же возраста. Журнальный столик с ворохом газет, парой книжек, пепельницей, почему-то заполненной сигаретами, а не окурками, и бокалом, наполовину наполненным густой бордовой жидкостью. Пианино светлого дерева – единственная сияющая чистотой и ухоженностью часть обстановки. На тумбочке-кубике – работающий телевизор с выключенным звуком – импортный, но выглядящий тоже очень старым. Большая черно-белая фотография пожилого человека на стене с трубкой в зубах и смешинками в прищуренных глазах, представляющимся жестом подносившего руку к полям коричневой шляпы. Напольный вентилятор в углу, пушистый от пыли. Отслаивающиеся от стен отвратительные обои, разрисованные блеклыми хризантемами. Чуть приоткрытые серо-синие шторы, зелень какого-то растения, стоящего на подоконнике, а над зеленью – густая заоконная тьма. Неправдоподобно полное отсутствие запахов. Все.

Убого до невозможности.

И посреди всей этой убогости он, Константин Валерьевич Денисов, представитель, владелец и совладелец, сидит на жутком ковровом покрытии, которое не пылесосили, наверное, года два – на покрытии, которого он почему-то не ощущает. И сидит он на нем, между прочим, в первозданно голом виде. Утешает только то, что этот первозданно голый вид не носит на себе никаких видимых повреждений. Живо вспомнив летящий прямо на него бетонный столб, кровь на лице, Костя попытался свое лицо ощупать, но тут же испуганно отдернул руки. Он почувствовал, как к щекам что-то прикоснулось, но это не было его руками. Он почувствовал, как его руки к чему-то прикоснулись, но это не было его лицом. Ни тепла, ни упругости кожи – ничего. Только лишь сопротивление воздуха. Он дотронулся до чего-то, и до него дотронулось что-то. И то, и другое казалось абсолютно неживым. Более того, несмотря на сопротивление воздуха, оно казалось абсолютно нематериальным. Повреждение нервной системы. Потеря чувствительности, потеря обоняния. Докатался!

– Да все у вас там в порядке, Константин Валерьевич, – скучающе сказал синебородый. – Существуют определенные эстетические нормы, нам ведь не нужно, чтобы вы перепугали своих коллег? Впрочем, ваш наставник все вам объяснит, это не входит в мои обязанности.

– Коллеги?! Наставник?! – Костя вскочил, его ноги тут же подогнулись, и синебородый услужливо поддержал его за плечо. Его прикосновения он тоже не почувствовал – опять простое сопротивление воздуха, которое, однако, не дало ему упасть. Денисов отдернулся и остался стоять, шатаясь, как пьяный, и автоматически прикрываясь руками. – Где моя одежда?!

– Это вас сейчас меньше всего должно волновать, – собеседник ухмыльнулся. На нем самом одежды было более чем достаточно – черные брюки, черный же френч, наглухо застегнутый, блестящие черные остроносые туфли, украшенные пряжками с синими розочками, а поверх френча зачем-то – распахнутый шелковый черно-синий халат с развевающимися рукавами, тоже разрисованный синими розочками, придающий и без того пухлой фигуре своего хозяина еще больший объем. В одной руке у синебородого был пузатый кожаный саквояжик с золотистыми вставками. В другой – какие-то бумаги, и едва денисовский взгляд до них добрался, человек тут же помахал бумагами перед лицом Кости, улыбаясь так сладко, словно те представляли для Денисова невероятную ценность. – Ай-яй-яй, Константин Валерьевич! Гонки с двумя малолетними идиотами, на скользкой дороге, ночью... Вроде бы взрослый человек.

– Ты кто такой?! – прорычал Костя, чуть втягивая голову в плечи.

– Апостол Петр, – синебородый хмыкнул. – Шучу. Дед Мороз. Опять шучу.