Текст книги "Блаженны алчущие (СИ)"

Автор книги: Агнесса Шизоид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 76 (всего у книги 76 страниц)

Он замолчал, и Кевин решил ему помочь. – Ее отправили на костер? – спросил напрямик.

– Нет, нет, – с кривой улыбкой продолжил Велин. – Ведь это было бы жестоко, а грешникам, которые во всем чистосердечно раскаялись, и тем очистились, полагалась легкая смерть. Поэтому их милосердно закапывали живьем в землю, не тронув, как говорили, ни волоса на их голове. Мне подобная смерть не кажется милосердием, но так ее называет Святое Пастырство, а кто я такой, чтобы спорить с праведниками?..

– Да уж, – Так вот почему Велин такой кособокий и переломанный. – Пожалуй, у вас хватает причин, чтобы не любить андаргийцев. Над вами они неплохо постарались.

– Ну, мне-то повезло – немногим удалось вырваться от Овчарок живым. У меня остались глаза – хотя последние годы они начинают подводить, и рука, чтобы писать… Правда, операции проводить я больше не могу, но могу учить других. Про ноги и упоминать не стоит, я их и до пыток все больше отсиживал за книгами, а уж бегать не бегал, кажется, с тех пор, как был мальчишкой. Так что жаловаться не приходится. Про пытки мне даже уже кошмары давно не снятся. Но, знаете, – Что-то – не слезы – блеснуло в его сузившихся глазах. – Я часто просыпаюсь посреди ночи от того, что мне нечем дышать…

Ученый проковылял назад, к столу. – Думаю, теперь вас не удивит, если я скажу, что принимаю все происходящее близко к сердцу. Уезжайте спокойно, мы непременно остановим андаргийцев. Любой ценой.

Вскоре Кевин ушел, с головой, распухшей от цифр, значков и странных загадок, которые на улице, при свете дня, показались чистым бредом.

Ну что ж. В конце концов, это все уже не его проблема.

Правда, после рассказа Познающего Кевину даже захотелось остаться. Было бы недурно встретить андаргийцев в столице с мечом в руке, показать им, в последний раз, как умеют драться в Сюляпарре. Когда-то он именно так представлял себе день своей смерти. Рядом с Филипом и его семьей, на стенах города, в который враги вошли бы, но только через его труп.

Но решение принято – как и его отставка, а пояс оттягивает увесистый кошель, полученный от Роули. Куда большая сумма, чем то, что удалось бы выбить из старика до истории с Принцем Воров. Кэп так обрадовался, что избавляется от Кевина, что даже не стал торговаться.

В этом городе осталась всего пара незавершенных дел…

~*~*~*~

III.

17/11/665

Прежде чем войти в дом, Кевин постоял на пороге, мысленно готовясь. Он давно не бывал здесь – его визиты никому не приносили радости – и теперь заходить не хотелось. Ничего, стерпишь.

Темная скрипучая лестница не пахла мочой, из-за закрытых дверей не летела ругань и рев детей. Это место – тихий, респектабельный склеп – было куда приличнее, чем доходный дом его детства. И обходилось куда дороже.

Ему открыла служанка, немолодая, но еще крепкая женщина, которую Кевин нанял для ухода за матерью. Получив от гостя монету и разрешение отправиться на прогулку, служанка вся просияла, от восторга перестав даже, впервые за все их знакомство, посматривать на Кевина с опаской. Накинула шаль, вдела ноги в деревянные сабо и вылетела наружу со скоростью заключенного, чью камеру забыли запереть.

Кевин понимал ее слишком хорошо. Он едва успел войти, а ватная тишина уже забила уши воском, в легких застрял спертый воздух. Такая атмосфера бывает в домах, где идет прощание с покойником, и здесь тоже ощущалось незримое присутствие мертвеца – и не одного. Погибших надежд и ожиданий, умерщвленного будущего, горьких призраков давних ошибок.

Мать сидела в комнате у окна, за столиком, на который ложилась полоса бледного света. В той же позе, что в прошлый раз, словно и не пошевелилась с тех пор.

