Текст книги ""Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Мария Барышева

Вскрикнув, Рогнеда во второй раз обрушила на Святополка нож, угодив куда-то в спину. Княжич заверещал, словно раненое животное, и Звениславе захотелось зажмуриться и закрыть глаза руками. Но она лишь провела ладонью по лицу, стирая кровь, и продолжила смотреть и слушать.

Святополк умирал долго. И Рогнеде, и Желану пришлось ударить его еще несколько раз, пока он, наконец, не свалился лицом на землю и не затих.

В окутавшей их вечерней тишине долгое время не раздавалось ни звука. Они смотрели на мертвого княжича и друг на друга и не узнавали, словно видели впервые. Когда в стороне застонала Нежана, Звенислава словно очнулась от долгого сна. Она бросила на звук голоса и нашла валявшуюся в примятых кустах женщину. У нее была разбита голова, и по левому виску стекала тонкая струйка крови.

Тяжело опустившись рядом с ней на колени, Звенислава, наконец, зарыдала.

Рассвет после прошедшей безумной ночи застал их на берегу. Они забрали детей из оврага, в котором их оставила Звенислава, и все вместе кое-как доковыляли до места, где была привязана лодка. Они не сумели развести костер и потому грелись, завернувшись в теплую одежу, которую дальновидный дядька Крут велел взять им с собой.

За ними больше никто не пришел, за Святополком не последовал никто из его дружины, и это укрепило их робкую надежду, что княжича сумели прогнать из ладожского терема. Потому решили, что поутру попытаются вернуться в городище.

Но незадолго до восхода солнца, когда скорый рассвет уже раскрасил небо в нежные цвета, до них донеслись голоса. По имени звали Нежану и Звениславу, и один из голосов был женским.

– Это Чеслава! – счастливым шепотом прошептала княгиня. – Это Чеслава! Они живы! Живы!

Вскоре на противоположном берегу, где минувшим днем их настиг Святополк, показался конный отряд. Заметив лодку, они остановились, и нынче лошади нетерпеливо били копытами землю.

– Ярослав! Ярослав! – перебудив прильнувших к ней княжон, Звенислава поднялась на ноги. Завидевшие Будимира мальчишки едва не бросились в реку, и Нежана едва их удержала. Сама она стояла на ногах с трудом. Святополк отбросил ее на землю, и по несчастью она налетела затылком на торчащий из земли камень.

– Батюшка, батюшка! – детвора кричала хором, зовя обоих отцов разом.

Прильнувший спиной к лодке Желан пошевелился и запрокинул голову, силясь разглядеть, что творилось на том берегу. Рогнеда мазнула по нему блеклым, пустым взглядом и осталась сидеть на своем месте. Как же она устала…

Скинув броню, Ярослав и Будимир бросились в ледяную воду почти одновременно. Детвора завизжала от восторга, а Звенислава медленно осела на землю, держась руками за живот. Она думала, что после пережитого ночью, ее сердце разучилось болеть. Но нынче, когда она увидела мужа – живого и невредимого – то удивилась, как оно у нее не разорвалось на тысячу частей.

На том берегу Чеслава размахивала руками, приказывая что-то оставшимся кметям. Трое из них рванули в сторону ладожского терема – верно, за подмогой. Сама воительница в воду не полезла, но подошла к самой кромке и не отводила от княгини счастливого, сияющего взора.

Неведомо, как долго плыли мужчины. Время для Звениславы словно застыло. Не отрываясь, она смотрела на реку, наблюдая за водной гладью, до тех пор, пока Ярослав в одних портках да рубахе, босой, не показался на берегу. За ним следом вышел и Будимир, и дети облепили их со всех сторон.

У Звениславы не хватило сил даже одернуть девчонок. Намокнут ведь, едва согрелись ночью, дрожали да зубами стучали почти до самой зорьки. И встать у нее сил не хватило тоже. Ноги просто не шли. Вот она и сидела на берегу, и неотрывно смотрела в серые глаза мужа, пока тот обнимал льнувших к нему дочерей.

