Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

Но при чем здесь дорога?

А ведь это Надя тоже знает.

Интересно, знают ли об этом мать и дед? Вряд ли.

Наташа взглянула на часы, потом решительно вышла из павильона, заперла дверь и направилась к телефонным автоматам. На улице уже темнело, но прохожих было много, и Наташа, придерживая загипсованную руку, которая и без того была подвязана тонким шарфом, лавировала среди идущих людей, словно корабль среди рифов, стараясь никого не задеть. Добравшись до телефонной будки, она нырнула внутрь и около минуты стояла, прижавшись лбом к холодному железу телефона и пытаясь отдышаться. Сердце колотилось как бешеное, и его стук отдавался в ушах грохотом – ей казалось, что этот грохот слышат все вокруг и все на нее оглядываются. Как хорошо, что уже стемнело, и никто не сможет ее разглядеть.

Ей следовало показать картины Лактионову сразу, как он об этом попросил. Возможно, тогда бы он остался жив. Ведь именно об этом он хотел ей рассказать.

Именно поэтому он умер.

Поэтому его убили.

Дорога… Тогда должна быть какая-то связь между дорогой и Неволиным, а, соответственно, между дорогой и Наташей. Дороге не нравится Наташа.

Или она боится ее?

…уже давно я намного сильнее, но ты можешь все испортить, все испортить…

Что испортить? Как?

Узор сплелся, но множество нитей осталось лежать в беспорядке, и она не знала, что с ними делать. Яркая, ясная логическая полянка закончилась, и Наташа снова оказалась в хаотической чаще вопросов и обрывков сведений. Дорога. Бред. Кусок асфальта не чувствует. Кусок асфальта не может бояться. Не может убивать. И ненавидеть тоже не может.

Падающий столб, искрящие обрывки проводов… Пятно крови… Грузовик под ярким солнцем и грузовик во тьме с потушеными фарами… Виктория Семеновна… тяжелый взгляд, упершийся в затылок…

Кто управлял «омегой»?

От короткого замыкания чето мнится мне, не бывает такого…

Он к тому времени давно умер!

… все началось, когда на дорогу вышла ты…

– Девушка, вы звоните или что?!

Вздрогнув, она ответила, не повернув головы:

– Да, звоню, звоню!

– Правда?! А мне показалось, что вы там уж спать пристроились.

Не ответив, Наташа облизнула губы, достала кошелек, открыла его, прижав к груди, достала две монеты, опустила их в щель телефона и начала негнущимся указательным пальцем набирать номер.

Раздались короткие гудки. Наташа нажала на рычаг и набрала номер снова. На этот раз трубка отозвалась длинными гудками. Около двух минут Наташа вслушивалась в тягучие равнодушные звуки, потом набрала номер Надиной работы. Там ответили сразу:

– Ну, чего теперь?!

Наташа крепче сжала трубку.

– Здравствуйте, извините, а Щербакова уже ушла?

– Щербакова… – задумчиво протянул голос, – а-а, Надька что ли?! Так давно уже.

– Извините пожалуйста, если она вдруг появится, передайте, чтоб позвонила Наташе, Чистовой Наташе.

– Наташа? – голос оживился, и в нем появилась нотка узнавания. – Это Сергеич.

– Привет, Сергеич! Так ты передашь?

– Ну. Ежели буду в состоянии, – сообщил Сергеич и отключился.

– Черт, Надька, где же тебя носит?!! – пробормотала Наташа и вышла из будки.

До закрытия оставалось полчаса. Кое-как она промаялась двадцать минут, обслуживая покупателей с плохо скрываемым раздражением, но в двадцать один пятьдесят все-таки не выдержала (катитесь-ка вы, Виктор Николаевич и Таня в обнимку с Колюней!) и закрыла павильон, выставив двух недовольных клиентов.

На улице уже совсем стемнело. Еле-еле шла Наташа среди ярко освещенных пятиэтажек – даже пол-рабочего дня было серьезным испытанием: снова разболелась спина, руку тянуло в гипсовых оковах, а по вискам словно кто-то весело барабанил пальцами в железных перчатках. Несколько раз она останавливалась отдохнуть, но лучше от этого не становилось. Ей казалось, что она никогда не доберется до своей квартиры.

