Текст книги "Блаженны алчущие (СИ)"
Автор книги: Агнесса Шизоид
сообщить о нарушении
Текущая страница: 72 (всего у книги 76 страниц)
XXVII. ~ Непрощённый – I ~
~*~*~*~
I.
Сердце Ренэ билось гулко и тревожно. Во дворец ее привела записка от Бэзила, и, вышагивая по роскошным анфиладам вслед за лакеем, она отчаянно гадала, что ей готовит новая встреча.
Когда они встретились в позапрошлый раз, этот наглец осмелился ее поцеловать – замужнюю женщину! А в последний раз – и это было еще хуже – наговорил ужасных вещей, маравших доброе имя Лорда-Защитника. Разумеется, Ренэ сочла своим долгом их сразу же забыть – но достаточно дурно уже и то, что она все это слушала!
Сотни волнующих возможностей заставляли вздыматься ее грудь – что, если он снова ее поцелует? Или расскажет еще одну страшную тайну? А вдруг окажется, что ему не понравилось ее платье? Она не знала, что пугает ее больше.
Почти-принц ждал ее посреди большого светлого зала, и, увидев его, Ренэ поняла, почему он не вышел ее встретить. На нем была лишь длинная рубашка, ниспадавшая на панталоны из простого холста, стройные икры обтягивали шелковые чулки. Ни бантов, ни лент, ни рюшей, пышные волосы стянуты лентой – было непривычно видеть почти-принца в таком виде, хотя Ренэ все равно находила, что он очень мил. И слегка покраснела, подумав, что сейчас он выглядит почти так же, как когда встает по утрам – то есть днем – с постели.
– О, вот и вы, – почти-принц не тратил много слов на приветствия, – Отлично. Надеюсь, вы готовы к занятиям.
"К каким занятиям?", едва не спросила Ренэ, но тут же вспомнила.
…В воображении Ренэ уроки танцев с Бэзилом представлялись чем-то невероятно романтичным. На деле он оказался суровым учителем – то она недостаточно развернула ногу, то не так ее вытянула, то недостаточно изящно сложила пальцы – малейшее ее движение подвергалось критике, и без вежливых расшаркиваний, которыми все замечания сопровождал учитель, занимавшийся с Ренэ в особняке Валенна.
И все же каждый раз, когда почти-принц легко касался ее рук, чтобы придать им мягкий изгиб, когда его ладонь ложилась на талию, а свежее дыхание щекотало ухо, по спине Ренэ пробегала дрожь, которую нельзя было назвать неприятной.
Оставалось надеяться, что Бэзил не осмелится использовать такой удобный случай, чтобы начать приставать к ней. Впрочем, надежды надеждами, а пока что ничего подобного не происходило. Первые слова, произнесенные Бэзилом не по делу, несколько охладили пыл Ренэ.
– В прошлую нашу встречу я произнес при вас некоторые опасные вещи… Надеюсь, вы не приняли мои слова, так сказать, близко к сердцу? Долгая память – не то достоинство, которое ценят в светском обществе; а к молодой женщине оно и вовсе не идет, как будто старит ее…
– Как я припоминаю, в прошлый раз вы были сильно пьяны – даже сидели на полу, – ответила она как можно суше. – Разумеется, я не стала обращать внимание на пьяную болтовню, и даже сказать не могу, что вы там такое говорили.
– Я знал, что вы – идеальная женщина, любезная леди Валенна, – в его голосе звенела насмешка. – Забываете все то, что удобно забыть, а если запоминаете, то так, как удобно вам. Никогда бы не подумал, что вы росли в провинции. Ручаюсь, вы забыли даже то, как поцеловали меня на крыше башни…
– Я? Я вас поцеловала?! – Ренэ даже перестала выполнять фигуру, которую отрабатывала, в возмущении обернувшись к своему учителю.
– Ну да. Как раз начался фейерверк, и…
– Это вы меня поцеловали, лорд Картмор, – Что-то нашло на нее – как будто она забыла произнести утреннюю молитву, и в нее, как пугала матушка, вселился чертик. А может виною тому были танцы – занятие, как поучал их старый пастырь, отнюдь не богоугодное. Так или иначе, а Ренэ поднялась на цыпочки, будто выполняя фигуру танца, и, подтянувшись о плечи Бэзила, прижалась губами к его губам. – Вот теперь я вас поцеловала. А в тот раз – вы меня.
