Текст книги "Блаженны алчущие (СИ)"

Автор книги: Агнесса Шизоид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 76 страниц)

IX. ~ Хесебен ан исе ~

~*~*~*~

I.

– Пытать – тут тоже надобно мастерство, млорд. А еще чутье надобно иметь, да, чутье. Понимать, что к чему, соображать. Кажется, пытка – чего проще, чем больше ему поддашь, тем лучше, да? Но пережать, млорд, так же дурно, как не дожать. Иной раз они вдруг как бешеные становятся – вопят и вопят, или начинают ахинею нести всякую, а у других глаза делаются пустые, что у твоих мертвяков, и ни слова, ни писка уже не выжмешь. И тут уж что ты с ними ни вытворяй, толку чуть, как с поленом работать. Сиди жди, пока снова в разум придет. Оно хорошо, конечно, что спешить нам обычно некуда, а все ж таки это лишнее. А то и помереть могут – тут надобно глаз иметь хороший, к кому какую пытку можно применить. И то иной раз не подгадаешь – был у нас один, здоровый парень, кровь с молоком, и двух десятков от роду нет, – и вот припаливаем мы ему пятки, слабехонько так для начала, – а он вдруг весь к-а-а-ак посинеет, глаза остекленели, так и окочурился. Видать, такова Божья воля была, чтобы он нас как бы надул.

Золотой луч рассекал полумрак подвала, проникая сквозь щель окна под потолком, зажигал полосу теплого света рядом с головой нагого мужчины, что скорчился на полу. Его руки и ноги были связаны, спина вспорота десятками ударов. Мужчину рвало, и Фрэнк дивился, как это его самого не выворачивает наизнанку.

– Первым делом, их надобно раздеть, – продолжал поучать Старик. Сейчас он сделал краткий перерыв в пытке, но и в самый разгар работы не переставал исправно доносить до Фрэнка секреты ремесла. – Лишившись тряпок, укрывавших его жалкую плоть, злодей чувствует, что он есть червяк, букашка, беззащитная перед гневом Божьим. А главное, надобно рассмотреть, нет ли на теле особой метки – родинки там странной формы, пятна какого. Ежели злодей запродал душу Темному Владыке, то он и боли почти не почувствует, и правды от него не добиться. Над таким надо шесть раз произнести очистительную молитву, и тормошить в три раза усерднее, а то толку не будет.

Фрэнк не знал, что отвратительнее – самодовольное спокойствие Старика или слюнявая, сладострастная ухмылка Крошки, в нетерпении тыкавшего рукоятью плети в раны жертвы. А может, гаже всего – он сам, человек, молча наблюдавший за мучениями другого, хотя все в нем требовало положить им конец. Значит, вон она, цена правосудия, цена истины.

– Вздергивай его снова, – велел Старик, передохнув, и Крошка, с легкостью подняв вялое, словно бескостное тело бандита, зацепил его связанные руки за крюк в потолке. Заяц повис как туша в мясной лавке, голова упала на грудь.

Фрэнк вздрогнул, когда плеть обрушилась мужчине на плечи. В ушах прогремело эхо воплей, которые только что здесь отзвучали, но у Зайца не оставалось сил кричать. Лишь распахнулся почти беззубый уже рот, сочащийся кровавой слизью, и выкатились из орбит глаза.

Жалость боролась в сердце Фрэнка с отвращением – человек этот успел признаться в нескольких убийствах и грабежах. Первым подвигом, о котором он поведал, было убийство и ограбление престарелой пары. Он совершил его в компании Барта Нечестивца, того самого злодея, в убийстве которого его сейчас и обвиняли. Заяц помог Нечестивцу ночью проникнуть в дом, где тот расправился с хозяевами, раскроив голову старику и придушив его жену, чтобы не кричала. Ни тени раскаяния не слышалось в рассказе преступника, он жалел лишь, что так и не нашел тайник, где старики хранили свои сбережения.

Признавшись в одном злодеянии, он не запирался и в отношении других, а перед тем, как потерять сознание в последний раз, взял на себя и вину за убийство Барта. Но кроме клички Нечестивца, ни одно другое имя не сорвалось с его уст. Послушать Зайца, так больше он в городе никого не знал и никогда ни с кем больше не работал.

– Кто тебе помогал резать Барта? – спросил Старик в сотый раз за допрос.

– Никто… – Едва слышный хрип сорвался с губ Зайца вместе с красными пузырями.