Он специально нашел для нее комнаты под самой крышей, чтобы можно было смотреть то в небо, то вниз, на улицу, где приманивала посетительниц лавка модистки. Но каждый раз, когда он навещал мать, ему казалось, что в светлом прямоугольнике окна она видит что-то свое – или не видит ничего. Как будто перед нею по-прежнему та глухая, с трещиной, стена.

Известие о том, что сын покидает отряд Ищеек и едет на восток, записываться в наемники, она восприняла спокойно. Да что там спокойно – головы не повернула, а на лице, таком худом, что под туго натянутой кожей как-то по макабрически четко проглядывал череп, не дрогнула даже жилка.

Кевин ожидал, что она будет хоть немного довольна. Мать всегда презирала его службу – работать шпионом, соглядатаем, возиться с отбросами общества, казалось ей самым позорным занятием для дворянина.

Он повторил, вдруг мать не расслышала, добавил: – Солдаты на границе с Влисом всегда нужны. Быть может, вы даже сможете говорить, что ваш сын погиб в бою.

Она поджала и без того бесплотные губы. – Ты думаешь, это сделает меня счастливой?

Ничто не сделает вас счастливой. Он не сказал этого вслух, и все же то была правда – он знал это, потому что был точно таким же, кровь от крови, кость от кости.

– Я оставлю вам денег, приличную сумму, – Он положил кошель рядом с ее сухой рукой, все свои сбережения, кроме того немногого, что требовалось на дорогу. – Должно хватить года на полтора скромной, бережливой жизни, если не больше. А поскольку вы всегда были более чем благоразумны…

Мать все так же молчала, и он продолжил: – Я начну посылать вам часть жалования при первой же возможности. А если мне не повезет, когда у вас кончатся деньги, попробуйте обратиться к Фрэнку Делиону. Он служит в отряде Ищеек, его ждет блестящая карьера, так что средства должны появиться. Уверен, он не позволит вам умереть с голоду. Вам записать его имя?

– Мне ничего не нужно. Я уже свое пожила.

Он знал, что она не рисуется и не давит на жалость, только не мать.

Она начала подниматься, опираясь о стол. Понадобилась пара мгновений, чтобы мать смогла разогнуться – видно, поясница снова беспокоила – но потом она встала прямо, как солдат на карауле. Прямоугольный подбородок, похожий на его собственный, упрямо застыл.

– У меня есть деньги, – Отвернувшись, она пошуршала юбками, и вскоре на столешницу с внушительным стуком упал еще один кошель. – Вот, забирай.

– Откуда это? – удивился он.

Мать пожала плечами – мол, глупый вопрос. – Накопила из того, что ты давал. Для тебя – мне уже незачем.

Она снова обратилась к окну, словно искала там что-то, какую-то мысль или подсказку. А потом прямо встретила взгляд Кевина. – Скорее всего, мы говорим в последний раз. И я считаю, что должна перед тобой извиниться.

– Не вижу, за что, – Ему совсем не хотелось ни сантиментов, ни трогательных прощаний – не то, чтобы его мать была на такое горазда.

– Я правда старалась… – Мать сделала небольшую паузу. Пальцы-когти царапали поверхность стола. Потом решительно продолжила: – Старалась воспитать тебя, как надо. Чтобы ты смог стать настоящим человеком, занять место в жизни, достойное твоих предков. Но, видно, что-то все же сделала не так.

– Понятно. А что тут еще можно было сказать?

– Должно быть, это вообще невозможно, женщине в одиночку вырастить мужчину так, чтобы из него вышел толк. Твоей вины тут нет. От отца тебе перешло мало хорошего, а остальное – на мне. – Она прижала костлявую руку к груди. – Я много думала. Теперь я все это ясно вижу.

– Не стоило и голову ломать, – сказал Кевин, когда смог собраться с мыслями. – Такой уж я уродился. И все тут.

– Ты – заботливый сын, – продолжила мать, пододвигая оба кошеля вперед. – Но я привыкла обходиться малым, а теперь уж мне и того не надо. Забери это, тебе пригодятся деньги на обмундирование и дорогу. Живи, как хочешь и знаешь, сын. Если тебе нужно мое благословение, оно у тебя есть.

– Что ж… Спасибо. Благодарю, – Он подошел ближе, нагнулся, чтобы поцеловать холодный лоб. Пальцы коснулись стола, но кошели он не взял. А потом развернулся и вышел.