Но вот, слава богу, и дом показался!

Сбоку раздался пронзительный визг тормозов, и Наташа лениво повернула голову. С ярко освещенного полотна трассы на сквозную дорогу выскочила, тревожно сияя огнями, машина «скорой помощи», ее занесло, мотнуло туда-сюда, и она исчезла за противоположным домом. Несколькими секундами позже снова донесся визг тормозов – «скорая» остановилась где-то недалеко от дома, на дороге.

Но на дорогу не выходят подъезды окружающих ее домов.

У Наташи тревожно сжалось сердце, и она пошла быстрее. Пересекла двор и резко остановилась, словно с размаху налетела на невидимую стену.

Фонари вдоль дороги так и не горели, но сейчас это было и ни к чему. Все пространство под платанами было залито ярким светом фар стоявших на дороге нескольких машин, в том числе и милицейской, тут же застыла и «скорая», продолжая рычать двигателем. Вдоль обочины толпились люди, возбужденно переговариваясь.

Одну из машин, развернутую под острым углом к обочине, Наташа узнала сразу – это была Пашкина «копейка» с распахнутыми передними дверцами.

Наташа побежала.

Она не стала выискивать свободное от людей местечко, а врезалась в толпу с размаху, больно стукнувшись о чью-то спину. Раздался возмущенный окрик, перед ее глазами на мгновение мелькнула дорога, косо стоящая посередине старая белая «тойота» с густой паутиной трещин на лобовом стекле и темными брызгами на капоте, мелькнули люди в белом, склонившиеся над чем-то, лежащим на асфальте. Потом она услышала голос, показавшийся ей смутно знакомым. Голос крикнул: «Не пускайте ее!», Наташу толкнули назад, кто-то схватил ее за здоровую руку, дернул, она повернулась и увидела мужа.

– Н-не… туда… – выдавил он из себя и отступил назад в тень, потянув ее за собой. Наташа автоматически шагнула следом, не сводя с него остановившегося взгляда.

Даже полумрак не мог спрятать мертвенно-бледного лица Паши и переполненных ужасом глаз. Его нижняя челюсть, прыгала, точно он беззвучно давился, а на лбу набухала громадная шишка. Рука, которой он держал Наташу, дрожала, и пальцы все сильнее и сильнее сдавливали ее запястье. Паша походил на перепуганное до смерти привидение, и его вид был настолько ошеломляюще страшен, что Наташа отшатнулась, но его пальцы сжались еще крепче и не пустили ее.

– Что?.. – спросила Наташа одними губами, чувствуя как у нее подкашиваются ноги и грудь наливается холодом. – Кто там?

– Они… еще не говорят… ничего не разобрать…я…

– Кто там?!! – закричала она ему в лицо, брызгая слюной, и рванула руку к себе. – Пусти!!!

Паша качнулся вперед и застонал. Наташа никогда не слышала, чтобы он издавал подобные звуки, и это подтверждало то, что случилось что-то страшное.

– Она выскочила! – пробормотал он, продолжая мять ее запястье. – Я не хотел сюда ехать… а она выскочила… я видел, как ее… ее…

Наташа вырвала руку и повернулась. Часть людей теперь смотрела на нее, и она увидела знакомые лица соседей, на которых было сочувствие, ужас, любопытство и что-то еще, как будто они знали что-то особенное. Наташа медленно пошла вперед, и люди, перешептываясь, расступились перед ней.

С асфальта как раз поднимали изломанное человеческое тело с безжизненно повисшими руками, и на мгновение Наташе показалось, что это и не человек вовсе, это не может быть человеком – страшная, испачканная в чем-то темно-красном кукла с длинными слипшимися волосами, с кровавой маской вместо лица, на которой поблескивают блестки прилипшего стеклянного крошева, грязное, порванное в нескольких местах платье, распахнутое на груди, заляпанный красными брызгами белый кружевной лифчик, на том месте, где должен быть рот, вздуваются темные блестящие пузыри… на запястье одной из болтающихся кукольных рук – часы с большим овальным циферблатом…часы…

…как тебе часики, а? круто? Славик осчатливил…

Откуда у ЭТОГО Надькины часы? Это же Надькины часы! Славка привез их из…

Понимание обрушилось на нее, словно гигантский водяной вал, погребло под собой, отняло воздух, отняло все мысли и вонзило зубы глубоко в сердце. Наташа кинулась вперед и почти коснулась болтающейся безжизненно руки, когда кто-то в темном преградил ей дорогу, поймал и начал настойчиво отодвигать назад, а она колотила его здоровой рукой и что-то кричала, сама не понимая что кричит. Лицо одного из санитаров повернулось к ней и сказало – голос прозвучал словно откуда-то издалека:

– Блин, да уберите ее отсюда! Уберите! Родственница?! Уберите – не хватало еще одну забирать!