– Скоро нам придется применить к тебе пытку посерьезнее, ты же знаешь, – Старик не спеша приблизился к Зайцу, после удара раскачивавшемуся на крюке взад-вперед. – Какое злостное упрямство, прямо удивительно, сам себе жизнь усложняешь. Давай, Крошка.

Гигант отвел руку с пятихвосткой назад, медленно, давая жертве возможность ощутить весь ужас ожидания. Фрэнк увидел, как напряглись все мускулы подвешенного, как изогнулось нагое тело в невольной и бесполезной попытке избежать удара. Свистнула плеть, и Фрэнк зажмурился.

Открой глаза, прозвучал в голове злой голос. Раз уж ты здесь, то смотри.

Капли крови падали со ступней Зайца в грязь, где уже образовалась небольшая лужица. Кап, кап, кап.

– Млорд, вы себя ладно чувствуете? – заботливо спросил Старик. – Здесь воняет, сколько ни убирай, а тут еще и этот мерзавец обгадил весь пол. Мы-то привычные. Крошка, открой дверь, Его Милости будет чем дышать.

Сапоги Крошки тяжело застучали по лестнице. Это дало Фрэнку – и, конечно, Зайцу, – краткую передышку. На самом деле, он уже перестал ощущать зловоние этого места, густое, липкое, застревающее в глотке. Только когда лица коснулась свежая струя, вспомнил, каким должен быть воздух.

– Проще всего проводить пытку, когда надобно лишь, чтобы злодей признался в своем злодеянии. Все признаются, родимые, рано или поздно. Хотя приходилось мне видеть и редких упрямцев, – в голосе Старика прозвучало что-то похожее на восхищение. – И опять же таки, сразу и не скажешь, кто зараз все нутро наружу вывалит, а кого не один денек посолить придется. Бывает, злодея с рожей как у черта сразу в слезу пробьет, а какая-б-нибудь там старуха, в чем душа держится, молчит, будто Темный Владыка заговорил ейный язык. Я-то теперь, бывает, сразу вижу – вот ты, Заяц, – Он добродушно похлопал жертву по щеке. – Я вот чем хошь поклянусь, скоро все нам выложишь, до последнего, не будешь муку терпеть зазря.

Старик придвинулся к Фрэнку и тихо прибавил: – Другое похитрее будет. Когда не знаешь, того ли изловили, кого надо или когда чего-то выведать нужно. Тут уж тоже, ты его спервоначала сломай, пусть знает, что надеяться ему не на что, от наказания не уйти. Заставь сказать "Я это сделал, каюсь", но подробно так не говори, в чем его обвиняют.

– А коли человек не убивал? – Собственный голос чуждо отдавался в ушах.

– Ну так это ж мы и выясняем. Когда злодей признался, значится, приговор смертный себе уже подписал, и запираться ему нечего. А ты его как бы между делом про остальное расспрашиваешь, как убивал, когда, где. Ежели не убивал, так никогда всех подробностев не назовет – откуда?

Старик снова шагнул к Зайцу, но Фрэнк поймал его за край одежды. – А вдруг мы замучаем невиновного до смерти?

– Ну, зачем уж сразу до смерти. Головой-то тоже пользоваться надобно. И вообще, раз уж ты здесь оказался, значит – заслужил. Зря не схватят, – В его словах звучала железная убежденность.

– Мы же знаем, Заяц, – сказал Старик громче, – что ты Барта Нечестивца прикончил. Виселицы тебе не избежать, а то и чего похуже. Расскажи только как на духу, кто тебе помогал и как вы это дельце провернули, и покончим с этим. Может, даже словечко за тебя замолвим, чтоб тебя тройной смерти не предали. Ты устал, я устал, Его Милость устал, а? Только Крошка у нас никогда не устает, молодой еще.

По измученному телу пробежала судорога. – Я же во всем признался… Чего… еще… надо… -

– Смотри на меня, когда с тобой говорят! – гаркнул Старик, резко меняя тон. Шепнул Фрэнку в продолжение урока: – После признания злодея еще раз надо под пыткою допросить, для протоколу, но это уж в суде проделают.

Заяц медленно, с трудом поднял голову, посмотрел на Старика. Заплывшие веки то и дело опускались, словно он боролся со сном. – Чего вам….

– Мы тебя спрашиваем, кто тебе помог в злодействе, потому как в одиночку ты его свершить не мог.