А потом она моргнула, и вот уже мокрый, холодный Ярослав прижимал к груди ее саму. Но Звениславе было тепло. Она расплакалась и не заметила этого, пока ледяные пальцы мужа не принялись стирать с ее щек слезы. Он смотрел на нее так внимательно, так пристально, словно хотел навсегда запечатлеть ее лицо в глубине своих зрачков. Словно не мог оторваться, не мог надышаться, словно думал, что она исчезнет, коли он отвернется.

И весь мир для Звениславы сжался до лица мужа. Она гладила его и чувствовала под своими ладонями повязки. Чувствовала его раны, видела проступившую на рубахе кровь, которую не вымыла даже река.

Он жив, жив, жив, жив, жив – стучало в ее сердце и висках.

– Касаточка моя, – шептал Ярослав, стискивая ее плечи. – Ласточка моя.

Княжий отрок IX

Когда впервые после ранения он открыл глаза, на мгновение помстилось, что разучился дышать. Это потом он уже уразумел, что боль в располосованной груди не давала толком ни воздуха в легкие набрать, ни выдохнуть. А тогда-то он шибко испужался. Хватал и хватал ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, а все никак не получалось. Тугая повязка крепко стягивала ребра, и Горазд едва мог шевелиться. Так и глядел на темное, безлунное небо у себя над головой и тихо-тихо дышал через нос. И казалось ему, что положил кто-то на грудь тяжеленный камень, и тот все давил да давил, впечатывал в землю.

Чуть погодя уже легче стало. Но страх этот с ним надолго остался.

И много седмиц спустя, бывало, что вскакивал посреди ночи в промокшей насквозь рубахе и хватался за грудь, уже давно поросшую тугими, выпуклыми шрамами. Мстилось, что задохнулся во сне. Что сызнова не мог ни пошевелиться, ни вдохнуть.

Но в тот, самый первый раз Горазд этого еще не знал. Потому и испугался, и начал ладонью по земле скрести. Кто-то из кметей его беспокойство заметил, кликнул лекаря. Без меры уставший мужчина пришел и, поглядев ему в глаза, велел спать. Горазд и сам не заметил, как мгновенно сомкнулись налившиеся непомерной тяжестью веки.

Он спал, и ему снился горящий терем. В груди разгоралось свое пламя, а Горазд во сне спасал князя от огненной деревянной подпоры. Потом на место князя пришла Чеслава и долго-долго смотрела на него своим единственным глазом. Он пытался ей в чем-то признаться, но воительница лишь печально качала головой.

Сызнова Горазд проснулся уже под утро. С сухим хрипом попросил воды, и незнакомые кмети подсобили ему напиться, придержали за голову.

– Князь – жив? – спросил он, глядя на них покрасневшими, воспаленными глазами.

– Какой? – хохотнул тот, что помладше. – Немало их тут нынче собралось.

– Ладожский…

– Жив-живехонек!

Горазда успокаивающе потрепали по плечу, растревожив раны под повязками, но он улыбнулся блаженной улыбкой и прикрыл глаза. Теперь-то можно было и помереть.

Когда он проснулся в третий раз, то сперва не поверил. Еще подивился: бывают же какие чудеса на свете, во сне еще один сон видит!

Но сидевшая подле него Чеслава оказалась самой что ни на есть настоящей. С перевязанной рукой и уставшим, осунувшимся лицом, она упиралась здоровым локтем в колени и гоняла во рту щепку, и искоса посматривала на мирно дремавшего кметя. Так и не скажешь со стороны, что ранен был. Крепкие отвары варил черноводский лекарь.

– Ты живая… – протянул Горазд, спросонья не сообразив, что воительница его услышит.

Она посмотрела на него обеспокоенно, походя приложила прохладную ладонь к горячему лбу. Потом поправила сползший на грудь плащ, которым он укрывался, подтянула его повыше, к шее.

– Тебе память отшибло? Головой ударился? – спросила требовательно, и Горазд, едва придя в себя, порадовался, что про румянец можно будет сказать, что он от ранения.

– Нет вроде. Не отшибло, – все таким же хриплым голосом прокаркал он.

Обеспокоенность Чеславы никуда не исчезла.

– Тогда дивишься чего? – продолжала она допытываться. – Али не помнишь, как беседы со мной вел?

Горазд не помнил. Разве ж говорил он с кем-то, когда тот хазарин его порубил?.. Он мыслил, ему все, что потом было, во сне привиделось.

