Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-7". Компиляция. Книги 1-9 (СИ)"

Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен

Соавторы: Кит Даффилд,Бенедикт Браун,Сандроне Дациери,Сандра Блок
сообщить о нарушении

Текущая страница: 221 (всего у книги 225 страниц)

Глава 62

Хелена

– Берг по-прежнему не отвечает. – Ассад посмотрел на Хелену, которая только что припарковалась перед многоквартирным домом в Ванлёсе.

Она изо всех сил пыталась сосредоточиться на стоящей перед ними задаче, но это давалось с трудом. Внезапный визит Терье в подвал, шокирующие сведения, которые он ей сообщил, и проявленное им недоверие отозвались в ее теле глухой тошнотой.

Она всё еще пыталась осознать, что всё это значит.

Онестрельное оружие, разумеется, не могло само по себе путешествовать по Европе – кто-то привез его сюда. Всем было известно, что пистолеты довольно свободно кочуют по криминальным сетям, так что в лучшем случае «Зиг Зауэр» попал в руки датских преступников случайно. В худшем – безликий убийца, стрелявший в нее в 2011 году, теперь вышел на охоту в Копенгагене. Но в чем была связь? Он тоже охотится за ней? Был ли это тот самый человек, который прислал ей письмо с угрозами с Фредерикссуннсвей?

Она потерла лицо ладонями. К понедельнику ей нужно было подготовить хоть какое-то объяснение для Терье, если она хотела сохранить работу в копенгагенской полиции. А она этого безумно хотела. Она стремилась вырваться из отдела «Q» и попасть в команду к самому Терье. Если сведения начальника убойного были верны, убийства владелицы пекарни и ее бухгалтера могли ввести ее на человека, который сломал ей жизнь двенадцать лет назад. Дать возможность узнать его имя. Взглянуть ему в глаза. Призвать к ответу. Но она не могла рассказать Терье всё о том вечере 2011 года. Не сейчас. Это было слишком рискованно.

В памяти всплыло лицо Жужу. Карие глаза, светлые кудри. Необычное сочетание. Сможет ли она вообще узнать...

– Эй, Хелена? Ты меня слушаешь? Коре Берг по-прежнему не отвечает. И в клинике его тоже нет.

Она взяла себя в руки и повернулась к Ассаду.

– По словам секретаря, он собирался провести все выходные в клинике, чтобы общаться с прессой, но там так и не появился. – Его брови хмуро сошлись на переносице. – Похоже, он полностью отключил телефон.

Хелена вгляделась в исчерченное морщинами лицо напарника:

– Значит, Берг звонит тебе, после чего отключает телефон, а сегодня не появляется на работе, вопреки уговору?

Внутри у нее зашевелилась тревога, и по лицу Ассада было видно, что он чувствует то же самое. В бытность простым патрульным Хелене часто приходилось выезжать на вызовы к самоубийцам, и мужчины, лишившиеся работы и честного имени, составляли изрядную часть этой статистики.

Ассад вышел из машины:

– Он живет в Харесковбю, это в пятнадцати-двадцати минутах отсюда. Давай заедем к нему после.

Хелена первая подошла к подъезду Гаде и придержала дверь, когда из нее вышла пятнадцатилетняя девочка с комнатной собачкой на руках.

– Эй, вам чего? – Девочка была пугающе худой, а ее короткая толстовка едва прикрывала ребра. – Мама говорит, чтобы я не впускала незнакомцев.

Хелене пришлось подавить внезапное желание накинуть свою куртку на плечи девочки и прикрыть ее голый живот.

– Мы к Якобу Гаде на третий этаж. Знаешь его? Мы из полиции, всё в порядке.

– Это наш сосед, – подумав секунду, ответила девочка. – Он какой-то странный. Мама запрещает мне с ним разговаривать.

– Почему? – Ассад посмотрел на окна третьего этажа слева. Жалюзи были плотно закрыты.

– Ей кажется, что он подозрительный. От него веет дурной энергетикой. Мама постоянно слушает подкасты про маньяков-убийц, так что у нее уже пунктик на этот счет, она совсем сдвинутая по части мужиков. – Девочка опустила собаку на землю. – Но соседа нет дома. Он вроде уехал в отпуск.