– Один я был.

Это никогда не кончится, подумал Фрэнк в отчаянии. Они будут терзать его, пока я не сойду с ума.

– Ладно, оставим это покамест. Чем ты его вязал, чтобы помучить вдоволь?

– Вы чего, сами не знаете?

– Ты давай, отвечай, когда спрашивают. Я может, хочу проверить, правдив ли ты с нами.

Прежде чем ответить, Заяц провел языком по опухшим губам. Все это долгое время он и не пробовал молить о пощаде, видно, зная, что ее не дождется. Только иногда просил воды. – Ну, веревкой. Чем еще вяжут.

– А чем ты его задушил?

– Чем, чем… Воды бы мне… Веревкой и задушил.

– Врешь! – Старик с размаху залепил ему по лицу. – Ты будто хочешь, чтобы мы тут вечно торчали. Кто был с тобой!? Отвечай!!! Давай, Крошка, вмажь ему, он нас тут за дураков держит! – Еще удар – и кровь прыснула из разбитых губ Зайца. – Не мог ты его один убить, он троих таких, как ты, левой бы уделал! Пришпарь его, Крошка, пришпарь, дурной он, себе добра не хочет.

Крошка подскочил с ящика, на который присел, замахнулся плетью, осклабясь в предвкушении.

– Нет, нет, погодите! – верещал Заяц. – Он отвернулся, а я веревку накинул! Я признаюсь, во всем признаюсь, чего вам еще надо?..

Крошка принялся за работу. Заяц кричал не так, как в начале. Странным, высоким голосом, ничего не выражавшим, как и его пустые глаза.

– Может, перерыв? – вырвалось у Фрэнка. Его предложение прозвучало как мольба. По лбу струями стекал пот, разъедал глаза.

– Не, сейчас не время, – Старик стоял, заткнув большие пальцы за пояс, и удовлетворенно наблюдал за Крошкой. – Тут ведь тоже, человека чувствовать надо. Когда надавить, когда погодить. Вот сейчас, я чую, надо давить. Злодея этого он не убивал, тут уж ясно, но он может чего знать, а правды всей нам пока не говорит – про дружков пока ни слова из него не выжали.

Он внимательнее пригляделся к Фрэнку. – А вы, м'лорд, конечно, можете выйти погулять, вина там выпить. Вовсе не обязательно стоять тут как привязанному.

Фрэнк мотнул головой. Раз он позволяет этому продолжаться, он должен быть здесь.

Старик поднял руку. – Ладно, Крошка, погоди, – Он взял в руки кувшин, стоявший на ящике в углу, поднес Зайцу. – Вот, пей.

Понадобилось время чтобы бессмысленный взгляд Зайца обрел фокус. Потом он принялся пить, жадно, захлебываясь. Вода хлюпала на грудь и быстро розовела.

– Заяц, мы уже поняли, ты его не убивал. Зачем ты на себя поклеп возводишь? – голос Старика звучал по-дружески фамильярно. – Мы тебя просто проверяли. Мы ж знаем, это дружки твои порешили Барта. Казни-то тебе не избежать, грехов твоих на десятерых хватит, так хоть душу облегчи. Скажи, кто сие сотворил.

Заяц заговорил не сразу. – Я его убил, один, значит, вот и все, казните меня.

Крошка стоял рядом с ним, переступая с ноги на ногу, нетерпеливо помахивая плетью. – Старик, можно я его прижгу? Можно?

– Ты теперь у нас господин палач. Но я скажу так – погоди. Он все же мужик разумный, мож, он пожалеет себя и все нам выложит, – Старик снова обратился к Зайцу. – Знаешь, так и быть, скажи только одно, и мы на сегодня закончим – слово даю. Чего это за значки?

Заяц мучительно наморщил лоб, как ребенок, не помнящий урока. – Значки?

– Не притворяйся, что не знаешь. Значки, что твои дружки нарисовали на стене кровью Барта.

– Ну это… значки… – Он вглядывался в лица своих палачей в поисках ответа, пытаясь угадать, что от него ждут.

Он вообще ничего не знает, понял Фрэнк.

– Так и быть, Крошка, прижги его. Вижу, я в нем ошибся. Он по-хорошему никак не хочет, – Старик стер с лица алые капли, повисшие на усах и бровях. – Ты ведь понимаешь, Заяц, это мы пока только разогреваемся. И Его Лордству не пристало совсем уж мерзкие вещи показывать. Но млорд скоро уйдет, и тогда мы примемся за тебя всурьез.

