Текст книги "Блаженны алчущие (СИ)"

Автор книги: Агнесса Шизоид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 76 страниц)

Проклятый Филип! Его вина. Он свел их с Гвен, как две марионетки, чтобы разыграли сценку нелепого фарса ему на забаву. И хотя Картмор остался в Доме Алхимика, Кевин словно ощущал на себе насмешливый взгляд черных глаз.

Конечно, тот просчитался, воображая, что Гвен что-то для Кевина значит. Бледное воспоминание, чужая дама со смутно знакомыми чертами… Но само бесстыдство, мелкая подлость грязной шутки заставили его ненависть гореть с новой силой. И ведь даже не отведешь душу, разбив эту самодовольную смазливую физиономию! Нельзя показать ни словом, ни жестом, что чем-то задет. На это Картмор надеется, этого будет ждать.

Нельзя и демонстрировать свое раздражение при Гвен… нет, госпоже Бероэ. Это будет выглядеть так, будто он держит на нее обиду, придает значение той нелепой старой истории. А с Кевина на сегодня хватит роли шута. Довольно и того, что притащился сюда, да еще с письмом Картмора в руке.

Надо продумать, как лучше держаться. Без фамильярности, чтобы не вообразила, что он хочет продолжить знакомство. Но вежливее, чем обычно. Да, именно так, спокойно и приветливо. Его обычные любезные манеры могут показаться – о Боги! – злостью отвергнутого поклонника. Жаль, он позабыл, как держать себя в приличном обществе, с дамой. Того гляди, откроет рот, а оттуда вырвется грязное ругательство.

Кевин прислушался. Издалека доносились отголоски звонкого смеха, приглушенное звяканье – столовые приборы? Где-то капала вода.

Темнело. Пройдет немного времени, и станет совсем черно, а небо над двориком усыплют звезды. Стоит ли Гвен здесь по вечерам, задрав голову вверх? Замужним женщинам, скорее всего, такое легкомыслие не свойственно.

До сего дня он даже не знал, что Гвен вышла замуж – да и что ему до того. Бероэ – знакомое имя. Если Кевин ничего не путал, то был богатый торговец и владелец верфи, вдовец преклонных лет. Достойный муж для молодой женщины с состоянием, нечего сказать. А Филип пишет ей письма…

Звук шагов, шуршание платья… Кевин выждал мгновение, потом обернулся.

Кажется, Гвен изменила прическу – во всяком случае, ему показалось, что выглядит она чуть по-другому. Что ж, естественно, ранее он застал ее врасплох.

– Простите, что заставила себя ждать. Я даже не подумала, что вы, возможно, спешите. Или устали.

Она говорила с ним так, словно их знакомство не прерывалось. Словно не было ничего странного, противоестественного в том, что они снова стоят друг против друга в сумраке, рядом с фонтаном.

– Мы накормили вашу подопечную, кажется, она немножко оттаяла. В письме сказано, что девочке нужен приют, потому что дома ей может грозить опасность… Наверное, от отца или брата?

– От огромного людоеда, любителя полакомиться скрипачами.

Гвен посмотрела на него недоуменно – ведь на лице Кевина не было ни тени улыбки.

– Из дома, где она жила, ушел и не вернулся человек, возможно, он мертв. Это сумасшедшая девчонка, которая, подозреваю, знает больше, чем говорит. Не удивлюсь, если она постарается сбежать, – предупредил он.

Гвен слегка нахмурилась. – Отсюда нельзя просто так выйти, ведь кому-то из детей может прийти в голову та же идея, но все-таки это не тюрьма. Мы стараемся сделать так, чтобы нашим девочкам не хотелось от нас уходить. В любом случае, передайте вашему другу, что он может не беспокоиться о Лори – о ней будут хорошо заботиться.

Это было больше, чем Кевин мог снести. – Он мне не друг, – прошипел он, и, спохватившись, прибавил: – Моя леди.

– Я не леди, – улыбнулась Гвен. – Я никогда ею не была, а господин Бероэ, мой муж – достойный во всех отношениях человек, но не дворянин.

Кевин должен был объяснить: – Нас с… с лордом Картмором свела сегодня прихоть судьбы. Мир, где я оказался, бесконечно далек от дворца и его обитателей.