– Водицы хочешь?

– Нет… расскажи, что… что приключилось, – слова давались ему с трудом. Горло изнутри обжигало всякий раз, как заговаривать пытался.

– Войско мы одолели, – Чеслава задумчиво смотрела вдаль прямо перед собой. – А об остальном тебе знать не надобно. Лекарь велел спать – вот и спи.

– Почем знаешь, что он велел? – уже в полудреме пробормотал Горазд.

Даже такой короткий разговор и впрямь из него все силы высосал, и он снова почувствовал жгучее желание закрыть глаза.

– Так все лекари велят, – ответ воительницы донесся до него словно из тумана – приглушенный и далекий, как и она сама.

Под вечер пришел к нему сотник Стемид. Горазд проспал ведь день, не почувствовал даже, как осматривал его лекарь, как заставил проглотить горький отвар и напоил потом прохладной водицей. Во сне было ему хорошо: ничего не болело, глотку не разъедал при каждом слове огонь.

Выглядел сотник Стемид так, что на погребальный костер краше кладут. Посмотрел на Горазда сверху вниз, а потом неловко, без прежней резвости опустился рядом с ним на одно колено и вложил в руку что-то прохладное, шершавое. Силился кметь смекнуть, да не вышло. Даже пальцы толком сжать не сумел, так, огладил слегка.

– Твоя доля в добыче. Князь велел отдать, – скупо пояснил Стемид улыбнулся. Раньше на щеке появлялась у него лукавая ямочка, нынче же одни жилы да кости там были. – Теперь точно помирать не смей.

– Откуда добыча? – Горазд попытался приподнять голову и поглядеть на мешок, в котором прощупывались монеты, но зародившаяся в груди боль тотчас откинула его назад, и еще долго он не мог отдышаться, и лежал, обливаясь холодным потом.

– Резвый какой, – со стариковским неодобрением пробурчал Стемид. – Становище хазар мы нашли. Неподалеку. Меньше дня пути.

– Как же вы поспели… – подивился Горазд.

– Ты ж какой день спишь уже, – сотник добродушно рассмеялся. – У лекаря одна радость, что хворый такой смирный попался. Сказано ему спать, он и спит.

– Так сколько ж прошло уже? – даже боль чуточку от любопытства притупилась.

– Третий день, как сеча закончилась, – сотник задумался о чем-то своем.

– А князь как?.. – и хоть помнил он слова Чеславы, а спрашивать о самом главном было боязно. – Все с ним ладно?

– Уж не переживай, – Стемид хмыкнул, но сразу же посерьезнел. – Мстиславич сказал, ты ему жизнь спас.

Горазд по макушку залился жарким, алым румянцем. Смущенно, насколько хватило сил, покачал головой. На сотника даже взглянуть не посмел, до того ему сделалось неловко. И чего князь выдумал… какой там спас! У доброго кметя князь один на один с полоумным хазарином и не оказался бы!

– Вовек тебе не забудем, – помедлив, Стемид нашел и похлопал его по руке поверх плаща.

Горазду хотелось задать ему еще с дюжину вопросов, но мысли у него все еще путались, и перед глазами все плыло. И Стемида он вроде видел, а вроде казалось, что сызнова спит, и все ему чудится. Потому, устало вздохнув, он прикрыл слезящиеся глаза и ничего больше не спросил.

Ему все казалось, что и Чеслава, и Стемид словно не говорили ему о чем-то важном. Коли одолели они хазарское войско в сече, то отчего же так хмуро глядели по сторонам воительница и сотник? Немало добрых кметей навечно осталось лежать в степи, то правда. Но мертвым – мертвое, а живым – живое. По павшим горевали, но и победу никогда не забывали славить. А нынче до Горазда не доносилось ни звука.

Кмети не пили заздравные чарки, не выкрикивали в необъятный простор княжеские имена, не гремели мечами о щиты. Не драли глотки, славя друг друга. Даже лошади, и те, казалось, ржали тише обычного. Эта повисшая вокруг тишина пугала, и, чем светлее становился у Горазда рассудок, тем чаще он об этом задумывался.