– Она живая! – громко крикнул кто-то ей в ухо. – Отойдите, не мешайте! Вы родственница?! Сестра?!

Неопределенно мотая головой, Наташа позволила отвести себя в сторону – слово «живая» слегка отрезвило ее, заставив замолчать, но и совершенно лишило сил. Тело казалось каким-то мягким, желеобразным, словно из него вытащили все кости. Она ничего не понимала. Она совершенно ничего не понимала. Она знала только одно – там Надя, и Надю уносят.

– Постойте тут, ладно? Я сейчас подойду.

Сообразив наконец, что это милиционер, Наташа пробормотала, безуспешно пытаясь придать голосу твердость:

– Можно и мне поехать?

– Я узнаю.

Он ушел, и Наташа почти сразу услышала раздраженный и усталый голос, который произнес громко:

– Ты чего, мужик?! Куда мне ее пихать?! Мы и так с двух адресов! Клиентов полный чемодан! Э! Все, закрывайте! Леха, документы ее перекинь! Пусть в хирургию подъезжают, скажи ей! За водилой из «тойоты» приглядите – за ним уже другие приедут – нам некуда!

Громко хлопнули дверцы, «скорая» тронулась с места, свернула на объездную дорогу и умчалась. Наташа осталась стоять, глядя ей вслед. Ее окружили соседи, что-то говорили ей, даже кричали, но она не слышала ни слова. Мир, в котором она находилась сейчас, был пуст – ни соседей, ни дороги, ни платанов – она видела только тонкую руку, украшенную нелепым красным липким узором и золотистый овал часового циферблата, на котором стрелки, несмотря ни на что, продолжали неутомимо отсчитывать время.

* * *

Медленно-медленно Наташа положила телефонную трубку, опустилась на банкетку и закрыла глаза ладонью. Слез не было – не было совершенно, но ей вдруг отчего-то захотелось спрятаться в своих ладонях, чувствовать веками тепло своих пальцев и не видеть ничего вокруг.

Все было плохо, все сводило с ума, но самым ужасным испытанием был только что состоявшийся разговор с Надиной матерью. Сообщать кому-то, что с его близким случилось несчастье – миссия всегда обреченная на боль, а если этот человек при этом еще твой друг, то больней вдвойне.

Едва трубка коснулась рычага, как Наташа тут же забыла все, что только что сказала. Боль осталась, но слова исчезли – она только знала, что Надины родители уже едут в больницу. Сейчас туда поедет и она.

Наташа прошла в комнату и начала рывками стягивать с себя платье. Материал трещал, рвались нитки, но она, не обращая внимания, все дергала и дергала, закусив верхнюю губу и сузив глаза.

Паша, сидевший на диване, свесив руки, встал и неуверенно подошел к ней.

– Давай помогу.

– Уйди! – бросила Наташа, отвернулась и, продолжая действовать одной рукой, таки сняла платье и швырнула его на пол. Потом подошла к шкафу и достала брюки. Села в кресло и начала одеваться.

– Куда ты? Сейчас тебя туда никто не пустит!

Наташа резко подняла голову и сказала:

– Я слышала, что ты рассказал ментам: ты ее подвез, потом вы поссорились, она выскочила из машины и тут ее сбило. Они тебе, может, и поверили, только не думай, что я на это купилась! Зачем ты там остановился?

Паша молча смотрел на нее сверху вниз. Уголок его рта начал подергиваться, что бывало, когда он очень нервничал. Он поднял руку, потом опустил ее, попятился и сел на диван. Его лицо стало непроницаемым.

– Что значит «зачем»? Просто поболтать. Что такого?