– Мой, к счастью, тоже. Иногда господин Бероэ считает нужным появиться во дворце, и я должна сопровождать его. Но это бывает редко.

– Значит, вы не… – Он прикусил язык. Выкрутился: – Значит, вы больше не дружите с Денизой? С леди Денизой.

Теперь в улыбке Гвен появилась горечь. – Едва ли после того, что произошло, я смогу когда-либо смотреть ей в глаза. И едва ли ей может быть приятно меня видеть. Мы никогда не были особо близки, и все же мне стыдно, что я обманула ее доверие.

Того, что произошло.

Гвен ненадолго отвернулась, глядя на розовый куст, где оставалась всего одна, уже завядшая, белая роза. Потом медленно, словно через силу, посмотрела на Кевина. – Но больнее всего мне вспоминать, как я поступила с вами.

Неужто они и впрямь ведут этот разговор? Абсурдно, нелепо.

Ему не раз приводилось испытывать ощущение, что он смотрит на себя и окружающих со стороны – немой наблюдатель за серыми тенями, которые произносят слова и делают движения, лишенные смысла. Сейчас оно снова обволокло его, как мутное блеклое марево.

– Уверяю вас, у меня нет, и не может быть к вам никаких претензий, – Да, он совсем разучился улыбаться. Губы словно заржавели.

– Полагаю, ваша жизнь так полна событий, опасностей и подвигов, что вам некогда и незачем вспоминать о том, что прошло, – проговорила Гвен задумчиво.

– Моя жизнь – это копание в грязи, – он ответил суше, чем собирался. – Я – Ищейка, как вы заметили. Охочусь за всяким сбродом.

– И защищаете детей.

– Сейчас мы разыскиваем пропавшего скрипача, – Ну вот на черта он посвящает ее в эти детали?! Заразился болтливостью от Делиона? – Возможно, девчонка знает что-то, что может нам помочь. Если она сболтнет что-нибудь интересное…

– Я постараюсь разговорить ее, – пообещала Гвен. – У меня это иногда получается с нашими детишками. Она замолчала.

Тьма подползала все ближе, притворяясь тенью от стен. Скоро она их затопит. Как тогда – но совсем по-другому. Надо уходить отсюда, бежать – впереди ждет куча дел.

Его не интересовало, что за борьба отразилась на лице Гвен, только что таком спокойном. Лишь бы молчала и дала ему уйти.

А она разбила тишину: – Вы еще придете?.. Потом, когда вашу подопечную можно будет забрать домой?

– Нет, – Вышло слишком резко. – Видите ли, обычно я выполняю совсем другие задания. И они почти не оставляют мне свободного времени. Думаю, дев… девочку заберут родные.

И даже под страхом смертной казни Кевин больше не покажется в приюте Священного Копытца.

– Понимаю, – произнесла Гвен мягко, и было ясно, что она и впрямь все слишком хорошо понимает. – Я спросила потому… потому что трусиха. И думала, не отложить ли эту беседу до следующего раза. Может, написать письмо – хотя это, наверное, еще менее благоразумно.

Зверь, живший в нем, уже поднимал голову – злоба тем более мучительная, что ее надо скрывать за вежливой гримасой. Какого черта он должен торчать здесь, обгладывая косточки давно издохшего прошлого? Уж от этого-то унижения она могла бы его избавить.

А Гвен – госпожа Бероэ – все говорила: – Для меня огромное облегчение видеть, что у вас все хорошо. Я слышала про тот… то… что с вами случилось. И поверьте, мое сердце обливалось кровью.

– Совершенно зря, – удалось протолкнуть сквозь сжатые зубы.

Чудесно, значит, она знает о его позоре. И если служить Ищейкой, по ее мнению, это "хорошо"…

– Моя жизнь не так насыщена событиями, как ваша, даже обязанностями по дому я почти не обременена – там много лет заправляет старшая сестра моего мужа, весьма достойная и деятельная особа, и мое вмешательство ей не требуется. Конечно, я стараюсь заполнить досуг полезными делами, и теперь, когда нам удалось открыть этот приют, у меня всегда есть, куда приложить силы. И все же, наверно, не удивительно, что я часто перебираю в памяти события прошлого – тем паче, что мне-то есть в чем себя упрекнуть… И все это время я часто вспоминала вас, вашу доброту ко мне, тогда… Которой я совсем не заслужила.