Что-то было не так. Да, хазарское войско они одолели, но особой радости ни князю, ни кметям это не принесло. На другой день после того, как Стемид отдал ему кожаную мошну, набитую богатствами, Горазд убедился, что не напрасно терзался сомнениями.

В стане поймали хазарскую девку, неведомо как оказавшуюся в Степи. Поймали, когда пыталась она зарезать князя. Курам на смех! Но девка, захлебываясь в своей ненависти, сжигаемая изнутри злобой, рассказала о том, чего никто из них не знал. Может, кто-то и догадывался, но верить не хотел. Слишком уж невероятно звучала правда. Слишком уж страшной она была.

Сам Горазд, вестимо, ничего не слыхал. К нему пришла Чеслава. Как оказалось – попрощаться. Она-то и поведала о том, что наговорила хазарская девка. И на одно короткое мгновение захотелось Горазду закрыть глаза и провалиться в спасительный сон, чтобы ничего не слышать и ни о чем не знать. Он струсил, когда воительница рассказала, что нашелся княжич Святополк, которого и след простыл после сечи.

Нашелся на стезе к ладожскому терему, в обход княжьего войска. Хазарская девка вопила, что вырежет княжич под корень весь род Ярослава и сожжет его городище точно так же, как русы разорили хазарское становище и убили достойных, храбрых мужей.

– Как она до князя добралась? – спросил он, когда Чеслава замолчала.

– Да никак, – воительница махнула рукой. – Перехватили ее дозорные еще на подходе. Она уж сама потом призналась, что замыслила князя убить.

– Умом она слабая, поди?

– Нет, – Чеслава грустно усмехнулась. – Не слабая. Убили у нее кого-то, вот и все.

Горазд толком не уразумел, о чем говорила воительница. Почти каждый потерял кого-то в сече: друга, брата, отца, сына, мужа, жениха… Но не всякий замыслит князя убить. Это надо разума лишиться, чтобы такое придумать.

– Мы отправимся с рассветом следом за Святополком. Наших раненых заберет черноводский князь.

Горазд пошевелился и попытался приподняться хотя бы на локтях, но сил ему не хватило. Думать про ладожский терем да про княжича было страшно. А про Ярослава Мстиславича – еще страшнее. Он и помыслить не мог, что на сердце у князя нынче творилось. Да и у всех остальных, у каждого кметя, который мыслил, что главного ворога они уже одолели, когда разбили хазарское войско. Нынче же выходило, что от чужих княжеств они хазар отбросили, а свое – не уберегли. И разоряет теперь Святополк их родные земли, сметает все на своем пути к ладожскому терему.

– Там воевода Крут… – Горазд и сам не заметил, как заговорил вслух. – Он оборонит.

Вздохнув, Чеслава кивнула. Ждала ее в тереме оставленная княгиня… совсем одна, без защиты, без верного человека рядом. Немудрено, что стреляла воительница по сторонам мрачным взглядом, да лицом почернела.

– Береги себя, – шепнул ей на прощание Горазд, смотря на ее повязки. Раздробленной рукой Чеслава шевелить не могла, но, верно, никому и в голову не пришло велеть ей остаться среди раненых.

С собой Ярослав забирал всех, кто мог держаться в седле. Он и сам на ногах неровно стоял, но себя-то князь никогда не жалел. Чтобы одолеть святополковскую дружину, ему понадобится каждый меч. Ведь княжича и его людей не рубили хазары. Не проливали они свою кровь в степи. Ушли они чистыми, свежими; едва ли с десяток наберется тех, кто в сече наравне с хазарами сражался, и все они нашли свою смерть на чужой земле.

Совсем тоскливо сделалось Горазду, когда увел Ярослав Мстиславич дружину в погоню за Святополком. Почти никого не осталось из кметей, с которыми он хорошо сошелся. Гридня Лутобора так и не сыскали. Дикие хазары могли и на куски его разрубить; так, что и родная мать не узнала бы покалеченное тело сына.