Крошка, тем временем, развел огонь в переносной жаровне, опустил туда железный прут.

Никогда в жизни Фрэнк не чувствовал себя таким жалким и беспомощным, таким ничтожным. Он ни на что не мог решиться. Это необходимо, говорил он себе. Так всегда делают. Его бросало то в жар, то в холод.

– Да вы хоть разрежьте меня на кусочки, нечего мне вам сказать. Ну не знаю я, кто его пришил! – Заяц косился на жаровню, мучительно выгибая шею.

– А кто залез прошлою зимою в летнюю ре-зэ-денцию господина Арсана, тоже не знаешь?

– Я залез. С Нечестивцем.

Старик с сожалением покачал головой. – Ну вот видишь, врешь же. Как же я могу тебе верить? Слуги спугнули четверых. Одного заел пес, трое убегли. Один, пусть будет Нечестивец. Другой, значится, – ты. Стырить вы успели только поднос и пару кубков. Мы поднос этот нашли в лавке Кривой Берты, а продал ей его хиляк с заячьей губою. А кто был третий?

Заяц ответил не сразу. – Ник Коршун. Тощее тело било как в лихорадке.

– Тот, кого уже вздернули? Не верю я тебе, друг мой, ни на грош не верю.

Старик называл другие преступления, даты, места. Заяц был готов признаться во всем, но товарищей продолжал покрывать. Ни имен, ни мест сходок…

Фрэнк испытывал невольное уважение к такой верности, даже если ее проявлял жестокий убийца. Душно пахло каленым железом…

– Послушайте, – он снова подергал Старика за полу куртки, привлекая его внимание. – Он же явно ничего не знает про убийство этого вашего Нечестивца! -

– Мож – не знает, а может – и напротив, – важно ответствовал Ищейка. И громко прибавил: – Меня тока Нечестивец интересует, по правде тебе скажу. Но пока ты, Заяц, не хочешь быть честным с нами, откровенным, значится, как же ж я могу верить тому, что ты говоришь? – Он покрутил длинный ус. – Я тут головою поработал… Крысоед сказал, у тебя дочка имеется. Дай-ка догадаюсь: ты боишься, что ежели ты нам про них чего ляпнешь, дружки в твоей дочурке лишних дырок наделают. Верно или нет?

– Не могу я ничего про них сказать, ну не могу! – взмолился преступник. Новый страх зазвучал в хриплом голосе.

– Не раскроешь пасть, мы сами девчонку пришьем! – рявкнул Крошка, любовавшийся тем, как раскаляется железо.

– Ты глуп, Крошка, – назидательно ответил Старик. – Мы – служители закона, а не злодеи. Но вот чего мы можем – это пустить слух, что ты всех заложил. Проще простого. Так что молчишь ты, али говоришь – исход един будет. Сбережем время, сынок, сбережем время.

Фрэнк надеялся, что Старик просто пугал свою жертву, но даже как пустая угроза, это было слишком жестоко. Бить по голому мясу – не в пример милосерднее.

Он уже собрался вмешаться, когда Крошка сказал: – Готово, – и улыбнулся.

Одетая в рукавицу лапа сжимала прут, другой конец которого зловеще алел.

В желудке что-то перевернулось. Словно из глубины кошмарного сна, он смотрел, как Крошка подходит к Зайцу, к его беззащитной спине…

Плоть и пылающее железо встретились. Заяц изогнулся всем телом, закатил глаза. То, что рвалось с его губ, походило на вой издыхающего зверя. Вой длился и длился и длился…

– ХВАТИТ! -

Крошка отвел прут в сторону и уставился на Фрэнка. Старик тоже повернулся к нему.

Сквозь пелену, вдруг застлавшую глаза, и дым жаровни, эти двое казались бесами преисподней, большим и поменьше. Уродливые рожи расплывались, гримасничали, озаренные алыми отсветами.

Подвал заполняли стоны.

– Спустите его вниз.

Фрэнк стер пелену с глаз, понял, что это слезы. Я прямо как нежная девица, промелькнуло в голове, но ему было плевать.

Крошка глянул на Старика, и тот кивнул. Великан сдернул Зайца с крюка. Когда разжал пальцы, несчастный рухнул вниз и, приземлившись на спину, потерял сознание.