– Какая там доброта!.. – Он разрубил воздух рукой, отбивая это слово, словно брошенный в него камень. Заметались потревоженные кусты.

Лучше б его подвесили на дыбе и загоняли кулаки под ребра. Злость уступила место вине. Он ощущал во рту ее привычный прогорклый вкус, такой едкий, что хотелось блевать.

Доброта – когда все беды Гвен из-за него.

– Да-да, доброта, – продолжал его любезный палач. – Она часто служила мне утешением… потом. И заставляла думать, что вы не приняли близко к сердцу ту историю, иначе вряд ли могли бы быть со мной так великодушны. Что до вашего предупреждения, поверьте, я его оценила. И если оно не помогло – в том я могу винить только себя.

Если бы Кевин отрезал Филипу голову, это бы помогло. Но он этого не сделал – и в этом уже его вина.

Видно, что-то отразилось на его лице, потому что она прибавила, опустив глаза: – Да, вы все правильно поняли. Все произошло так, как вы и говорили, и у меня даже нет того оправдания, что я не ведала, какой дорогой иду. Думаю, вы можете догадаться и о последствиях… последствиях моего падения.

Он сжал кулаки так, что затрещали кости. Вот мразь! Чтобы отомстить Кевину, не было никакой необходимости совращать Гвен. Вполне хватило бы заморочить ей голову – и бросить с разбитым сердцем. Но нет – ведь так куда веселее, а победа – слаще. Или это произошло уже после того, как…

Кевин отступил на шаг – этот камень попал прямо в солнечное сплетение. Его вина, его. И это тоже.

– Вы так на меня смотрите… – печально заметила Гвен. – Что ж, я все понимаю.

Он помотал головой. Открыл рот – и спохватился, пока не наговорил лишнего. – Ничто, – наконец-то нашлась нейтральная формулировка, – не может поколебать моего уважения к вам.

– Уважения? Я ничем не заслужила его, – Гвен вздохнула. – Я рассчитывала скорее на снисхождение. Быть может – отпущение грехов. Я беседовала с нашим пастырем, но почему-то мне все казалось, что только беседа с вами принесет мне облегчение. Да кроме него мне и не с кем поговорить – мой муж, спасибо ему, ни разу не упомянул об обстоятельствах нашей свадьбы, мои родители делают вид, что ничего не произошло, Дениза и он вежливо приветствуют при встрече. Я должна быть благодарна за это, но… Знаете, это так странно – жить в такой тишине.

Да, странно. Но к этому привыкаешь. А потом из старой раны снова начинает течь гной.

Тут до него дошли слова "последствия падения", и мысли заметались. Неужто на свет появился ребенок? При мысли, что где-то бегает дитя Гвен и Филипа, становилось до странности не по себе.

– У вас… – он заметил, что говорит таким шепотом, словно ведет речь о самом страшном из святотатств. – У вас есть ребенок?

Кевин почти видел его – малыша с озорной улыбкой и кудрявыми темными волосами. Ему было бы чуть больше года, не так ли?

Она покачала головой, на миг отвернувшись. Рука легла на живот бессознательным жестом. – Нет… Ему было не суждено родиться. Милость Богов, как говорит пастырь Оул. Но когда мое положение выяснилось, моей бедной семье пришлось тяжело. Им пришлось срочно подыскать мне супруга. Разумеется, уже речи не могло идти о том, чтобы выбирать и спорить с родителями. Мне повезло, что господин Бероэ давно хотел объединить состояния наших семей, даже согласился растить… растить плод недостойной связи. За это я буду вечно ему благодарна.

Это было уже слишком. – Молодая жена с богатым приданым – не так уж дурно.

– К приданому прилагалось покровительство Картморов. Лорд Томас Картмор был гостем на нашей свадьбе – большая честь для такой семьи, как наша, – добавила Гвен с невеселой улыбкой. – Что ж, должна же у моего супруга быть какая-то компенсация за то, что пришлось связать жизнь с запятнавшей себя женщиной. Но он ни разу не бросил мне прошлое в лицо – а это дорогого стоит.