Чеслава рассказала, что и Храбр Турворович, и сын его Бажен сложили головы в хазарской степи, и лишь несколько кметей из дружины князя Некраса пережили сечу. Выходило, из-за княжича Святополка вырезали почти целый терем… И нынче он спешил добраться до Ладоги…

Через несколько дней после ухода Ярослава с дружиной из черноводского княжества добрались, наконец, повозки: забрать раненых, пополнить изрядно оскудевшие запасы еды и целебных снадобий. Горазд, провалявшийся на спине едва ли не две седмицы кряду, уже пытался потихонечку вставать, несмотря на жуткую боль в груди, сопровождавшую каждое его движение.

По дороге в сторону черноводского княжества ему рассказали, что хазарскую девку, вознамерившуюся убить Ярослава Мстиславича, не казнили, а вместе с ними везли в терем Буяна Твердиславича. Посулили она выдать место, где мог укрываться Багатур-тархан. Его-то, как и Святополка, во время сражения никто и не видал. И потом не сыскали, когда нашли и разорили хазарское становище.

Уже оказавшись в черноводском тереме, Горазд, как встал на ноги, сходил на пленницу поглядеть. Шибко любопытно ему было, что за девка была. Про нее разные слухи ползли. Кто-то из плененных хазар называл ее дочерью Багатур-тархана, кто-то – женой. Не то самого тархана, не то княжича Святополка… Такое в голове, конечно, не укладывалось. Как могла хазарская девка стать водимой руса, да еще и княжича?.. Про наложниц хазарских Горазд слыхал, а вот про жен – нет.

Девка ему не понравилась. Тощая, черноволосая, лицом острая, темная; глазища – тоже темные, жуткие. Черная душа, вестимо, у нее была, она-то и виднелась в ее очах. Ничего в ней не было красивого: волосы – жесткие, как солома; косы – мелкие, с мизинец толщиной. Ни подержаться толком, ни в ладони сжать. Все украшения свои девка давно растеряла, лишь несколько колокольчиков было вплетено в косы, да и они уже больше не звенели.

Один раз сходил посмотреть Горазд и зарекся больше на нее глазеть.

Оставшиеся ладожские кмети ждали из терема добрых вестей, но они все никак не приходили. На них уже поглядывали с противным сочувствием, за которым угадывалось любопытство, и Горазд старался пореже заговаривать с людьми. Всю душу ему истрепало затянувшееся ожидание, и впервые уразумел он, что чувствовали те, кто оставался в ладожском тереме, когда князь уводил войско в поход.

Как денно и нощно они прогоняли дурные мысли, а те возвращались в страшных снах. Как всматривались вдаль в тщетных попытках разглядеть гонца. Как вздрагивали от стука копыт и кидались к каждому всаднику, въезжавшему в ворота терема. Как считали тоскливые дни, не ведая, увидят ли они когда-нибудь еще тех, кого любили и ждали… Никогда прежде еще Горазд так часто не вспоминал мать. Нынче-то он понимал, как болело у нее сердце, всякий раз, как сын ступал за дверь родной избы.

Сердце болело и за князя, и за княгиню, и за Чеславу, и за дядьку Крута, и за мать с сестренками, и за каждого, кто жил в городище. Как они? Поспеет ли Ярослав Мстиславич? Не придется ли им бежать из разоренной земли, не сожгут ли их дома?..

Но однажды их тягостное ожидание закончилось. Черноводский князь, Буян Твердиславич, сам пришел в клеть, которую заняли ладожские кмети и передал им радостную весть от Ярослава Мстиславича. Что разгромил он дружину своего брата, и был убит княжич Святополк.

Давненько не испытывал Горазд такого ликования. Казалось ему, что теплое весеннее солнце, наконец, разогнало на небе тучи, и теперь все будет хорошо. Они вернутся в терем, он увидит мать и сестер, увидит Чеславу…

Для обратной дороги собрались они споро, за один день управились. Покинули гостеприимный терем черноводского князя на другой день, как узнали радостные вести. И до Ладоги добрались за седмицу. Ехали ведь налегке, да и дорога давно просохла под лучами весеннего солнца. Ничто не омрачало их путь, и Горазду казалось, что он одурел от счастья. Только и мыслил, как бы поскорее оказаться в ладожском тереме. Даже шрамы – и те стали меньше болеть. Чем меньше дней оставалось до Ладоги, тем реже стягивала боль его грудь.