Фрэнк упал на колени рядом, в мочу и кровь, перевернул безжизненное тело на бок. Вспоротая спина предстала перед ним во всем своем кровавом ужасе. Кожа висела лохмотьями, в неровном свете жаровни казалось, что во влажной изрезанной плоти кишат красные черви.

Он бережно положил голову Зайца себе на колени. – Воды.

Ему дали кувшин.

Раны Зайца надо обработать, перевязать… Дать ему что-то от боли.

Это и моих рук дело.

– Позовите лекаря, – велел он.

Ищейки не двинулись с места, и Фрэнк, наконец, заставил себя поднять на них взгляд. – Я сказал, лекаря.

– Млорд, да Стрэтнем его потом поглядит, – буркнул помрачневший Старик. – Негоже вам тут в дерьме торчать.

Фрэнк не знал, сколько просидел рядом с телом, держа голову Зайца на коленях. Палачи молчали, и у него тоже не было слов.

Вечность спустя, в затуманенные глаза начала возвращаться жизнь.

– Ты слышишь меня?

Заяц беззвучно пошевелил губами. Он был еще далеко, говорил с кем-то невидимым.

Фрэнк осторожно приподнял его голову. – Послушай, твою дочь никто не обидит. Я не допущу этого.

Зрачки дрогнули, взгляд сфокусировался на Фрэнке, стал осмысленным.

– Эти люди просто пугали тебя, чтобы ты сказал правду. Никаких слухов никто пускать не будет. А я даю слово дворянина, что постараюсь разыскать твою дочь, и найду для нее безопасное место. Вы с ней вдвоем жили? -

Фрэнк не знал, как заставить Зайца поверить одному из своих мучителей. Все клятвы казались пустыми ему самому. Кто же верит палачам?

Но Заяц начинал понимать, что ему говорят, и на измученном лице его недоверие боролось с надеждой.

Фрэнк повторил: – Меня зовут Фрэнк Делион, я дворянин, и даю тебе слово чести. Тебе я помочь не могу – тебя казнят за твои преступления, но я постараюсь защитить твою дочь. Вы знаете, где она сейчас? – он повернулся к Старику.

Тот угрюмо кивнул. – Ежели не сбежала куда.

Заяц с трудом сглотнул и что-то прохрипел. Фрэнк снова помог ему напиться.

– Поклянитесь своей могилой, – выдавил из себя бедняга, как только смог говорить. Он пытался верить – а что еще ему оставалось?

– Ты смеешь сомневаться в словах Его милости?! – Старик шагнул вперед, грозный.

– Скажите: клянусь моей могилой, – повторил Заяц упрямо.

– Клянусь моей могилой.

Несколько минут Заяц только шумно дышал. Фрэнк старался не шевелиться, чтобы не причинять ему боль. Только сейчас он начал ощущать влагу, просочившуюся снизу сквозь штанины, грубые камни под коленями.

Когда Заяц попытался сесть, он помог ему, разрезал кинжалом путы. Это измученное тело ни для кого не представляло опасности. Поддержал за плечи, чтобы опять не свалился.

А потом Заяц заговорил. Быстро, захлебываясь, словно боялся опоздать. Признаваясь в новых злодействах, засыпая их именами и кличками, названиями мест и улиц.

– Но чтоб мне провалиться, – добавил в конце, не сводя отчаянного взгляда с Фрэнка, – чтобы мне провалиться, мой господин, ежели знаю, кто зажарил Барта. Уж я бы сказал, мой господин, вам врать не буду, пусть меня заберет Тьмутень. – Вновь он мучительно наморщился, припоминая. – Даже не знаю, с кем он ссору мог водить. Хотя злой он был, бешеный…

Старик коснулся его плеча, и Фрэнка едва не передернуло. – Спросите его, Вашмилсть. Может, Нечестивец боялся кого?

Заяц услышал. – Да никого он не боялся… Его боялись! – Веки опять опускались – вот-вот потеряет сознание. – Я его когда последний раз видал, довольный был… Говорит, новую работенку в Лисе предложили, и заплатят хорошо… А тебя, говорит, не возьму, не мечтай… Больше ничего не знаю. Пусть черви выедят мне глаза, коли совру.

Скоро они это сделают, с грустью подумал Фрэнк.

– Кто предложил?! – потребовал ответа Старик.

– Чужеземец, говорил, вроде… – Видно, чувствуя приближение беспамятства, Заяц застонал: – Я все рассказал, вы обещали…

– Обещал и сделаю. Твоя дочь могла куда-нибудь уйти?