На помрачневшей стене особняка погасли несколько окон, потом загорелись другие. Во двор снова долетали звонкие голоса – теперь чуть громче.

Гвен глубоко вздохнула. – Конечно, это безумие, когда женщина рассказывает подобные вещи постороннему мужчине. Впрочем, как любят повторять родители, мое поведение всегда отличали пренебрежение элементарными правилами пристойности и полное отсутствие подобающей гордости, – Та же улыбка. – Я уверена, вы сохраните мою тайну… Для моего супруга было бы большим ударом, если бы людям стало известно о моем позоре. Он должен заботиться о своей репутации.

Еще один мерзкий секрет, таскать с собою до могилы. Маленький, обыденный, тяжелый, как свинец. – Не волнуйтесь. У меня немного достоинств, но умение хранить тайны входит в их число.

Как трус, которым и являлся, Кевин предпочел бы не приходить сюда, не знать. Но он все еще был марионеткой, и его все еще дергали за веревочки.

– Я сожалею, – Это все, что он имел право сказать.

"Или все, на что хватило храбрости?" шептал издевательский голос, он знал, чей. – Госпожа Бероэ.

– Что ж, мне грех жаловаться. Как говорит пастырь Оул, все сложилось наилучшим возможным образом. Признаюсь, я часто думаю о малыше, который мог родиться. Хотя и понимаю, что так – лучше, и что я должна быть благодарна судьбе. Но… это не всегда получается. Хотя, кто знает, я часто думаю, что если бы у меня были свои дети, я могла бы погрузиться целиком в заботу о них, и мне бы не пришло в голову поспособствовать возникновению нашего приюта. Конечно, моя заслуга не так велика – этот особняк, например, пожертвовали Картморы.

Откупились от угрызений совести, вестимо.

– …Но все же это была моя идея. И сейчас, мне кажется, я приношу пользу, а это большая радость.

– Представляю. Что ж… Главное, что вы довольны.

– Я покойна. Господин Бероэ очень добр ко мне – он позволил мне потратить часть приданого на это место, и разрешает проводить здесь много времени, хотя и не в восторге от того, что я вожусь с уличными детишками – господин Бероэ немного опаслив. И в том, что у нас нет своих детей, он меня никогда не упрекал. У него есть племянник, которого он привык считать своим наследником, поэтому для него это не стало большим ударом.

Среди других теней, ползавших по саду, в своем строгом черном платье Гвен тоже казалась тенью, призраком самой себя. Да они и были призраками, оба – тем, что осталось после того, как настоящими Кевином и Гвен полакомились хищники в бархате и шелках.

– Он ведь вдовец, я не ошибаюсь? – не удержался Кевин от вопроса.

– Не ошибаетесь. Он был дважды женат.

Чудесно. Старикан, не способный зачать ребенка.

– Я бы не хотела, чтобы вы превратно истолковали мою откровенность, которую, конечно, нельзя назвать иначе как излишней и неуместной. Мне жаль, что я была так навязчива.

Бедная Гвен, наверно, опасается, что он вообразит, будто его приглашают возобновить знакомство.

– Надеюсь, вы поймете правильно, если я скажу, что всегда с теплом вспоминаю наши длинные беседы, и мне тяжело было думать, что когда вы нет-нет да погружаетесь мыслями в прошлое, то при мысли обо мне испытываете презрение, или, хуже того, обиду.

Сквозь сумеречную вуаль он различал ее лицо, бледное, но спокойное.

– Мне совершенно не в чем упрекнуть вас, гос… – новое имя Гвен застряло поперек глотки. – Сударыня, уверяю вас, я ваш самый покорный слуга, и давно забыл обо всем, о чем мне полагалось забыть. – Это прозвучало так искусственно, так напыщенно – как раз как надо. Подобным образом и должны разговаривать случайные знакомые.

Бледные губы тронула бледная улыбка. – Что ж, буду верить, что вы говорите от души. А мне вы помогли снять с души большую тяжесть. Пусть мы больше не увидимся, мне приятно думать, что мы расстанемся друзьями.

Друзья… Ядовитое слово. Но хорошо, что она его произнесла.

– Разумеется. В этом полумраке он не мог до конца разобрать выражение ее лица – впрочем, зачем оно ему? Уже открыт путь к бегству.