Бэзил уставился на нее с растерянным видом, который можно было бы даже назвать глупым, не будь почти-принц при этом настолько красив. – Значит ли это, – забормотал он, хлопая ресницами длиною в мечту, – что вы не начнете драться, если я сейчас попробую…
Боги, какой же он все-таки трус! Поцелуй зажег что-то у нее внутри, выпалив опасения и благоразумие дотла. Вот только какого черта она рождена такой малюткой? Ноги уже ныли от напряжения.
Ренэ решила проблему, ухватив Бэзила за рубашку на груди и потянув вниз. Он повиновался вполне охотно, и вот она уже могла впиться в его рот, и целовать, целовать, пока огненная лава разливалась по жилам… Пока Бэзил не вырвался от нее.
– Это очень приятно, моя леди, но, право, надо же мне и вздохнуть, – объяснил он, задыхаясь.
Тихий стук в дверь прозвучал для Ренэ как гром. Она шарахнулась в сторону и уставилась в потолок, как будто в росписи плафона углядела какой-то тайный знак. С удовольствием отметив про себя, что Бэзил по-прежнему удерживает ее за руку.
В зал заглянул слуга в чрезвычайно нарядной ливрее – должно быть, главный лакей. Его упитанная округлая физиономия светилась довольством. – Мой лорд, позвольте доложить вам о радостном известии: вернулась наша госпожа!
– И ты говоришь мне об этом, потому что?.. – сухо осведомился Бэзил. Его пальцы разжались, вяло соскользнув с запястья Ренэ.
– Мы совсем не ожидали нашу леди сегодня, ваша милость, ни вашего отца, ни вашего брата нет во дворце, и я, я подумал, что должен…
– Ладно. Я схожу поприветствую мою драгоценнейшую мачеху – не хочу, чтобы говорили, будто я плохой пасынок.
Повинуясь небрежному жесту Бэзила, слуга исчез с поклоном, а почти-принц снова предложил Ренэ руку. – Что ж, пойдемте. Вы, наверное, захотите взглянуть на первую красавицу княжества.
Не очень-то любезно с его стороны – называть ее так при мне, подумала Ренэ. Но тон Бэзила был таков, что его комментарий не мог ее слишком огорчить. К тому же, речь шла всего лишь о мачехе!
Пока они проходили по коридорам дворца в направлении лестницы Принцесс, Ренэ улучила момент, чтобы шепнуть Бэзилу, потупясь: – Надеюсь, вы не думаете обо мне дурно… – Ренэ показалось, что, после того, как она повела себя в зале, полагается сказать что-то в этом духе.
– Если бы я думал о вас дурно, то не целовал бы, – отрезал Бэзил. – Я – не мой брат, чтобы целоваться с кем попало. Конечно, если вам снова вздумается драться, я могу переменить мнение.
Они вышли к лестничной балюстраде. Внизу суетились вокруг приехавших слуги, но взгляд Ренэ приковала одна фигура. В холле стояла женщина красоты столь совершенной, что не имело смысла искать в ней недостатки, не тянуло даже завидовать, лишь любоваться.
Бледностью и правильностью черт ее лицо напоминало мраморную статую, покатые округлые плечи, с которых сняли подбитую мехом накидку, взял бы за образец скульптор, желающий изобразить богиню любви. Высокая, статная, с роскошными формами, дама воплощала в себе современный идеал красоты куда лучше, чем вертлявая смуглянка Дениза или, как ни печально это признавать, сама Ренэ, которой недоставало роста и величественности.
Ренэ тем охотнее уступала ей первенство, что дама была старше ее.
Белая кожа, светлые до белизны волосы… Холодные, зимние краски. Ренэ не различала цвет глаз, но могла бы ручаться, что они или бледно-серые, или светло-голубые.
В тени красавицы – в прямом и переносном смысле – она заметила еще одну фигурку. Тут смотреть было не на что – некрасивая низкорослая девица с одутловатым лицом, которая словно спала стоя, недвижная среди суеты.