– Да там она, там. Куда ей… – Из последних сил он попытался поцеловать руку Фрэнка, с губ слетали обрывки благодарственных слов.

Фрэнк не думал, что это возможно, но на душе стало еще более мерзко. А потом голова Зайца закатилась на бок. Фрэнку даже показалось на миг, что он умер – но нет, тощие ребра еще вздымались. Боги не были милосердны.

Фрэнк поднялся на ноги, чувствуя себя бесконечно усталым. Повернулся к Старику. – Не мучайте его больше. – Ему пришлось напомнить себе, что этот грубый человек – ровня ему по чину, и добавить: – Это моя просьба.

Брылястое лицо седоусого скривилось от недовольства, но потом к Ищейке вернулось прежнее благодушие. – Как скажете, м'лорд. Из-за такого вот не поссоримся. Мы позаботимся, чтобы он тут раньше времени не сдох, не извольте беспокоиться. Я ж говорю, тут надобна привычка, – добавил он снисходительно. – Внутрях все закалить, так сказать. Потом оно легче пойдет.

Больше никогда. Фрэнк развернулся и бросился прочь.

~*~*~*~

II.

Фрэнк летел, не шел, по лестнице. Вырвавшись на свободу, согнулся, глотая воздух, – он задыхался.

Чей-то взгляд жег ему спину. Кевин. Прислонился к стене с видом столь же самодовольным, как недавно в зале.

Ярость, какую Фрэнк испытывал лишь раз или два в жизни, швырнула его к Грассу. Рука сама легла на навершие меча. – Понравилось? Интересно? Вы быстро войдете во вкус, – Кевин отлепился от стены, лениво потянулся.

Фрэнк ударил его в челюсть, туда, где змейкой белел шрам, и с удовлетворением увидел, как голова Грасса мотнулась назад. А потом тот сплюнул кровь и улыбнулся.

Фрэнк ждал ответного удара, но не сумел ни избежать его, ни подготовиться. Боль вспыхнула под ребрами, согнула пополам, разлилась огнем по легким и животу. Он глотал воздух открытым ртом, но не мог сделать ни вздоха.

Он был совершенно беспомощен, когда Кевин сбил его с ног подсечкой.

– Болван, чем, ты думал, мы тут занимаемся?

Фрэнк кое-как вскарабкался на четвереньки, пытаясь дышать сквозь боль. Грасс неспешно прохаживался вокруг, словно выбирая, куда ударить.

– Ездим на белых конях спасать принцесс? Еще не наспасался? – Каблук потертого сапога прижал руку Фрэнка к полу. – Может, пара сломанных пальцев поможет тебе… вам спуститься с небес в сей грешный мир?

Фрэнк прикусил язык, чтобы не вскрикнуть. Пульсирующая боль все длилась, а потом его противник убрал ногу.

Фрэнк поспешно прижал руки к телу, потер ноющую кисть. Боль прояснила голову, и сейчас, глядя на Кевина снизу вверх в ожидании нового удара, он оценил юмористическую сторону ситуации. – Ты знаешь, который раз за наше недолгое знакомство сбиваешь меня с ног?

Живот еще дико болел, его мутило, зато перед глазами больше не стояло окровавленное лицо Зайца.

– Третий, – ответил Кевин, скривившись.

– Четвертый, Грасс, четвертый. У нас это уже традиция.

– И у вас все не хватит ума понять, что лучше держаться от меня подальше, – Кевин смотрел на него сверху вниз, уперев руки в боки. В чуть раскосых серых глазах отражалось бесконечное презрение. – Я-то думал, вы будете благодарны за урок. Нет, я, конечно, понимаю, такими мерзостями будем заниматься мы, ваши подручные. А все же иногда неплохо знать, что творится в собственном подвале.

Его слова жалили – он был прав.

Ребячеством было кидаться на Кевина. На самом деле, Фрэнка вывели из себя мучения того жалкого преступного бедолаги, и собственное отвратительное бездействие. Он должен был быть готов к тому, что увидел, ведь представлял же смутно, как работает система правосудия. Но реальность сбила его с ног и оставила с чувством тошноты.

– Как ты можешь… – вырвалось у него. – Как можешь служить рядом с этим, с этими…

Он попытался встать, но новый спазм в кишках заставил замереть, стоя на одном колене.