Но вот когда ступили они на ладожские земли, то радость от возвращения домой потускнела. Жестоким, ураганным вихрем промчался по поселениям княжич Святополк – по тем, до которых смог дотянуться.

Видел Горазд на своем пути и пепелища, и пожарища, и покинутые избы, и черную, сожженную землю. Не вспаханными, не засеянными лежали огромные, бескрайние поля. Не были посажены ни рожь, ни овес, ни ячмень. Не посеяли девки лен. Трудной, голодной будет для Ладоги грядущая зима.

Вестимо, омрачились прежде радостные кмети. Никто из них не мог помыслить, что сотворит княжич такое с родной землей. С землей, которая помнила его отца. На которой он сам хотел когда-то княжить.

А в ладожском тереме поджидала их тем временем еще одна дурная весть.

______________________________________________________________

Вторая часть будет в воскресенье.

2

А в ладожском тереме поджидала их тем временем еще одна дурная весть.

* * *

Они как раз въезжали в ворота, когда мимо них верхом промчалась взволнованная Чеслава. Горазд ее такой никогда не видал и поначалу даже малость опешил. Он проводил воительницу долгим взглядом, а когда обернулся, то увидел, что на подворье промеж собой о чем-то беседуют три встревоженных женщины: в двух из них он узнал няньку княжон да жену воеводы Крута, а вот третью он никогда прежде в ладожском тереме не замечал.

Все двери и ставни в тереме были открыты нараспашку, и поначалу Горазд невольно улыбнулся. Понятно стало, почему Чеслава казалась такой взволнованной. Но когда он спешился на землю, то его радость малость поутихла. На подворье было так тихо… Чернавки молча сновали из терема в стоявшую неподалеку баню. Холопов и вовсе никого не было видно. Даже детские, и те куда-то попрятались, хотя обычно путались у взрослых под ногами да всем мешались.

Горазд сглотнул тяжелый комок. Терем глядел на него почерневшими, опаленными стенами. Неужто Святополк, не сумев захватить, велел поджечь?.. Хоть и прошло уже несколько седмиц со дня, когда отбили налет княжича, а все же на глаза постоянно попадались следы той битвы. Опаленные языками пламени бревна, выломанные двери, порубленные укрепления.

Не так Горазду мечталось вернуться домой. Рассеянно ведя лошадь под узды, он думал о том, что увидит в родной избе… И делалось ему страшно.

Он свернул в сторону конюшни и заметил вдалеке князя. И вроде тот просто стоял неподалеку от бани да смотрел на распахнутую дверь, но что-то в увиденном заставило Горазда сперва сбиться с шага, а после и вовсе замереть.

Поневоле вспомнил, с каким перекошенным лицом умчалась из терема Чеслава… Даже не остановилась, не замедлилась, когда поравнялась с вернувшимися кметями, а ведь не могла их не заметить. Стало быть, что-то не позволило воительнице и мгновения потерять, чтобы с ними словом перемолвиться.

– Эй! – Горазд вернулся к терему и выцепил одну из чернавок, спешащую куда-то с отрезами тканины. – Что приключилось здесь?

Девка обожгла его подозрительным взглядом, но присмирела, когда рассмотрела его воинский пояс и тяжелую, доверху набитую мошну.

– Княгине худо, – отозвалась коротко и, ловко выпутавшись из его хватки, заспешила дальше по своим нуждам.

Горазд в бабьих делах не смыслил почти ничего, хоть и был старшим братом для трех сестер. Но нынче нетрудно было уразуметь, что что-то недоброе случилось с княгиней, коли стоит на подворье такая суета. Он неловко потоптался на месте. Подойти к князю он не посмел, а больше знакомых лиц особо и не видел. Подивился еще про себя, где же дядька Крут. Жену-то его, Любаву Судиславну, он выходящей из бани видел, а вот самого воеводу нет.

«Может, ранен», – Горазд потер ладонью затылок и вздохнул.

Он мыслил, что сперва вместе со всеми вернется на подворье да увидит князя, а после уже можно будет и к матери с сестренками ехать. Но теперь как поступить, он не ведал.

– Малец, ты кто будешь?