На прощание Гвен протянула ему руку – так, как протягивают мужчины, ребром. Кевин уставился на эту белую маленькую кисть с легким страхом. Когда-то тебе не хватало храбрости взять ее за руку – так вот она, давай, подержи на прощание. Смех и только – Филип бы посмеялся.

Он дотронулся до нее, осторожно, едва касаясь. Какие холодные пальцы, какая горячая ладонь.

– Всего наилучшего, сударыня, – Кевин отвесил глубокий поклон.

Наконец-то он свободен.

Кевин развернулся на каблуках и зашагал прочь, оставляя позади темные силуэты деревьев, оголенные кусты и одинокую фигуру в черном. Что за бездарная потеря времени.

~*~*~*~

Лето 663-го

И вот, наконец-то, спасительная тишина галереи, прохладный полумрак, освеживший горячий лоб.

Путь открыт – можно бежать, прятаться, зализывать раны.

Кевин устремился прочь – но с каждым шагом кто-то все глубже загонял кинжал под ребра, пока беглец не замер, пригвожденный ненавистью к полу. Гул крови в висках нарастал, заглушая отзвуки музыки, превращаясь в грозный рев. А в нем – голоса, знакомые до боли. И смех.

Выход ты найти сумеешь.

Ты просто шавка…

Тебя выставят отсюда пинками.

Все, что заблагорассудится.

Неужто он просто уползет восвояси, поджав хвост? Все клятвы в дружбе оказались пустой болтовней – ладно. Ему давали обещания – и все их нарушили. Ладно. То немногое, что у него было, отобрали – что ж. Из-за одного несчастного поцелуя.

Так напоследок над ним еще и посмеялись, специально для этого пригласив. О, Офелия – лишь предлог! Нет, его позвали, чтобы ткнуть мордой в лужу, а потом прогнать пинком под зад – и он прибежал.

И ты это стерпишь? И ему это сойдет с рук?

Над Кевином Грассом посмеются и забудут, словно и не было никогда. Заодно – над Гвен. А он послушно уйдет в тень, отыграв свою роль местного паяца.

Нет уж.

Он обернулся – еще виден вдали свет за открытой дверью, расплывающееся желтое пятно. Вернуться? Вызвать его на дуэль, при всех отказаться не посмеет! Или посмеет? Скажет, что Кевин чокнулся, а остальные их разнимут. Ахи и вздохи дам, горящие любопытством глаза, шепот… Прибежит стража… Он представлял, как будут смотреть ему вслед, когда гвардейцы потащат его в подвал. «Бедный Кевин Грасс, последний ум потерял. Вот что бывает, когда пускаешь нищих в переднюю приличного дома».

Нет-нет, сперва надо все обдумать. С таким же холодным коварством, как тот.

Он снова побрел дальше, по комнатам и коридорам, где бывал много раз, а память, с жестокостью, достойной Картморов, рисовала картины прошлого, каждая – как новая пощечина. Какая глупость, сколько наивности – и какое вероломство!

Нет, если проглотить это оскорбление, то лучше и не жить.

Когда Кевин немного пришел в себя, он стоял рядом с входом в библиотеку. Даже в бессознательном состоянии сделал именно так, как велел фальшивый друг, и это бесило.

Здесь его должна ждать Офелия.

Что ж. Ладно. В голове мелькнула безумная мысль, но он тут же ее отбросил. У него такое получиться не может. Ведь нет?..

Тяжелые створки дверей украшала резьба, рассказывавшая историю из древних легенд – фигуры людей, монстров… Кевин потянул за бронзовое кольцо в пасти змея. Будь что будет. Терять ему нечего.

~*~*~*~

III.

Они шли к крыльцу по дорожке, круша под ногами хрупкие скелетики мертвых листьев, – Фрэнк, Филип и Эллис, вызвавшаяся составить им компанию. Филип решил, что надо осмотреть комнату Тристана – идея, несомненно, разумная.

– Красивый дом, – вежливо заметил Фрэнк, наконец увидев особняк вблизи. И в меру зловещий – так, по крайней мере, начало казаться теперь, когда воображение населило пространство меж каменных стен гигантскими черными котами, убиенными служанками и неупокоенными духами.