Наташа смотрела на него несколько минут, потом ее глаза расширились, она уронила брюки, опустила голову и прижала ладонь ко лбу. Все Надины недомолвки, все странные высказывания о вмешательстве в чужую жизнь и реакция на вчерашний разговор теперь были ей понятны, и Наташе хотелось выть от безысходности и собственной слепоты.

– Какая же я дура! – глухо сказала она, глядя в пол. – Давно это продолжается?

Наташа услышала, как скрипнул диван, а потом Паша ответил:

– Ну… года полтора. Я собирался тебе рассказать…

– Не говори ерунды! – отозвалась Наташа безучастно. – И не напускай на себя страдальческий вид. Я виновата не меньше тебя. Мне следовало сообразить, в чем дело, и уйти от тебя к чертовой матери гораздо раньше, а не разлагаться тут, в ТВОЕМ доме! – она подняла брюки, посмотрела на часы и снова начала одеваться. – Вот она, значит, все-таки, твоя вечерняя работа, вот почему…

– Все это было несерьезно – так, баловство одно – ну, с кем не бывает, Наташ…

– Мне наплевать, что это было, Паш. Черт, узнай я это месяц назад, такой бы скандал, наверное, устроила, ревела бы белугой, мебелью кидалась. Но сейчас мне действительно наплевать! Я хочу только знать – что случилось на дороге?

– Слушай, если б ты видела… если б… ты же не знаешь ничего! Ты не знаешь, как это было! Я…

– Да, да, – нетерпеливо проговорила Наташа. – Понимаю. Что случилось на дороге?! Говори быстрей, мне нужно ехать! Что там случилось?! Что вы вообще там делали. Не лучшее место для увеселений – в аккурат напротив родимого дома! Ты что – с ума сошел?! Или обнаглел вконец?!

Пашина рука потянулась к веревочке-выключателю стоявшего рядом с диваном торшера и дернула ее вниз с легким щелчком, и снова дернула, и снова, перемещая Пашу то в круг яркого света, то в полумрак. Часть ужаса от происшедшего исчезла из его глаз, уступив место раздражению и легкому смущению.

– Никогда мы там раньше не останавливались – что я – дурак?! – сказал он. – А сегодня Надька попросила.

– Надька тебя об этом попросила?! – переспросила Наташа, не веря своим ушам. – Она тебя попросила остановиться на этой дороге?! Ничего не понимаю! Зачем?! Почему на этой дороге?!

– Откуда я знаю! – щелчок – и свет снова погас. – Попросила и все. Я не хотел, конечно… но она… Сказала, что вблизи от дома опасно, а опасность ее возбуждает… Слушай, она все-таки стервозная баба, твоя Надька, но я… Слушай, я… ну, виноват, да… но я… Ну, все гуляют… не обходится без этого… ну, ты пойми, я же не каменный! Ну, сделал глупость, ну что?! – Паша встал и начал нервно ходить по комнате. – Ну, хочешь – ударь меня! Может успокоишься тогда. Ну я уже собирался с ней развязаться, но она сегодня настояла… в последний раз… Ну все закончиться было должно сегодня! Ну, пойми ты! Натаха! Я же от тебя никуда!

– Ну, остановились вы на дороге и что? – нетерпеливо спросила Наташа. – Что было потом?

Паша повернулся к ней. На его лице были изумление и негодование.

– Ты что, ничего не слышала?! Тебе что, абсолютно все равно, что твоя лепшая подружка твоего мужа тра…

– Что произошло, когда вы остановились?! – перебила его Наташа, повысив голос. – Мне сейчас нет дела до ваших постельных забав! Что произошло?!

Паша снова плюхнулся на диван и начал тереть виски ладонями.

– Не знаю, что ты там себе накрутила, но я не виноват! Она просто взяла и выскочила на дорогу!

– Врешь! – сказала Наташа тихо. – Расскажи, что случилось! Не тяни, Паша! У меня мало времени! Что-то было…странное?

Паша вскинул на нее глаза, и она увидела в них страх.

– Откуда ты знаешь?!

– Что было, Паша?

– Ну… – он помялся, – знаешь, я сегодня не пил… но это самое… я не знаю… бред какой-то! Я до сих пор не пойму – то ли в машине кто поковырялся… хотя, конечно…

Он прикоснулся к громадной шишке на лбу и поморщился.