– Знакомьтесь, – голос Бэзила сочился сарказмом. – Вторая супруга моего отца, леди Анейра. Вернулась из паломничества по святым местам, такого долгого, что кто-то мог бы вообразить, что у этой дамы есть грехи, которые надо замаливать, не будь всем известна ее безупречная репутация.
Ренэ осторожно покосилась на Бэзила. У его губ залегла презрительная складка, а красивое лицо приобрело довольно уродливое выражение.
– Вот как, – только и сказала Ренэ, насторожившись.
– После смерти моей матери эта дама утешила моего отца в его горе. Да так успешно, что он обвенчался с нею через два месяца после похорон, не выдержав даже срок траура, который полагается приличиями, словно какой-то крестьянин. Вскоре мачеха оставила дворец и светскую жизнь, чтобы поправить здоровье, а потом вернулась из летней резиденции с моей сестрой на руках, на редкость пухлой и крупной девочкой для недоношенного младенца трех недель от роду.
Что ж – Ренэ понимала чувства Бэзила, но и горячо осуждать Лорда-Защитника не могла. Все знали, что у мужчин есть определенные потребности, а когда под боком оказывается подобная красотка… Неудивительно и то, что лорд Томас предпочел, чтобы его дочь родилась в законном браке.
– Она так красива!
– Да, – признал Бэзил, словно нехотя. – Прекрасна, холодна и лжива, как лед на весеннем пруду. Ледяная ведьма, – шепнул он себе под нос, но Ренэ услышала.
На его месте Ренэ тоже невзлюбила бы мачеху, и все же подумала, что обзывать ее ведьмой – немного чересчур. От Бэзила сейчас от самого тянуло холодом; близкий, и в то же время далекий, он обращал на Ренэ не больше внимания, чем если б она была стеной, эхом отражавшей его слова.
– Я и забыла, что у вас есть сестра, – сказала она, просто чтобы что-то сказать. – Как мило было бы с нею познакомиться!
Бэзил покосился на нее с легким удивлением и кивнул на невзрачную девицу внизу. – Да вот же она, – прибавил он равнодушно. – Моя сестра Офелия.
~*~*~*~
II.
01/11/665
Обычно зеркала льстили ему так же, как уста прихлебателей, являя взгляду Бэзила Очаровательного, Бэзила Великолепного. Но только не сегодня. На узком усталом личике того, кто затравленно смотрел с другой стороны стекла, оставили свой след все переживания и сомнения последнего времени. И Страх – его вечный спутник, который сейчас вонзил когти под ребра, так глубоко, что не вздохнуть.
Бэзил коснулся кольца на пальце, в сотый раз убеждаясь, что оно на месте. Погладил камень, сверкавший в нем, ядовито-зеленый.
А потом закутался поплотнее в плащ, собираясь в путь, по-своему столь же опасный, как дорога к ведьме – только на сей раз с ним не будет ни его друзей, ни веселого Йена, ни даже верного слуги. Потому что в конце человек всегда один – перед лицом смерти или перед лицом Правды.
Когда он вышел из своих покоев, от коридорной стены отделилась серая тень, низенькая фигурка в платье и накидке мышиного цвета, печальных и унылых, как она сама.
– Брат, могу я поговорить с вами?
Нельзя сказать, чтобы Бэзил хорошо знал сестру. Анейра держала ее под строгим присмотром, как дракон, стерегущий принцессу в башне. Нет, не дракон – ледяная ящерица. Понимая, что мачехе не понравится, коли его тлетворное воздействие коснется её дитяти, Бэзил и сам нисколько не стремился к обществу малявки. О чем им было говорить друг с другом?..
Пока сестра была в отъезде, он редко вспоминал о ней, а когда это все же происходило, придумывал циничные объяснения их с ее матерью затянувшемуся путешествию – объяснения, в которые сам же по-настоящему не верил.
Сейчас он ощутил укор совести за недостойные мысли – весьма непривычное чувство! Сестра выглядела ужасно. Серое лицо, опухшие глаза – она лишилась даже той примитивной крестьянской миловидности, что отличала ее раньше. Должно быть, Офелия и впрямь серьезно болела. Он всегда находил ее толстоватой, но сейчас бедняжка расплылась еще больше – нездоровая рыхлая полнота, коснувшаяся шеи и щек.
– Разумеется, – любезно ответил он, хотя сейчас ему было совсем не до болтовни с малявкой. – Как твое здоровье, сестра? Надеюсь, ты чувствуешь себя лучше.