Горазд не сразу уразумел, что незнакомый, здоровенный мужик, похожий на медведя, зовет его. Мальцом его в последний раз мать называла, когда он еще в одной рубашонке по избе бегал. Но, вестимо, эдакому здоровяку любой мальцом покажется. Горазд на рост никогда не жаловался, но мужчине, который шагал к нему от ворот, он едва доставал макушкой до плеча.

Он приосанился, выпрямил спину и положил одну ладонь на воинский пояс, слегка выставив вперед рукоять меча в ножнах.

– Княжий кметь я, – отозвался он сварливо. На незнакомца он смотрел исподлобья, стреляя в него подозрительным взглядом.

Он-то, Горазд, уж вторую зиму в дружине княжеской служит, а вот здоровяка на подворье ни разу не видал досель. Хотя был тот тоже воином. Горазд отметил и широкий пояс с мечом и кинжалом, и хромоту, и повязку, край которой виднелся из-под ворота рубахи на шее.

– Что-то прежде я тебя не видал, кметь, – незнакомец говорил с насмешкой, и это заставило Горазда огрызнуться.

– Я тебя тоже!

Хотя по зимам здоровяк был его старше, и следовало ему говорить с ним уважительнее.

– Меня Будимиром Крутичем кличут. Я в дружине у князя сотник.

Услыхав знакомое имя, Горазд поперхнулся.

– Ты дядьки Крута сын? – спросил и заметил, как тот помрачнел. – Не видать воеводу нигде… Он ранен?

– Батька уже с Богами.

Горазда словно со всей мочи ударили под дых. Он судорожно втянул носом воздух и часто-часто заморгал. Так и стоял, вылупившись, и смотрел на Будимира, осознавая услышанное. Выходило, что дядька Крут умер…

А вот взгляд Будимира потеплел.

– А сам-то ты кто?

– Меня Гораздом зовут. Я вторую зиму князю служу… сперва отроком, – отозвался он отстраненно. Мыслями он явно пребывал где-то далеко. – Дядьку Крута Святополк убил?

– Можно и так сказать, – Будимир невесело усмехнулся. – Ты вместе с ранеными вернулся из черноводского княжества?

– Да, – сделав над собой усилие, Горазд кивнул и посмотрел на сотника уже более осмысленно.

– Не серчай уж, что мальцом назвал. Я тебя никогда прежде не видал, а других-то кметей в лицо знаю. А то стоишь столбом посреди подворья, на князя все глазеешь…

– Я ему отроком служил, – Горазд вздохнул.

О многом хотелось спросить: и что стало со Святополком, и как умер дядька Крут, и откуда на Ладоге взялся сотник Будимир, о котором он никогда не слыхал…

– Что… что там? – задал он самый важный вопрос и повел головой в сторону бани.

Казалось, за все время, что прошло с момента, как он ступил на подворье, князь и с места не сдвинулся. Так и стоял в паре шагов от двери в баню и смотрел в одну точку.

– С дитем что-то, – нехотя отозвался Будимир. – Я в бабьих этих делах ни бельмеса не смыслю. Моя Нежка всегда быстро управлялась, ни разу не мучилась.

Горазд растерянно почесал пятерней затылок.

– Ты ступай домой, – сказал ему Будимир. – Князю ни до того нынче. Хотя он вас крепко ждал. Весть в черноводское княжество велел послать в тот же день, как дружину Святополка разбил.

Договорив, сотник ушел, и Горазд обернулся ему вслед. Со спины Будимир казался еще пуще похожим на медведя: широкие плечи, темные волосы, неспешная походка вразвалочку из-за хромоты.

Может, он был прав. Нечего Горазду нынче на подворье делать, а в избе его давно заждались мать с сестренками. Ничем он не подсобит князю, токмо будет болтаться без дела да по сторонам глазеть. А тут и без него полно досужих, любопытных зевак.

Махнув рукой, он развернулся и зашагал к воротам. Но ему пришлось посторониться, когда на подворье вернулась Чеслава. И не одна. Перед ней верхом сидела женщина, в которой Горазд с удивлением признал знахарку из терема князя Некраса. Минувшие седмицы не были к ней добры, и у женщины прибавилось морщин и седых волос. Но, спустившись на землю вперед Чеславы, она с резвостью зашагала, почти побежала в сторону бани.