– Господи, вспомнить жутко!

– Что-то случилось с машиной?

– Мы остановились, я тачку заглушил… ну и… это самое… ну, понимаешь, да? Ну… я сказал, что ненадолго… Надька еще сказала: «Да, да, ненадолго… мы сразу поймем, когда все». Че она имела в виду, а?

– Не знаю, тебе видней.

– Ну а потом… ну, мы… а потом вдруг двигатель завелся… сам завелся, понимаешь… я к ключу и не прикасался! Шиза какая-то! Я ж ключ не трогал, а тачка раз и покатила вперед! Сама, прикинь! Как в кино, знаешь?! Ну, я, конечно, на измену подсел, ногой в тормоз, за руль – ни в какую – мертво! Я думаю: ни хрена себе – замкнуло что ли?!! Только, какое это на хрен замыкание, когда еще и руль через пальцы проворачивается сам по себе, и нас на встречную несет?!! А с того конца уже чьи-то фары прутся на дикой скорости – точно на нас! И не сворачивает, гад, а ведь должен был видеть, что мы едем – фары-то у меня горят! Ну, думаю…

Паша мотнул головой и ударил себя кулаком по колену.

– Натаха, ну не понимаю я ничего! Я же не лох какой-нибудь, свою тачку наизусть знаю, но я ничего не понял! Так же не бывает! Мистика какая-то! Тачка в порядке была! Я утром проверю, конечно, но… Может у меня глюки были, а?! Может, не так все было, а я просто вырубился?! Может, я какую заразу подцепил или траванулся?!

Наташа покачала головой и произнесла срывающимся голосом:

– Пашка, Пашка, если б все действительно было так, как бы это было здорово! Ты мне скажи, что Надька делала, когда вас понесло на другую сторону? Она что-нибудь сказала?

– Ты знаешь, да, теперь я вспомнил, потому что ни к месту это было совсем… Она вначале сказала: «Вот сука, обхитрила!» Но, Натаха… там никого не было! – Паша вскочил, подошел к ней, наклонился, и над Наташе нависло его блестящее от пота лицо. Он тяжело и хрипло дышал, словно заядлый курильщик, пробежавший стометровку. – Там же никого не было! Никого, понимаешь?!! О ком она говорила?!

Не дождавшись ответа, он опустился на палас и прижался мокрой щекой к ее голому колену.

– А потом… тачка метрах в двух была… а Надька вдруг как завопит: «Я здесь!»… и вот тут-то она из машины и сиганула… а тачка эта тут же повернула, как специально, и за ней… – он повернул голову и уткнулся в Наташино колено лбом. – Натаха, как она ее ударила… как ударила… как она кричала… я не могу… всю жизнь сниться будет… не могу…

Наташа машинально опустила руку и начала гладить его по взъерошенным волосам, неотрывно глядя на противоположную стену комнаты и не видя ее.

– Хуже всего… когда Надька выскочила, тачка-то моя заглохла… встала, как мертвая… вот меня и приложило тогда… Если бы Надька осталась… ничего бы не случилось… я не успел ее поймать…я бы не успел… она так неожиданно выскочила…Е-мое, ну какого хрена она выскочила… прямо под колеса… наверное, спастись пыталась… если б я успел… но я же не знал, Натаха, понимаешь, откуда я мог знать?!

– Перестань, ты ни в чем не виноват, – произнесла Наташа медленно, продолжая гладить его волосы. Паша поднял голову, удивленный звучащей в ее голосе странной отчужденной лаской, смешанной с горечью и болью. – Только… дурак ты, Паша. Она тебе жизнь спасла, а ты этого даже не понял.

– Чего?! – изумленно спросил Паша.

Конечно, было глупо говорить ему это. Паша не поймет, потому что ничего не знает. В сущности, он не виноват в том, что случилось. И откуда ему было знать, для кого предназначались Надины слова. Да, там никого не было. Но ее услышали. И тому, кто ее услышал, нужна была именно она. Не Паша. Поэтому как только Надя покинула машину, к Паше потеряли всякий интерес. Потому что Надя знала.