– Они сказали вам, почему меня так долго не было в городе? Я имею в виду, правду? – Что-то еще изменилось в ней – взгляд. Прежде спокойный, как у дойной коровы, если такое сравнение применимо к незамужней особе благородного рода, сейчас он горел лихорадочным огнем, и Бэзил словно разглядел в нем отражение собственной тревоги.
– Я слышал, что вы с матерью отправились в паломничество, а вдали от дома ты заболела… – Подозрения снова оживали в нем, но на сей раз совсем не казались забавными.
– Я болела, потом. Но они отправили меня подальше отсюда, потому что не хотели, чтобы люди узнали, что у меня должен родиться ребенок. У меня есть малыш, братец, маленький мальчик, – Тень улыбки скользнула по бледным губам.
Никакие догадки не подготовили его к словам, которые сестра так уверенно бросила ему в лицо. Он опасливо покрутил головой – даже у стен есть уши! Повторил, как попугай: – Ребенок?.. Они все тут с ума посходили, что ли?
Ублюдки многих важных дам росли по окрестным деревням, как сорная трава, ненужное напоминание о маленьких грешках, чьи последствия пусть и падают на головы грядущих поколений, как вещала Священная Книга, но обычно обходят стороной главных грешников. Такими штучками не удивишь человека, знающего свет. Но Офелия… Она сама еще дитя, по крайней мере, так ему казалось.
А сестра все говорила, захлебываясь, словно ей не терпелось поделиться своим позором со всем миром, и даже не трудилась понизить голос. Пришлось взять ее за руку и втянуть в приемную, из которой только что вышел.
– Я убежала с молодым человеком! Матушка говорит, что я опозорила себя, и всю нашу семью, но они сами виноваты!.. Мы собирались пожениться, а они нам не дали, просто потому, что у его семьи нет денег.
– Самая весомая причина, чтобы не вступать в брак, дорогая сестрица, – ответил Бэзил механически. Мысли кружились в голове, как перепуганные канарейки в клетке.
– Он самый храбрый, самый благородный, и он спас мне жизнь, и Филипу тоже. Его отец не дворянин, зато мать – дворянка, из Древних. Матушка сказала, ни один порядочный человек на мне теперь не женится, но мне все равно не дают выйти за Ке… за него, а я и не пойду ни за кого другого. Но все равно, не важно, пусть только отдадут мне моего ребенка!
– Тише, тише, – он приложил палец к губам. – Даже здесь нас могут подслушать.
– Мне все равно, – повторила Офелия, с тем ребяческим упрямством, что ей всегда было присуще. – Они сказали, что я не должна никому рассказывать, иначе им придется убить Ке… его. Но откуда я знаю, может, они уже его убили. Они тут все лжецы, все, все, даже Филип! Вы ведь меня им не выдадите, правда?
Стоило бы позлорадствовать – дочь белобрысой ведьмы доказала, что яблоко от яблони недалеко падает. Он мог только представить, какую рожу скорчил отец, как бесилась Анейра, когда Офелия преподнесла им такой сюрприз. Но круглые серые глаза смотрели на него с отчаянной надеждой, и на это ему не хватило бессердечия.
– Разумеется, нет.
– Я просила их, столько раз, но меня никто и слушать не хочет. Они только врут. Говорят, что Ке… он не желает меня видеть и давно женился, даже врут, будто мой малыш умер, но я знаю – это неправда! Сперва они сказали, что он родился мертвым, но я-то слышала, как он кричал, хотя и лежала почти без сознания, и тогда они сказали, будто он умер после, но это тоже вранье! Ведь очень дурно так врать, правда? Дурно даже соврать, если съел лишний кусок торта, или что-то такое, хотя вреда от этого мало, а так обманывать – грех, большой грех! И мать всегда знает, жив ли ее ребенок, правда? Вы ведь мне верите?
От ее слов веяло холодом, жившим в этих стенах, леденившим душу, а не тело. Родилось неудобное дитя живым или сестра слегка тронулась от горя? В последнее поверить было менее страшно, но он слишком хорошо знал их, свое семейство.