– Знаете, на нашу службу люди приходят по двум причинам. Ради денег. И ради такого вот подвальчика, – в хриплом голосе звучала насмешка и еще что-то, неуловимое. – Там можно ненадолго позабыть, что ты – ничтожество, которое сдохнет в канаве или богадельне. Отыграться за презрительные взгляды, пинки, зуботычины, за жизнь, из которой уже не выйдет ничего путного. Почувствовать себя полубогом.

Грасс не спеша прошелся взад-вперед.

– Вы не представляете, какое это наслаждение – лишать людей иллюзий. Показывать им их собственные ничтожество, мерзость, трусость, – а в подвале нашем они видны мгновенно, изливаются с выпущенной кровью, проступают за содранной кожей. Там наши клиенты понимают, чего на самом деле стоят – и уже никогда не забудут, о нет.

Фрэнк живо представил себе беспомощных жертв и самодовольных палачей, и его снова затошнило, теперь – от ненависти. – Интересно, а чего стоишь ты? – процедил он сквозь сжатые зубы.

Усмешка рассекла лицо Ищейки, заставив извиваться шрамы. В ней было торжество. – Что? – Грасс наклонился к Фрэнку, подмигнул. – Уже хочется отправить меня в подвальчик, да? Так, ненадолго, чтобы посмотрел, как мне там понравится? Как быстро начну выть от боли, молить пощады и раскаюсь в грехах? -

Фрэнк заставил себя встать, превозмогая боль, и поспешно отступил – бывший знакомый сейчас вызывал у него отвращение. – И часто ты… принимаешь участие?.. -

Грасс сцепил пальцы и вытянул вперед руки, хрустнув суставами, словно разминался перед тем, как снова заняться Фрэнком. Равнодушно пожал плечами. – Частенько. Те, кого уже сломали, вроде Зайца, и мокрые тряпки, что ревут и дрожат прежде, чем ты их пальцем тронешь, – это скука, рутина. Но вот когда к нам приводят какого-нибудь молодчика, который воображает, что он – крепкий орешек, или типа, который ждет, что его вот-вот отпустят с извинениями… – усмешка стала почти сладострастной. – Веселее такой забавы – только хорошая схватка.

Фрэнк помотал головой – у него не было слов, чтобы достойно ответить. Только спросил, брезгливо: – Тогда чем ты лучше других Ищеек, которых так презираешь?! -

– А кто сказал, что лучше? Я сказал, что они достойны презрения, разве это не так? Что до меня… Когда я упиваюсь чужим унижением, чтобы забыть о собственном ничтожестве, то осознаю, как смешон и жалок. А они – нет. Вот и разница между нами, вся, какая ни есть.

Ну и день!.. Возбуждение, приданное злостью, спало, и Фрэнк чувствовал только бесконечную усталость. – Я и в самом деле должен тебя благодарить. Ты прав – эта служба не для меня.

Вокруг них было тихо, только со двора доносились чьи-то голоса. Как объяснить Ищейкам, почему он сбегает? Филипу можно будет сказать правду.

Грасс кивнул, словно услышал то, чего и ожидал. – Быстро же вы поджали хвост! – хмыкнул он. – Ну да ничего, уверен, вы быстро найдете себе местечко при дворе, не менее теплое, чем в постели леди Денизы.

Фрэнк вздохнул. – Значит, ты в самом деле хочешь драться.

– А вы – нет? Или Его Лордство слишком важный человек, чтобы скрестить оружие с каким-то Ищейкой?

– Ты же знаешь, что я так не думаю.

– Тем лучше. Ублюдки не должны слишком драть нос.

Да, Фрэнк и впрямь устал сегодня. Ну что ж, ничего не поделаешь. – Коли тебе непременно надо нарваться на драку, я к твоим услугам, – Он обнажил меч.

Кевин опять весь ожил, как тогда, с Крошкой. Скользнул вперед тем плавным, хищным движением, что Фрэнку приходилось наблюдать прежде. Свой бастард он держал двумя руками, рукоять за головой, клинок нацелен Фрэнку в лицо.

Фрэнк не спускал глаз с противника, гадая, как понравится бедняге в Скардаг, куда он отправится за дуэль без разрешения. За себя Фрэнк не опасался – покойников не сажают.

Кевин начал медленно обходить его по кругу, и Фрэнк, не настроенный тянуть время, приготовился атаковать первым. А потом плечи Грасса обмякли. Он уронил руки с оружием, и его голос, пустой от разочарования, произнес: – Нам все равно помешают.