Воительница посмотрела ей в спину, но последовать за ней не посмела. К рожанице подпускали лишь мужатых женщин, у которых были сыновья, да знахарок. Чеслава же в глазах Богов не была девкой, но и мужем тоже не была. Потому-то ей и стоило держаться от бани подальше. Чтобы еще пуще сумятицу не наводить. И так ведь нынче душа княгини металась.

– Горазд! – она самую малость повеселела, когда, наконец, увидела кметя. Хотела сама подойти к нему, но он поспел первым.

– Ты зачем ее привезла?! – тотчас набросился на нее Горазд, указав рукой на баню. – Она ж княгиню Мальфриду погубила, ее князь по всему княжеству разыскивал!

– Много ты понимаешь! – огрызнулась Чеслава, нахмурившись. – Князь приказал ее привести. А кто старое помянет… Что было, то быльем поросло!

– Да как же так, – изумленно выдохнул Горазд. – Через нее столько всего приключилось…

– То не нашего ума дело. Она сама в терем вернулась. Еще до того, как Святополк напал. И княгиня ее приветила! И потом стольких выходила… князю раны врачевала она, да и мою руку тоже…

И только тогда Горазд, наконец, заметил, что повязки с раздробленной руки уже сняли, но Чеслава ее берегла. К телу поближе прижимала и лошадью правила другой рукой.

Кметь остыл столь же быстро, как и вспыхнул. Устыдился, что на воительницу накинулся, словно она сама решала, кого к княгине допускать

Чеслава же, не глядя на него, повернулась и зашагала в сторону бани, и Горазд невольно пошел следом, позабыв, что намеревался уйти в избу, повидать своих.

Она остановилась на почтительном расстоянии, и они увидели, что князь и знахарка Зима о чем-то говорили промеж собой. А потом Ярослав низко ей поклонился, ладонью коснувшись земли. Никогда прежде Горазд не видал, чтобы князь так склонялся. Никогда и не перед кем. Стыд ожег ему лицо, и он опустил голову, словно мальчишка. Он знахарку лаял, а ей сам князь не чурался в ноги поклониться. Дурак, ох и дурак же он.

Горазд искоса поглядел на Чеславу: закусив губу, та смотрела прямо перед собой, и столько муки было в ее взгляде, в заломленных бровях, в нахмуренном лбе, что Горазд, даже не подумав, нашел ее ладонь своей рукой и слегка сжал. Чеслава едва почувствовала. И не осердилась, хотя еще совсем недавно на него гневалась. Но нынче мыслями и сердцем она была в бане, рядом с княгиней.

– Что там? – шепотом спросил Горазд, когда князь выпрямился, а знахарка скрылась в дверях.

– Коли б я что смыслила, – горькая улыбка коснулась губ Чеславы. – Мучается княгиня шибко, с ночи уже.

Оба невольно поглядели на небо, где солнце неумолимо ползло к закату, и его косые лучи золотили терем да двор.

– Ты-то ступай к своим, – Чеслава встрепенулась, словно очнулась после глубокого сна. – Ни ты, ни я тут не помощники.

– Да-а… – Горазд медленно кивнул. – Я тут сына дядьки Крута повстречал…

– Умер воевода, как князя увидал. До последнего терем держал, – в ее голосе прозвучали слезы, и Чеслава сердито мотнула головой. – Много всего произошло тут. Так просто и не расскажешь. Да и не нынче…

Разговаривая с Гораздом, она постоянно поглядывала тому за плечо, в сторону бани. Знахарка Зима, как вошла туда, так больше снаружи не показывались. И Любава Судиславна с третьей женщиной тоже давненько уже не выходили.

– Я мать с сестренками повидаю и разом вернусь, – торопливо пообещал Чеславе Горазд, и она кивнула, но он сомневался, услышала ли она его на самом деле.

Вопреки его тревогам, их избенка на самом отшибе оказалась нетронутой. То ли не дошло до нее святополковское войско, то ли побрезговали к такой развалюхе прикасаться. Оглаживая доверху набитую мошну, Горазд представлял, как вскорости перевезет мать и сестер в избу побольше да покрепче. И утварь на торгу купит, и ткань, и украшения, и меховые шкуры, о которых Ладка каждый день болтала.