Но почему Надя заставила его поехать именно на дорогу? Она явно хотела, чтобы Наташа их застукала – это понятно теперь. То, что видишь своими глазами, производит больший эффект, чем просто слова. Скандал, хлопанье дверьми и – прощай Паша! А сама Наташа свободна как ветер. И теперь работает без помех. Надя знала ее и понимала, что такой измены она не простит. Как все придумано, а! Она не смогла повлиять на Наташу сама, поэтому забрала того, кто ей мешал, и совместила приятное с полезным, переступив через моральные принципы ради цели, которую считала благородной.

Очарование власти.

Никто не имеет права быть богом.

Но почему вдруг такая спешка? Почему именно сейчас? И почему на этом ужасном месте?

Напротив дома?

Что-то во всем этом не вязалось. Надя посчитала, что на дороге ей ни-что не угрожает – в этом она ошиблась. Но ведь Надя должна была понимать, что после случая с Лактионовым Наташа близко не подойдет к дороге, даже если на ней будет стоять двадцать Пашкиных машин. По-чему же она заставила Пашу поехать на дорогу?

Непонятно.

Если хорошенько подумать, то виноваты были все трое. Каждый играл в свою особую игру фигурками, слепленными из эгоизма, каждый считал, что все делает правильно, но они ошиблись, игра оказалась общей, а игроков четверо, а не трое, и этот четвертый обыграл их всех. Раньше он уже забрал Лактионова, а теперь хочет забрать Надю. Даст бог, он ее не получит!

– Помоги мне одеться, – сказала Наташа, наклонилась и подняла брюки. Паша хмуро посмотрел на нее.

– Ты все-таки поедешь? Тебя не пустят.

– Значит, буду сидеть под дверьми, пока не пустят! Она выживет, Паша, я уверена, она должна выжить, и я не уеду оттуда, пока не буду знать точно, что она поправляется.

– Я поеду с тобой, – заявил он, помогая ей натянуть брюки.

– Нет. У тебя, Пашик, будут другие дела, – Наташа встала, подошла к шкафу и достала из ящика деревянную шкатулку, в которой хранились их сбережения. Вытащила большую часть денег, сложила купюры пополам и повернулась к мужу. – Ты, Паша, сейчас соберешь свои вещи, что тебе может понадобиться, и поедешь на недельку к своим родителям. Я же поживу тут одна. Пожалуйста, Паша, я тебя прошу не возражать мне, не возмущаться и ничего не спрашивать, а просто выполнить мою просьбу – после того, что случилось, я имею полное право чего-то требовать. Я не хочу устраивать скандалов – мне слишком плохо и у меня много дел.

Паша упер в нее тяжелый взгляд.

– Собираешься меня бросить?! Подумай, можно…

– Я ничего не собираюсь, – устало сказала Наташа и пошла к двери. – Я только прошу, чтобы ты на какое-то время уехал. Разбираться, кто кого бросит, будем потом.

Паша кинулся следом и схватил ее за руку.

– Ну ты вобще! Тебе что, действительно совершенно наплевать?! Ты себя так ведешь, словно я тебе не муж, а так, зашел спичек попросить! Я не дам тебе вот так все испортить! Я понимаю, в каком ты состоянии, но делай, пожалуйста, допуски! Это Надька тебе мозги затерла! Это она же нам все испортила! А ты ей помогла! Ты же ничего не видела за своими картинами, тебе по фигу было, что у меня творится! Всегда было по фигу! Иди, иди, но я никуда не поеду, а твою мазню всю повыкидываю к чертовой матери!

Он отпустил ее и размашисто зашагал по комнате, продолжая говорить, и слова звучали резко, отрывисто и обособленно, вонзаясь в воздух, словно разрывные пули:

– В квартире! Не повернуться! Кругом! Ящики! Твои! Краски! Бумага! На кисточки! Вечно! Наступаешь! Шагу! Ступить! Невозможно! Чтобы! Не! Влезть! Во! Что-то! У! Тебя! Совсем! Поехала! Крыша! На! Этой! Почве!

Наташа прислонилась плечом к косяку двери и смотрела на мужа с недоумением и разочарованием. До этой секунды ей казалось, что ей удастся расстаться с Пашей тихо, мирно, по-дружески легко, но теперь она поняла, что этого не будет. Устрой она скандал, и Паша первый бы его прекратил и все уладил миром, но она сделала по-другому, и безразличия он не стерпел.