– Вы мне верите? Ее взгляд умолял, требовал. Почему, почему этот разговор случился именно сегодня? Когда ему, как никогда, нужна вся его решимость, контроль над собой. Бэзил коснулся кольца…
– К сожалению, вполне, сестра.
Сестра уставилась на него с выражением человека, перед которым вдруг сама собой отворилась дверь, в которую он давно и безнадежно бился. – Ну вот! – воскликнула она почти торжествующе, как только обрела дар речи. – Они мне пытались внушить, что у меня не все в порядке с головой, но даже если бы я сошла с ума, я все равно знала бы, понимаете? Но ведь это грех, правда? Нельзя разлучать мать и ребенка! Как же они могут?
Почему она ждет ответа от него?
– И тем не менее, не вы первая, не вы последняя. Его матери тоже запретили видеться с детьми, за несколько месяцев до того, как их разлука стала вечной. Леди Филиппа хотя бы узнавала, как живется ее сыновьям, через слуг и свою юную сестру Вивиану.
Офелия помолчала, вбирая в себя услышанное. – Я… Я хочу хотя бы, чтобы мне позволили увидеть его… Ну хотя бы разок! Это так жестоко!..
Увидеть его… Какая наивность! Может, дитя и дышало, когда родилось, но что такое искра жизни рядом с репутацией Лорда-Защитника?
– Какой бы ни была правда… Тебе лучше постараться забыть об этом, – он скривился от горечи собственных слов. – Ты ничего не добьешься, а следить за тобой начнут еще пристальнее.
– Тетя Вивиана говорит то же самое. Но как я могу забыть? Я прежде забуду дышать!
И я тоже, подумал он. И я тоже.
– Вы должны мне помочь! – Она сжала его запястья своими пухлыми влажными пальцами, с силой, приданной переживаниями. – Ведь поможете, да? Меня они не слушают, но ведь вы мужчина, и вы не опозорили семью, и если вы их попросите, попросите отца…
– Я ничем не могу тебе помочь, сестра. Я здесь ничто. У меня нет власти, нет мужества. Я самому себе помочь не в силах.
Мне не нужно еще и твое горе, когда я тону в своем…
Он вырвался от нее, почти испуганно, и спасся бегством, еще долго слыша, даже когда закрыл за собой дверь и завернул за угол, ее тихий плач.
~*~*~*~
Дорога была долгой и унылой – достаточно времени, чтобы передумать множество темных мыслей. Вверх и вниз, вверх и вниз по холмистой местности, а потом – только вниз, к вонючей реке, к шумному мосту, среди крика и гама, резавших чувствительный слух.
В довершение всех бед, пришлось проехать мимо виселиц, и хотя сегодня они, кажется, пустовали, а народу на площади Правосудия собралось негусто, Бэзил поплотнее задернул шторы паланкина и на всякий случай заткнул уши.
Если когда-нибудь будут казнить тебя, дядя, я, так и быть, сделаю над собой усилие, и не отведу взгляда.
В вине Оскара Бэзил не сомневался; дядя сам признался в том, что убил его лучшего друга. Кто послал дядюшку на дело тоже было очевидно – тот подчинялся лишь одному хозяину.
Закон и обычай гласили, что нет преступления чернее, чем покуситься на собственного отца. Предрассудки… Порождения мира, где добро и зло вывернуты наизнанку, а руки героев замараны кровью; придуманные сильными как орудие против слабых, отцами – против детей, хищниками против добычи.
И все же… Даже понимая это, он нуждался в последнем доказательстве, последнем камне на чаше весов. Еще одна смерть оставалась неотмщенной, и когда Бэзил будет знать ее виновника точно, то не остановится уже ни перед чем.
Ведь так?..
На самом деле, ему повезло, что Гвиллима Данеона заперли в темнице надменного Дворца Правосудия, а не отвезли в Скардаг, куда попасть без особого разрешения было почти невозможно. Во дворце он с удовольствием убедился, что служители Закона по-прежнему насквозь продажны – это успокаивало, как то, что солнце восходило каждое утро на востоке и садилось на западе.
В прошлый раз, двери темницы открыл перед ним кошель серебра; сегодня, Бэзил подозревал, придется доложить сверху еще что-то. Он коснулся кольца… Нет, только не его.
Та беседа с людоедом врезалась в память шрамами, которые не сойдут никогда.