– Давай, ты быстрый, ты успеешь, – подбодрил Фрэнк.

Но Кевин уже убрал меч в ножны резким злым движением. – Нет уж. Ваши друзья поплачут, и быстро утешатся, а мне за вас голову снимут. И потом, это как прикончить младенца. Приятно, но уж слишком просто.

– Ну уж и младенца! – возмутился Фрэнк.

– Грудного. Придется подождать, пока вы не научитесь драться, мой лорд.

Фрэнк не убирал оружие. Если бы только все было так просто… – Боюсь, что после всего, что ты тут нес, долг чести вынуждает меня требовать у тебя удовлетворения – или извинений. Он чувствовал себя отменно глупо, произнося все это под взглядом Кевина.

Снизу донесся нарастающий гул шагов – кто-то из палачей поднимался по подвальной лестнице – и Фрэнк поспешил добавить: – Конечно же, я согласен встретиться в уединенном месте, чтобы ты избежал неприятностей после того, как сделаешь то, чего так жаждешь.

– Какие именно извинения вы хотите услышать? – спросил Грасс.

Наверняка это было начало очередной издевки… ну и черт с ним. Фрэнк пожал плечами. – Просто сказать, что приносишь извинения, и что впредь будешь вести себя более сдержанно.

Он был так же уверен в том, что Грасс никогда не извинится, как в боли, блуждавшей по всему телу. Но Ищейка его удивил.

– Я приношу самые униженные извинения и обещаю впредь вести себя более сдержанно. – Лицо Кевина сейчас ничего не выражало. – Как видите, я готов произнести любые слова, которые Ваша Милость пожелает, чтобы я произнес.

Фрэнк не знал, что ответить на это.

К его облегчению, тут им и впрямь помешали. Сперва из подвальной преисподней явился Старик, принеся с собой запахи пыточной комнаты… – Отрежьте ему язык, млорд, – посоветовал он, завидев меч в руке Фрэнка. – Отрежьте его длинный язык. Ему ж на пользу пойдет.

…А затем с грохотом распахнулись высокие входные двери, и в холл влетел тот худенький человечек, Поэт. Задыхаясь после бега, он все же умудрялся громко декламировать – Я вести лучшей принести не мог, Высокий гость ступил на наш порог.

Человечек придержал одну из дверей и сложился в поклоне, приветствуя входящих.

– …Лорд Филип Картмор честь нам оказал И появленьем осветил сей зал.

И действительно, в холл прошествовал Филип. Он вел под руку спутника, сгорбленного старика, кутавшегося в длинный плащ.

Фрэнк невольно покосился на Грасса.

Тот застыл, сжав рукоять меча, пораженный, как и сам Фрэнк, внезапным визитом. Гримаса, словно судорога, исказила на миг суровое лицо, тут же вновь окаменевшее.

Филип воззрился на Поэта с удивлением. – Признаюсь, подобного приветствия я здесь не ожидал… Но благодарю, мой друг, что представил меня столь вдохновенно.

– Высокой честью все мы польщены! – прибавил Поэт, зардевшись. – Чудесной этой встрече нет цены.

– Но стихи твои ты мне позволишь оценить в золотой, надеюсь, – Филип бросил человечку монету, которую тот поймал стремительным движением руки. Кивнул Фрэнку: – Мои поздравления с первым днем на новом посту. А что это ты с мечом наголо?

Его престарелый спутник, подслеповато щурясь, озирался по сторонам. Под отделанным мехом плащом старика виднелись свободные одежды из серой шерсти, похожие на мантию ученого.

– Тренировка, – ответил Фрэнк, убирая оружие в ножны. – Кевин показывал мне пару приемов, – Кивнул в сторону Грасса, намекая другу, что тот забыл кое с кем поздороваться.

– Прекрасно, – Глаза Филипа улыбались – и по-прежнему смотрели только на него. – А я уже решил, что тебе приходится так учить уму-разуму нерадивых подчиненных.

Пожилой Ищейка, молча таращившийся на знатного гостя, обрел, наконец, дар речи: – Я вас узнал, млорд, не думайте, что нет. Последний раз видел вас в праздник Святого Люта, на шествии. Я еще ни одного не пропустил. Добро пожаловать, – он поклонился так глубоко, как позволяло его солидное сложение. – Мое почтение вам и вашему отцу. Я того, позову командира.