– Прекрати, – тихо сказала она.

– Если! Бы! Хоть! Рисовала! Что-то! Нормальное! Вазочки! Цветочки! А то! Какие-то! Уроды! Каких-то! Алкашей!

Он схватил с этюдника картину, для которой позировал Толян, и остановился посреди комнаты, внимательно глядя на портрет. Он стоял так почти минуту, а его пальцы сжимали рисунок все крепче и крепче, точно погружаясь в него. Потом Паша легко, даже как-то грациозно развернулся, склонился и бережно поставил картину на пол, прислонив ее к сидению кресла, и прежде, чем Наташа сообразила, что он хочет сделать, со всей силы ударил по картине босой ногой, и тонкий оргалитный лист с треском переломился пополам.

Вскрикнув от неожиданности, Наташа отшатнулась назад. Половинки сломанной картины тихо сложились, словно прочитанная книга, и Наташе показалось, что в комнате на мгновение будто стало темнее, точно через нее пролетела чья-то торжествующая тень. Но наваждение почти сразу исчезло, и в комнате остался только Паша, который смотрел на испорченную картину с растерянностью и каким-то детским смущением.

– Извини, – пробормотал он, нагнулся и осторожно поднял неровные половинки. – Пожалуйста, Натах, я не знаю, что на меня нашло. Наверное, это из-за Надьки. Прости, я не хотел.

…если долго смотреть на них, можно почувствовать в себе что-то опасное, можно даже сделать что-то…

Не больше минуты.

Значит, я сильнее, чем он.

– Наташа, – сказал Паша и шагнул вперед. Половинки в его руках выглядели безжизненно и нелепо. Картина была мертва.

Пуста.

Наташа молча повернулась и вышла из квартиры, не закрыв за собой дверь.

* * *

К Наде ее пустили только поздним утром, после того, как от нее ушли родители, которых она и Слава с трудом уговорили поехать домой поспать, дав клятвенное заверение, что из больницы никуда не уйдут и в случае чего обязательно позвонят. После этого еще пришлось длительное время уламывать дежурную сестру с помощью денег (родителей Нади она пропустила без разговоров, так как Надин папа занимал немаленькую должность в правоохранительных органах и ради посещения блудной, давным-давно рассорившейся с ним дочери, был готов снести весь больничный комплекс), поскольку заходить в реанимацию, в принципе, было запрещено, но Слава к концу разговора начал махать такой солидной пачкой денег, что молоденькая сестра все же сдалась, сбегала на разведку, потом принесла два халата, приказав: «Туда и обратно!» К тому времени Наташа совершенно охрипла от бесчисленного множества выкуренных сигарет и по коридору ходила зигзагами, иногда слепо натыкаясь на стены, – давали знать о себе волнение, усталость и еще не окрепшее здоровье, и Слава, выглядевший немногим лучше, несколько раз почти выносил ее на улицу проветриться.

Наташа приехала в больницу второй – после Надиных родителей, Слава же приехал сразу за ней. Когда они встретились на лестнице, и он заговорил с ней, Наташа вначале не поняла, чего от нее хочет совершенно незнакомый человек и какое отношение он имеет к ее подруге, но, приглядевшись, узнала Славу и ужаснулась. В обыденности Слава был веселым парнем, не наделенным особой красотой, но этот недостаток с лихвой возмещало мощное обаяние, перед которым не мог устоять никто – Слава всегда казался Наташе похожим на электрическую лампочку, которая внешне сама по себе ничего особенного не представляет, но горящий в ней яркий и теплый свет совершенно это скрывает. На лестнице же Наташу окликнуло бледное невыразительное привидение, которое не имело со Славой ничего общего. Свет в лампе погас.

Когда Наташа вошла в палату, она не смотрела ни вперед, ни по сторонам – только под ноги, на старый розоватый линолеум, исчерченный следами кроватных колес – слишком свежо было в памяти недавнее жуткое кровавое видение, не имевшее ничего общего с ее веселой подругой, и поднять глаза ей было невыразимо страшно. В палате остро и пугающе пахло лекарствами и болью, и этот запах еще сильнее придавливал ее взгляд к полу. Наташа подошла к одному из стоявших возле высокой железной кровати стульев и села, по-прежнему глядя в пол.