Снова заныли ступени лестницы, словно он топал по чьим-то больным зубам. Дверь распахнулась под ударом ноги, и глаза, уже привыкшие к полумраку, резанул холодный свет дня.

Раздражение, которое Кевин почувствовал было наверху, улеглось почти сразу. Мать оставалась верна себе до конца, а это заслуживало уважения. Возможно, она и впрямь отчасти виновата в том, что из него вышло, но сейчас разбираться смысла не имело. В конце концов, она из последних сил старалась поступать так, как считала должным, – а многие ли имеют право это о себе сказать? Только не он.

Надо было торопиться. Предстоял еще один визит, а чем больше он сегодня пройдет засветло, тем лучше. Пришел его черед просить прощения.

~*~*~*~

IV.

Лужи на улице Трех Лилий подернулись ледком. Пока Кевин стоял у решетки в ожидании, он заметил, что дыхание вырывается из его рта белым паром – совсем как дым из многочисленных труб, которыми заросла высокая крыша особняка. Мороз в этом году пришел рано.

Привратник, в отличие от зимы, не торопился, но явился и он, в конце концов. Здоровый детина с мечом у пояса, выступавший теперь в этой роли, окинул посетителя суровым взглядом и, молча выслушав, отправился спрашивать разрешения у хозяйки.

Вскоре вернулся, так же молча мотнул головой, – следуй, мол, за мною, – а потом проводил Кевина внутрь особняка.

В скромной комнате с выбеленными стенами его ждала Гвен. Она была занята, купала в чане мальчишку – Кевин мог только предположить, что это младший из тех двоих, которых он притащил сюда в ту роковую ночь. Поди отличи одного щенка от другого, особенно, когда у мелюзги мокрые волосы, а по лицу стекает вода! То, что щенок начал хныкать, завидев Кевина, тоже ничего не доказывало – такой эффект Кевин оказывал на многих.

Гвен нагнулась и прошептала мальчишке что-то на ухо. Он сразу успокоился, доверчиво закрыв глаза и расслабив тощие плечики, хотя не похоже, чтобы процедура, которой он подвергался, ему особенно нравилась, – щенок то и дело морщил нос и корчил гримасы.

– Рада видеть вас на ногах, господин Грасс, – дружелюбно заметила Гвен. – Как ваши раны?

– Все в порядке. Благодарю, вы и ваши воспитанницы их очень хорошо перевязали.

Как неловко было ему сидеть, пока вокруг суетились бледная Гвен, которой стоило уже давно лежать в постели, и эти девочки, передававшие корпию, бинты, спирт и прочее, – такие деловые и серьезные, хотя младшей было не более десяти!.. Кевин даже не думал тогда, конечно, просить о помощи. Собирался оставить мальчишек в приюте, и сразу уйти. Но стоило на миг прислониться к стене, как Гвен заметила кровь, пропитавшую его одежду, и Кевина, так сказать, взяли в оборот.

Он долго набирался пороху, чтобы вернуться сюда. Казалось каким-то неправильным просто исчезнуть, даже не узнав, справилась ли Гвен с очередной проблемой, которую он привнес в ее жизнь.

– Я пришел узнать, удалось ли вам что-то придумать – ну, с ними.

– Да, я так и поняла. Как видите, мальчики пока здесь. Я думаю открыть еще один небольшой приют, для мальчишек, человек на десять, для этого мне не понадобится еще один особняк, – Она прикрыла уши щенка ладонями и добавила вполголоса: – Я много говорила с ними, и, кажется, они не совсем понимали, что происходило в их доме, слава Агнцу. Не осознавали, что едят, – Гвен продолжила расчесывать влажные волосы ребенка. – Что до Лори, то как бы мне ни было ее жаль, я не сочла себя вправе оставить ее рядом с другими девочками – думаю, вы понимаете. Домой мне ее взять не позволили бы – моя золовка сама подбирает прислугу. К счастью, нашелся добрый человек, который согласился приютить ее у себя. Не волнуйтесь, она в хороших руках.

– Я не волнуюсь об этой маленькой лгунье. Будь проклят день, когда я привел ее в этот дом.