Темная камера, пахнущая так, что тошнота подступает к горлу. Затянутое решеткой крошечное окошко, расположенное под самым потолком, чтобы узник не мог, дотянувшись, взглянуть на небо. Голые стены, груда грязной соломы на полу, из обстановки – лишь чан для дерьма.
И сам заключенный – полутруп с горящими глазами, трясущийся, как в лихорадке. Дико было слышать из бескровных уст знакомый голос: – Бэзил, мой мальчик! Право же, я очень рад вас видеть!..
– Я принес вам немного еды, подумал, что вас, должно быть, плохо кормят. Это просто хлеб, – добавил Бэзил поспешно, увидев, как алчное выражение вспыхнуло на изможденном лице людоеда, как скрючились, будто когти, костлявые пальцы закованных в кандалы рук. Еще потребует, чтобы Бэзил накормил его человеческой плотью!
– Хлеб… – повторил старик, как завороженный.
Когда Бэзил, достав сверток, развернул тряпицу, в камере пахнуло теплым запахом свежей сдобы. Следующий шаг – подойти к людоеду, чтобы отдать еду, дался ему с трудом. Пожалуй, и кто-то похрабрее поостерегся бы на его месте!
В конце концов, Бэзил просто бросил Данеону кусок хлеба, и тот, ловко поймав его, зарылся лицом в мякоть. Вздрагивая от жадности, отрывал по щепотке, приговаривая: – Нельзя есть слишком быстро, мой мальчик! Может вырвать.
– Спасибо… Нет ничего хуже, чем голод, – Данеон остановился и перевел дух. – Я даже о своих детках перестал думать, только представлял себе, как ем… Я свел с голодом близкое знакомство, но сдружиться с ним невозможно!
Бэзил сжал потные ладони в кулаки. – Вы можете отблагодарить меня, рассказав, как на самом деле умерла моя мать… Когда я приходил к вам в Дом Алхимика, вы пообещали, что в следующий визит откроете мне правду. Я понимаю, вы просто заманивали меня, чтобы убить… Кстати, почему не сделали этого сразу?
– Жертвоприношение должно свершаться в определенный день – иначе в нем не будет силы. Требовалось убедиться заранее, что в назначенную дату вы явитесь по моему зову. От вашего брата я узнал, что вы подозреваете, будто леди Филиппа умерла не своей смертью…
– И это так? Вы были дворцовым лекарем, вы лечили ее, вы должны знать! – В ожидании ответа каждый нерв натянулся так, словно Бэзила пытали на невидимой дыбе. – Ведь не случайно отец услал вас в чертову даль – чтобы не проболтались! И именно вас послали скормить ее детям эту ложь…
– Я помню, как тяжело вы приняли ее смерть. Ваш брат, он был еще слишком мал, а вы были таким чувствительным мальчиком…
Бэзил помнил все это слишком хорошо. Тетушка Вивиана, совсем еще юная, но с самообладанием гранитной скалы. Рядом с нею – их лекарь и наставник, у него печальный, сочувственный взгляд, когда он объясняет им с братом, что сердце их матери, неожиданно для всех, остановилось, и она умерла без мучений, во сне. И пока Бэзил хлопает глазами, еще не в силах осознать, что его мир разлетелся вдребезги, крошка Филип, вежливо выслушав наставника, спрашивает, можно ли ему уже пойти дальше играть в шары.
– …Я очень рад, что мне не пришлось приносить вас в жертву, клянусь вам! Вы так похожи на нее! – умиленно бормотал Данеон. – Почти одно лицо!..
Бэзил терял терпение. – Мне нужна не ваша болтовня, мне нужны ответы! – Он и так слишком долго ждал.
– Я расскажу вам все, мой мальчик, все, что вы пожелаете знать, но прежде должен просить вас еще об одном небольшом одолжении, – Глаза людоеда снова алчно сверкнули, и Бэзил на всякий случай сделал шаг назад. – Устройте мне встречу с вашим отцом!
Это застало его врасплох. А потом он понял. Глупец надеется купить молчанием свою жизнь. – Отец никогда не пощадит вас. Быть может, если б вы покусились только на меня, но вы хотели убить Филипа – а этому прощения не будет.