В здании было два этажа, и, судя по крыше, похожей на шляпу с высокой тульей, чердак мог сойти за третий. Несколько окон второго яруса радовали глаз новыми светлыми рамами и блестящими стеклами – ремонт, сделанный на деньги Филипа.

Огибая особняк по пути к парадному входу, Фрэнк заметил и другие свидетельства, что новые жильцы не сидели, сложа руки. Грядки, с которых уже собрали урожай, обложенные камнями клумбы с лекарственными травами, подпорки под накренившейся яблоней… И, в стороне, что-то вроде сарая, грубо сколоченного из досок.

– Там я принимаю моих… мою клиентуру. Я ведь ведьма, – весело пояснила Эллис, проследив за его взглядом.

А вот и крыльцо. Увидев обломки балюстрады, изъеденные язвами стены и новую входную дверь, Фрэнк сразу вспомнил, что дом когда-то громила разбушевавшаяся толпа. Но следы людской ярости на парадном фасаде сейчас было уже не отличить от ран, оставленных временем.

Полуразрушенные ступени привели их к порогу, за которым открывался просторный холл. Слабый свет из единственного открытого окна не мог разогнать чернильные тени, прижившиеся в углах и под потолком. Наверное, эти тени помнили Алхимика, и немого слугу, и кота…

Холл казался еще больше из-за того, что здесь почти не стояло мебели – лишь пара табуретов и перевернутый ящик. Стайка мертвых листьев пробралась даже сюда – и лежала, вздрагивая, на сушеной соломе, по старинке покрывавшей пол.

– Когда мы впервые вошли сюда, здесь творилось такое… – заметила Эллис. – Все было завалено обломками, хламом, кто-то разводил костер прямо посреди зала…

Несколько ступеней отделяло холл от следующего помещения, где, за дверью в углу, запертая пятью стенами башни, извивалась лестница.

Три ее витка – и они на втором этаже. Влево уходила длинная галерея с пустыми дырами окон, похожая на жилое помещение не более, чем полусгнивший труп – на живого человека. Должно быть, галерея тянулась к домашнему храму с ржавым шпилем.

– Там вообще ходить небезопасно, – проследив за взглядом Фрэнка, заметила Эллис. – Другие комнаты мы немного привели в порядок, но под ноги лучше смотреть все равно.

Вслед за дочерью Познающего, они прошли направо, и оказались в зале с большим камином. Это помещение смотрелось более обжитым, хотя со стен струпьями свисали ошметки ткани, остатки деревянных панелей покрывали царапины, а часть окон была все еще забита досками.

Где-то в глубине дома подвывал ветер, проползший в трещины и потерявшийся в лабиринте помещений.

Взгляд Фрэнка скользнул наверх, к потолочным балкам. По ним, словно насекомые, расползлись знаки слярве, накарябанные поверх выцветшего узора. И кое-что похуже: очертания пентаграммы, рога над кругом – знак Темнейшего. Фрэнку почудилось, что в углу притаился огромный паук – но то был лишь расплывшийся знак маэль.

Прикосновение к груди, над сердцем, заставило его остановиться. Ладонь Эллис согревала сквозь одежду, а серые глаза смотрели на него с мягким упреком.

– Еще шаг, и… – Она указывала ему под ноги, туда, где толстой белой линией был обведен участок пола. – Вы могли переместиться назад в холл быстрее, чем хотелось бы. Пол здесь кое-где прогнил, мы залатали, что могли, но… Мы-то уже обходим эти места, не глядя.

Фрэнк двинулся дальше, теперь с большей осторожностью. – Вся эта мерзость на стенах…

– Люди, которые пробирались в этот дом задолго до нас, искали не приюта и тепла. Мы посбивали эту гадость там, куда смогли добраться.

– Давно пора довести восстановление до ума, – вставил Филип, обнимая молодую женщину за талию. – Надо подумать над тем, чтобы переселить вас на квартиры и хорошенько заняться домом. Мы уже об этом говорили.

Они проходили сквозь череду комнат, более или менее обжитых. Спальни Эллис и ее отца выглядели весьма прилично. Не приходилось сомневаться, что разные безделушки, ковры и занавеси, их украшавшие, – подарки Филипа.