– Ну, зачем же так! – смутилась Гвен. – Конечно, если бы кто-то из девочек пострадал, было бы ужасно. Но благодаря вашему другу все закончилось хорошо.

– Ну да, пострадали только вы. Боги, все, что мы делаем, разрушает вашу жизнь, – Кевин мотнул головой в бессильной ярости. Что Филип, что он сам – если бы Гвен не встретила хотя бы одного из них, насколько счастливее бы была!

– Вы о шраме… Шрам стягивал правую щеку Гвен, как последний росчерк в истории зла, что они с Филипом ей причинили. Словно весь тот урон, что раньше скрывался внутри, проступил в конце наружу багровой меткой. – Знаете, я даже немного горжусь им, – Она смущенно улыбнулась. – Как будто я побывала в сражении. Почти как вы. Конечно, он меня не красит. Большое утешение, что я никогда не была хороша собой, а значит, и портить особенно нечего. Мои девочки, кажется, расстроились больше меня. Плохо то, что эта история сильно напугала моего супруга. Он хотел запретить мне ходить сюда, так что пришлось еще выдержать битву – и не одну – с ним и его сестрой, – Гвен протянула руку. – Дайте мне, пожалуйста, полотенце.

– Что ж, он заботится о вас. Тут его можно понять, – проворчал Кевин.

Полотенце висело на стуле неподалеку. Когда Кевин выполнил эту несложную просьбу, Гвен, вытащив воспитанника из воды, укутала его и прижала к груди.

– О да, я причиняю ему сплошные волнения – моя золовка уверена, что я сведу его в могилу, – Мальчишка почти сразу заснул, уронив голову ей на плечо. – К тому же, теперь ему приходится объяснять торговым партнерам, почему у его жены шрам на лице, как у какого-то наемника.

Кевин переминался на месте, набираясь решимости. И почему ему проще сразиться с небольшим полком или монстром из ада? Слова казались бессмысленными, пустыми – но он должен их произнести.

– Я пришел еще и потому, что покидаю город. А перед этим хотел извиниться перед вами – за все. Толку от этого никакого, знаю.

Она удивилась. – Вам-то за что передо мной извиняться? Скорее, должно быть наоборот.

Ему не хотелось вываливать на нее всю грязную подноготную. Лучше уж ей считать себя игрушкой страсти, чем удобным орудием мести. – Уж поверьте, я сыграл в вашей жизни не лучшую роль. Ну, считайте, что я извиняюсь за то, что навлек на вас опасность. – Знаете, я давно никого ни в чем не виню, – Гвен присела на стул с мальчишкой на руках. – Во-первых, когда я думаю о том, какая судьба досталась этим детям, то еще больше начинаю ценить, как мне в сравнении с ними везло, с самого рождения.

Даже земляным червям везло в сравнении с этими детьми, подумал Кевин, но ему хватило ума прикусить язык.

– А еще я стараюсь не забывать, что все решения в моей жизни принимала сама. Возможно, я не всегда представляла их последствия, но выбор у меня был, даже когда казалось, что нет. А значит, я должна принимать все то, что последовало за этими решениями. Мне нравится так думать. Иначе жизнь превращается в какой-то случайный набор событий, не правда ли? Лишенный смысла.

Смысла, справедливости, надежды…

И все же Кевин кивнул, соглашаясь с ней. В конце концов, он-то получил не более того, что ему причиталось. – Прощайте, моя леди.

Гвен с улыбкой покачала головой. – Я не леди, господин Грасс, я ведь вам говорила.

Он не знал никого, кто больше заслуживал так называться. Но вслух этого сказать не мог, разумеется, а потому безмолвно отвесил прощальный поклон. В самых дверях обернулся – Гвен все так же сидела в задумчивости, положив подбородок на макушку ребенка, и лицо ее как будто светилось внутренним светом.

…В особняк Кевин заходил из одного мира, а вышел уже в другой. Все заполонил снег, и за его живой пеленой город стал почти невидим. В детстве Кевин любил первый снег – в такие моменты чудилось, что он попал в сказку, и вот-вот произойдет нечто невероятное и дивно прекрасное.

Упав на землю, снежинки сразу превращались в серую грязь. Но перед этим, они – большие, ленивые, – на несколько мгновений зависали в воздухе, кружась и переливаясь, сверкающие и мимолетные, точно мечты.