– Лишь несколько минут, вот все, что мне нужно, – с заискивающей улыбкой настаивал Данеон. – А после я расскажу вам все, что знаю. А знаю я немало!
– Вы не дождетесь милосердия от моего отца – нельзя дать то, чего не имеешь. Зато я могу предложить вам разновидность милосердия…. В стиле Картморов, – Бэзил помедлил, прежде чем указать на кольцо на своем пальце. – Мгновенный яд. Мне обещали, что он убивает без боли. И это лучшее, на что вы можете надеяться.
Данеон продолжал настаивать и упрашивать, даже после того, как Бэзил рассказал, какая казнь его ждет, и довел себя до дурноты, описывая "тройную смерть", которая полагалась лишь предателям и святотатцам – а людоеды, пытавшиеся сожрать наследника Лорда-Защитника, входили и в ту и в другую категорию.
Тогда Бэзил ушел, оставив Данеона подумать над своим положением. Хотелось надеяться, что он одумался теперь, когда до мучительной казни остается лишь один день, и примет яд в качестве платы за правду. Бэзил надеялся на это, еще и потому, что считал: никто не должен умирать так страшно. Разве что дядюшка Оскар.
Снова, как в прошлый раз, парадный холл Дворца Правосудия сменили мрачные коридоры и переходы, и вот Бэзил уже стоит рядом со служителем у подножия узкой лестницы, ведущей к темницам северной башни. И цепляется за стену, пошатнувшись, потому что ему навстречу спускается отец, за его плечом – Оскар вместе со своим жутким слугой, скалящим зубы в вечной пародии на улыбку. В руке слуги светит фонарь, а от него тень отца падает на Бэзила, огромная и черная, как тень сапога – на букашку в ее предсмертный миг.
– Что ты здесь делаешь, позволь узнать? – начал отец без преамбулы, взглядом вдавливая Бэзила в пол.
– Я… Я хотел… – Он вдруг выпалил, неожиданно для себя самого: – Я могу спросить вас о том же!
– Не тебе требовать от меня отчета. Впрочем, правила приличия тебе неведомы. Что ж, отвечу: мне стало известно, что ты навещал мерзавца…
Кто, кто донес?!..
– …И я тоже решил задать ему несколько вопросов. Мы с тобой оба проделали путь впустую: негодяй удавился в своей камере.
Бэзилу пришлось прислониться к стене. В глазах рябили мушки. Оконце под потолком… Кандалы на руках…
Отец спускался вниз. Его голос пробивался как сквозь толщу воды, от шагов сотрясался каменный пол под ногами.
– Чего бы ты ни хотел добиться этим посещением, советую забыть об этом. Раз и навсегда.
Угроза? Бэзил не знал. Зато знал, что Данеон не мог повеситься сам, а значит, ему помогли, и он смотрит в дрожащие, мутные лица людей, чьи руки сделали это, чьи глаза видят его насквозь.
Данеон болтался в петле, но ответ на свой вопрос Бэзил получил.
~*~*~*~
III.
03/11/665
У осужденного не было языка, чтобы произнести последнее слово, зато он мог кричать. И кричал, пронзительно, находя где-то новые силы, после того, как, казалось, уже сорвал глотку. Ветер разносил его вопли по всему амфитеатру, благо это почтенное сооружение, где во времена древности проходили не только казни с жертвоприношениями, но и спектакли, обладало потрясающей акустикой.
Крики пробивались даже сквозь кусочки воска в ушах Филипа, покалывая барабанные перепонки. Краткий перерыв наступил, когда палач с помощниками подвесили немого в петле. Однако несчастному предстояло не просто быть удушенным, а перенести тройную смерть, – а потому веревку перерезали, вежливо подождав, пока он отдышится, прежде чем приступить к таким развлечениям, как кастрация и вытягивание кишок.
В данный момент немой наблюдал – увы, отнюдь не молча – как пылают, скукоживаясь и треща, подобно колбаскам, на жаровне его мужские органы, и упорно не желал истечь уже кровью и заткнуться, что было бы, безусловно, приятнее и ему самому, и Филипу с семейством. Живуч, гад!
Разве мало эти людоеды, и немой Мартин в частности, принесли вреда всем, а в особенности – Филипу? Но нет, даже в смерти подопечные Данеона продолжали портить ему жизнь: как будто недоставало кошмаров, оставленных в наследство!