Комнатка скрипача располагалась почти в самом конце анфилады и выглядела настолько чистой, насколько это возможно в доме, где интерьер не освежали около полувека – а то и дольше. Вся обстановка – кровать и тяжелый сундук, стянутый железными лентами.

– Ну что, приступай, друг, – сказал Филип, складывая руки на груди. – Прости, но тебе, как Ищейке, все же более к лицу копаться в чужих вещах.

Спорить не приходилось, так и есть, но необходимость лазить по чужим сундукам, подобно воришке или шпиону, напомнила Фрэнку о том, почему люди считают плащ Ищейки позорным.

Он заставил себя откинуть крышку сундука. Музыкант оказался аккуратистом – немногочисленные предметы одежды были тщательно сложены. Ночная сорочка и колпак, три рубашки, две из простого сукна и одна – из тонкого батиста, старый дублет, весь штопанный-перештопанный. К сундуку прислонены видавшие виды сапоги.

Интересного – ноль.

Кроме, разве что, книги в обложке из потертой кожи, лежавшей сверху. Листы покрывал мелкий, убористый почерк, но интерес Фрэнка быстро увял, когда оказалось, что это что-то вроде записей по хозяйству.

Филип нетерпеливо наблюдал, как он возится. Под взглядом друга это недостойное занятие давалось особенно тяжко, но мучения Фрэнка продлились недолго.

Картмор покачал головой, цокнул языком, и с размаха уселся на кровать скрипача, ответившую стариковским кряхтением. Длинные пальцы быстро и ловко скользнули за изголовье, прощупывая и изучая.

– Ага! – торжествующе воскликнул Филип, извлекая на свет сперва один, потом второй и третий кусочки бумаги, сложенные в аккуратные квадратики. – Дениза тоже прячет в этом месте записочки от любовников. Я иногда читаю, когда хочу посмеяться. Может, это мне стоило стать Ищейкой?

– "Целую волшебные пальцы, вознесшие меня этой ночью на небо. Н.Г." – зачитал Филип, развернув одну из записок. – Какая прелесть!

– Может, это просто поклонница его игры на скрипке? – предположил Фрэнк, позабыв о скучных цифрах, глядевших на него со страниц.

От хохота Филип повалился на кровать, где тут же удобно улегся, закинув ногу на ногу. – Боги, Фрэнк! Ты такой невинный!.. Ох. Ладно, что у нас тут? Это от некой М. "Увидимся через неделю. Скрипку можешь не брать. Мой маленький подарок потрать на новые сапоги. И на устриц." Кажется, я знаю, кто это. Так, дальше… "Вы сыграли на самых потайных струнах моей души. Если хотите знать, на что способна женщина, сжигаемая страстью, приходите завтра в семь на Последний мост, под Статую. Мой слуга проведет вас в место, где смогут соединиться наши сердца". Подписано – Леонтина. Но не радуйся, Фрэнк. Леонтина – имя героини романа в десяти томах "Тир Блистательный", и наша дама, конечно, взяла его псевдонимом.

– Ладно, – вздохнул Филип. – Постараемся найти этих прелестниц. Судя по стилю, Леонтиной зовет себя вдовушка не первой свежести. Однако, – Он по очереди поднес записочки к носу. – Мне кажется, Тристан получил их уже давно. Наши красотки наверняка надушили бы их, особенно Леонтина и Н.Г. Ни разу не получал записки от дамы, которая не благоухала бы, словно лавка цветочника. А эти или не пахнут, или совсем слабо. Эта, от Леонтины, сильнее всего. – Он подскочил с кровати, задумчиво постучал пальцем по подбородку. – А меж тем вечер у Бэзила был только что. И у этой Н.Г. странный почерк…

Фрэнк рассеянно листал страницы книги, пытаясь сообразить, что делать со всеми этими циферками. Когда он согласился возглавить отряд Ищеек, то был готов к нападениям и стычкам в тавернах, но никак не ожидал, что придется выступать в роли счетовода.

– Это книга расходов, я тоже такую веду, – подсказала Фрэнку Эллис, заглядывая ему через плечо.

Из Тристана счетовод бы вышел отличный. Листы были аккуратно разделены на графы, где мелким разборчивым почерком отмечались приходы и расходы.