В снегу возились уличные мальчишки, такие же, как те, с которыми Кевин рос рядом – но не вместе. Нищие, оборванные, в синяках, они сдавливали мокрую жижу в маленькие плотные снаряды и с хохотом бросали друг в друга, позабыв о невзгодах и радуясь от души, так, как он никогда не умел и уже не научится – и уж в этом сложно было кого-то винить.

Кевин прокручивал в голове планы на дорогу. Надо еще зайти к мечнику на углу Каменщиков. Быть может, удастся обменять свой скромный меч на что-то получше, с доплатой – пора подыскать себе постоянное оружие. Кевин скучал по великолепному фламбергу, который бросил на полу подвала, но ведь тот никогда ему по-настоящему не принадлежал.

Заночует он уже в Клио. Там, на прославленной конной ярмарке, купит себе смирную лошаденку – обойдется дешевле, чем в столице, особенно, коли попадется краденая. Пусть довезет его до границы с Влисом, а уж там он лошадь за сколько-то да пристроит. В кавалерию с его талантами наездника лезть нечего – служба в пехоте, в грязи и пыли, как раз по нему.

Будущее расстилалось перед Кевином с доселе неведомой ясностью. Холодное и пустое, как заснеженная равнина, зато никаких сомнений и терзаний. Главное – идти вперед, пока не упадешь, чтобы уже не подняться.

И он шел, все быстрее и быстрее, торопясь оставить столицу позади. В лицо дул льдистый, свежий ветер, и, к его удивлению, клешня, так долго сжимавшая что-то глубоко в груди, постепенно ослабляла хватку. Он уже почти мог свободно дышать.

Да, он покончил с этим городом, ничто его здесь больше не держит – даже ненависть.

Кевин по-настоящему осознал это, когда мимо с восторженным воплем пробежал мальчишка, размахивая палкой, словно мечом. Чем-то – то ли незамутненным энтузиазмом, то ли льняными волосами – щенок напомнил Кевину Фрэнка, и перед глазами сама собой встала картина: Фрэнк на суку того дерева, в его руке – меч, и луна опаляет лезвие серебром. Тогда Кевин жаждал разбить лицо проклятого выскочки в кровавую лепешку, но сейчас воспоминание вызвало только улыбку.

А ведь и впрямь было забавно, черт подери, когда Фрэнк тогда прыгнул назад и едва не грохнулся с перил, а Филипу – его врагу и сопернику – пришлось его спасать.

Где-то там вдалеке были и Филип на мосту, в плещущемся на ветру черном плаще, и Гвен с листочками в волосах, и голова Офелии на его груди – в ту ночь в трущобах, до того, как он обратил все хорошее в своей жизни в грязь.

Эти воспоминания еще кололи – впрочем, уже куда слабее. Так бывает, когда теряешь кого-то – поначалу бежишь от напоминаний, потому что они раздирают тебе внутренности, а потом вдруг замечаешь, что становится приятно говорить об ушедших, проходить там, где вы гуляли вместе, смотреть на виды, которыми любовались вдвоем. Это значит, что прошлое стало прошлым.

А уж старики – он это часто замечал – чья жизнь подходит к концу, только прошлым и живут, причем даже то, что причиняло им боль когда-то, в памяти как бы оказывается подернуто золотой дымкой. Так его отец, в те редкие визиты домой, когда они с матерью умудрялись не поругаться, с огромным удовольствием вещал о тяготах походной жизни, пересказывал шуточки младшего брата, которого разорвало ядром при Ле-Ро. Вот ведь тоже вспомнилось…

Кевин не простил, нет, – тут Филип прав, есть то, что прощать нельзя, ни другим, ни, прежде всего, самому себе. Но, коли подумать, самое главное в его жизни уже свершилось, да и конец вряд ли далек, так что он тоже может считаться стариком, да и чувствует себя лет на сто.

Вполне можно позволить себе вспоминать прошлое не только с горечью. Не разбирать, что потерял и почему, а просто перебирать в памяти момент за моментом.

И ведь, по сути, ему есть, что вспомнить хорошего, пусть и маловато. Такому, как он, и за это надо быть благодарным.

КОНЕЦ первой книги

Продолжение следует…