С тех пор, как Филип выбрался из адского подвала, без дурных снов проходила лишь редкая ночь, но последний въелся под кожу особенно глубоко. Часто Филип видел себя беспомощным, связанным; заколоченным в гробу; на блюде с яблоком во рту, словно у молочного поросенка. Но на сей раз он сам восседал за столом, в одной руке – нож, в другой – двузубец вилки. Перед ним стояла Эллис. Ее платье было распорото на груди, в прореху виднелись края длинной рваной раны, но Эллис улыбалась так же светло и безмятежно, как всегда, протягивая Филипу свое сердце. Оно еще билось, и Филип так и сожрал его, сырым, трепещущим, брызжущим кровью, которая липла к рукам и стекала по подбородку. Во сне он ел с большим аппетитом, даже наслаждением, и сейчас, сидя на каменной скамье в ложе, где когда-то восседали принцы Сюляпарре, все еще ощущал во рту солоноватый привкус крови.
Филип посмотрел по сторонам, словно опасаясь, что кто-то мог прочесть его мысли, увидеть то, что видел он мысленным взором. Дениза, расположившаяся по левую руку, бледная, но сохраняющая самообладание, ответила на его взгляд стоической улыбкой. Жаль, что не удалось избавить ее от этого испытания: для дамы, обладающей тем характером, каким могла похвастаться его супруга, она на редкость мало увлекалась кровавыми зрелищами. Но отец выразился однозначно: их семья сегодня должна продемонстрировать жителям столицы единство и сплоченность.
Появился здесь даже Бэзил; сказать, что Филип удивился его появлению, значило бы сильно приуменьшить. На его вопрос братец ответил лишь, что ему был отдан строгий приказ. Вот только с каких пор он стал таким послушным?
Бэзил мог упасть в обморок даже при виде пореза на пальце – вряд ли это то, что стоит видеть их подданным. Филип посоветовал ему смотреть куда-нибудь в небо, а в уши вставить такие же затычки, как у него.
Братец пожал плечами. – Если я упаду в обморок, так отцу и надо.
– На твоем месте, я постарался бы этого избежать. Люди примут это за доказательство твоей слабости, а здесь их собралось немало.
Действительно, амфитеатр, способный вместить пару десятков тысяч человек, был переполнен.
– Почему меня должно заботить мнение дураков?
– Потому что мир состоит в основном из них, брат.
Последнее слово тогда осталось за Бэзилом: – Оставляю вам с отцом плясать под их дудку, брат.
Филип взглянул на братца: тот откинулся назад, словно бы в полуобмороке, длинные волосы упали на лицо, обретавшее нежно-зеленый оттенок, как раз в тон к лимонно-желтому бархату дублета – Бэзил всегда был эстетом. Что ж, сам напросился.
По краю арены растянулся почетный караул, частично состоявший из Ищеек. Такая служба – честь для них, и в то же время, под накрапывавшим мелким дождиком, сомнительное, должно быть, удовольствие. Перед тем, как преступника, привязанного веревками к лошадям, эффектно приволокли на сцену на спине, отряд Красных Псов выслушал хвалебное слово самого Губернатора, превозносившего их за разоблачение шайки людоедов и ее уничтожение. Как это, должно быть, взбесило Грасса, который проделал эти подвиги почти без помощи своих соратников, получавших теперь равную с ним награду!
За время казни Кевин, насколько Филип сумел заметить, ни разу даже не взглянул в его сторону. Застыл, как каменное изваяние, глядя прямо перед собой. Неподалеку от Грасса стоял Фрэнк. Бедняга! С его сострадательной натурой тяжко присутствовать при подобном, тем паче, что именно он взял немого Мартина под арест. Но служба в отряде, кажется, закалила друга – он выглядел угрюмым, но спокойным.
Толпа восторженно взревела, увидев, как на арену спускается их Лорд-Защитник. Отец решил возродить древнюю традицию, по которой самых худших из преступников самолично казнил принц Сюляпарре. Пусть ее глубокое сакральное значение затерялось во тьме веков, сейчас она была призвана напомнить народу, который почитал лишь тех, кого боялся, что его правитель – больше, чем символ, что он способен расправиться со своими врагами и врагами страны. Если понадобится – собственными руками.