– Наташа.

Незнакомый шепелявый голос, тихий, невесомый, похожий на шуршание сухих водорослей заставил ее вздрогнуть. Наверное, она не туда зашла. Это не голос Нади. У нее совсем другой голос, совершенно другой. Этот голос принадлежит какой-то старухе.

Наташин взгляд начал медленно-медленно карабкаться вверх – колесо, кроватная ножка, решетка-бортик, край сероватой застираной простыни с черной печатью, тонкая бледная рука поверх простыни (конечно, это не Надя – Надя летом успела вволю поваляться на пляже, у нее хороший загар)… Ее взгляд добрался до лица, и все слова, которые Наташа старательно обдумывала и копила в коридоре, превратились в короткий, какой-то квакающий вдох.

– Жуть, да? – прошелестел снизу тихий голос, и в нем послышалась улыбка. Наташа вздрогнула, когда разбитые губы Нади приоткрылись, показав страшную причину изменения ее голоса – неровные обломки и дыры на месте зубов. – Наклонись. Больно… говорить.

Наташа послушно подвинулась ближе к приподнятому спинкой реанимационной кровати бледносерому лицу, странно далекому и серьезному, словно Надя повзрослела на много десятков лет и знала такие вещи, которые Наташе, молодой и глупой девчонке, никак не понять. Ей хотелось заплакать, но не было ни единой слезы, ей хотелось сказать Наде что-нибудь хорошее, но не было ни единого подходящего слова. Вместо этого она попыталась взять себя в руки – нельзя, чтобы Надя видела, как она потрясена ее видом…и ведь это только лицо, она не видит то, что укрыто больничной простыней.

– Говорят… я… в критическом… состоянии… – каждое слово давалось Наде с огромным трудом, и на лице ее было такое выражение, словно с каждым произнесенным звуком от нее отрывали лоскут кожи. – Это как… хреново… или совсем хреново?

– После того, что ты сделала с той машиной, это нормально, – пробормотала Наташа, пытаясь улыбнуться. Надя закрыла глаза, потом по ее лицу пробежала легкая судорога.

– Тошнит, – прошептала она, и от уголка ее глаза к виску проползла слеза, соскользнула и впиталась в плоскую подушку. – Больно…

– Я сейчас позову… – Наташа вскочила, но Надя слабо качнула головой.

– Не нужно… это все время…теперь…сядь…

Наташа подчинилась, часто моргая и чувствуя в глазах какое-то жжение – то ли предвестник долгожданных слез, то ли следствие переутомления. Она переплела пальцы и уткнулась в них подбородком, чтобы Надя не видела, как дрожат ее губы.

– Теперь…я понимаю, ка…каково тебе… пришлось… как это… больно… хотела бы… я…вот куда… меня завело мое…я хотела…Паша…

Наташа наклонилась и осторожно прикоснулась к безвольно лежащей на простыне руке – так осторожно, словно та была из снега, а ее пальцы из раскаленного металла.

– Не надо, я все знаю про Пашу. Я все знаю – что, как и зачем.

Надя закрыла глаза.

– Прости…

– Перестань, – буркнула Наташа. – Мы об этом просто забудем, ладно? Ничего не было. Единственное, что сейчас важно, это хорошая погода в День города.

– День…города? – недоуменно переспросила Надя. Наташа кивнула, стараясь выглядеть бодрой и жизнерадостной. Насколько ей было известно, все больные в основном делились на две категории: одни любили, чтобы их все жалели, обливали слезами и кляли себя за то, что недоглядели, другие же предпочитали, чтобы с ними общались, как с абсолютно здоровыми людьми. Все то время, что Наташа знала подругу, она всегда считала, что та относится ко второй категории.

– День города. Через две с половиной недели. Теперь-то я, видишь ли, могу пойти. Даже обязана. Мы с тобой купим себе по воздушному шарику, будем гулять по бульварам, пить пиво, есть орехи, слушать музыку, танцевать на площади и цеплять самых симпатявых парней. Так что сроку тебе две с половиной недели.