Фрэнк помахал книгой. – Как думаешь, это вообще может иметь отношение к делу?

– Дай сюда, – велел Филип, и Фрэнк с облегчением передал книгу другу, сразу вспомнив, что тот блистал на уроках математики.

Филип пробежался взглядом по столбцам, сперва быстро, потом уже внимательнее.

Эллис помогла ему разобраться, где что. Скрипач записывал, от кого получал деньги, на что тратил, и соответствующую трате сумму, иногда даже рисуя рядом с цифрами какие-то значки – сердечки, цветочки…

– А что это за суммы, обозначенные сердечками? – спросил Фрэнк у Эллис. – Подарки какой-нибудь подружке?

– Нет, это деньги, что он каждый месяц посылал своей семье в Нижний Ардаз. У него там живут престарелая мать и сестра. Трис часто их вспоминал.

Скрипач оказался человеком не только дотошным, но и экономным: приобрел новый футляр для скрипки, новый смычок, недешевые сапоги, два дублета, короткий плащ из шерсти, в остальном же тратился только по мелочи. Особо отмечались еженедельные выплаты на общее хозяйство – за еду, дрова и стирку белья.

– У него, значит, оставались сбережения, – заметил Филип, закрывая книгу.

– Оставались и остаются, – подтвердила Эллис. – Он отдавал их мне на хранение, и я могу отчитаться в каждой монетке. Если бедный Трис не объявится, мы все отошлем его семье.

– Хорошо, что вы тут. Цифры всегда наводили на меня скуку, – признался Фрэнк.

– Ну и зря, – хмыкнул Филип. – Числа – это очень интересно.

Эллис кивнула. – В числах есть магия, как и в письменах. Весь мир – это числа и письмена. Древние это знали. Если уметь их читать, можно прочесть мир, как книгу. Или высчитать формулу… всего на свете.

Филип обхватил Эллис за талию и крутанул в воздухе, пропев куплет модной песенки: – Посчитай удары сердца, Все поймешь. Оно скачет, оно пляшет, Не уймешь.

– Именно, – согласилась Эллис, отвечая на поцелуй и приникая к нему всем телом.

Фрэнк отвел взгляд. В глубине души он предпочел бы, чтобы эти двое обжимались где-нибудь в другом месте. Я превращаюсь в занудного ханжу – или Кевина Грасса. А может, это просто зависть? Последний поцелуй, который достался на его долю, был с этим мерзким кривлякой Лулу в женском обличье.

– Я возьму ее с собой, если вы не против, – сказал он, забирая книгу назад, – может, Кевин захочет взглянуть. Он всегда говорит, что дело либо в деньгах, либо в бабе, прошу прощения у госпожи.

Фрэнк еще немного подвигал вещи местами, перетряхнул кровать, предоставляя, так уж и быть, двум голубкам возможность поворковать. Потом сказал: – Думаю, Филип, нам пора идти. Или, если хочешь, оставайся, а я встречусь с Грассом в таверне. А твоей охране скажу, чтобы зашли за тобой сюда.

– Нет, так не пойдет, – покачал головой Филип. – Идем вместе. А к Эллис я приеду уже завтра. Жди меня, дорогая.

– Я всегда тебя жду, – ответила Эллис просто.

Фрэнк толкнул дверь – и замер. На него смотрело бледное лицо немого. Мартин стоял достаточно близко, чтобы предположить, что он слышал их разговор, но не настолько, чтобы утверждать, что подслушивал. А может, он подошел только что? Почему-то Фрэнку так не казалось.

– Чего ты хочешь? – спросил он с невольной неприязнью, и тут же прикусил язык. Как, во имя всего святого, должен ответить немой?

Но Мартин ответил, подняв руки, в которых держал черную табличку. Корявые буквы, начертанные чем-то вроде мела, складывались в надпись: "эллис пришли внизу".

– Ко мне? Посетители? – уточнила Эллис, а когда немой кивнул, спросила тоном дружеского упрека: – Что же ты не стучал?

– Потому что любит подслушивать, – буркнул Филип.

– Ну что ж, быть может, на этот раз пришли те, кто может платить, – с оптимизмом предположила Эллис. Чмокнула на прощание любовника и убежала.