– В отпуск?

– Ну да. Укатил сегодня днем. Я как раз выходила гулять с этой мелкой, – она указала на собаку. – Не знаю, что с ней, гадит без конца. В общем, мы с соседом открыли двери одновременно, столкнулись взглядами, я ему улыбнулась, а он пулей залетел обратно в квартиру. Я же говорю: странный тип. – Девочка закатила глаза. – А когда я возвращалась, видела, как он грузит два огромных чемодана в багажник своей машины.

Ассад посмотрел на часы. Время близилось к трем дня.

– Днем, говоришь? Как давно это было? Час назад? Два?

Она пожала плечами:

– Наверное, около двенадцати. Точно не знаю. Это что, допрос, что ли?

– Вовсе нет. На какой он машине?

– Ну, я в тачках не разбираюсь... – вздохнула девочка. – Темно-синяя и довольно старая.

Хелена поблагодарила девочку и вместе с Ассадом поднялась по лестнице к двери Якоба Гаде. На всякий случай она проверила, легко ли достать табельный пистолет, после чего трижды громко постучала в дверь и замерла. Тишина. Еще три удара – из-за двери не доносилось ни звука. Она нагнулась к почтовой щели под табличкой с именем владельца и попыталась приоткрыть ее, но та была наглухо заколочена изнутри.

– Что если он пытается сбежать из страны? – спросила она, выпрямляясь. – Нужно объявить его машину в розыск. Роза сможет сделать это из подвала?

– Да, но я думаю, мы просто слишком тихо стучали. – Ассад отступил на шаг назад, поднял ногу и дважды с силой приложился подошвой по двери прямо под замком. Третий удар отозвался сухим треском, похожим на пистолетный выстрел, и дверь распахнулась.

– Иншаллах[434], он забыл запереть дверь, – улыбнулся он.

Хелена посмотрела на косяк. Он раскололся пополам, а ответная планка замка валялась на полу среди обломков дерева.

– Вы в отделе «Q» слесарей вообще никогда не вызываете? – спросила она.

– Вызываем-вызываем, но один хороший удар копытом заменяет трех слесарей на крыше, как у нас говорят.

– Ладно. Давай осмотримся. – Хелена достала из кармана две пары латексных перчаток, протянула одну Ассаду и шагнула в квартиру. Ассад отправился в ванную, а она направилась в спальню, выглядевшую пустой и безликой. На кровати лежало свернутое грязное одеяло без пододеяльника. В шкафу сиротливо висели пара футболок, двое джинсов и поношенный пиджак. Слыша, как Ассад переходит из прихожей в гостиную, она заглянула на кухню – столь же безликую, как и спальня. Холодильник был пуст, не считая бутылки столового уксуса и остатков молока. В шкафчиках пылилась посуда на четверых, но из еды нашлись только банка меда и неоткрытая пачка макарон.

Она заглянула под раковину. Мусорный мешок убрали, шкафчик слабо пах хлоркой – здесь явно прибирались перед уходом, пытаясь замести следы. Но когда она отодвинула тазик для мытья посуды, в самом углу блеснул маленький продолговатый кусочек пластика. Коричневый, длиной от силы миллиметров пять, похожий на обломок крошечной трубочки или тонкую бусину.

– Мне всё это очень не нравится, – крикнула она из кухни. – Похоже, он запланировал очень долгий отпуск.

Ассад заглянул на кухню:

– Да. В ванной тоже шаром покати, шкафчик над раковиной пуст, а в гостиной все провода выдернуты из розеток. Но посмотри на это: листок висел в прихожей. Это ведь тот самый концерт в замке Кронборг, о котором говорила секретарь? – Ассад показал ей распечатку газетного объявления. – Написано, что хор исполнит «Утреннюю песнь» из баллады «Дочь альва». Это те самые стихи про встающее на востоке солнце, только мотив совсем другой, не тот, что я учил в языковой школе. Очень странно.

– В каком смысле странно?

– Две разные мелодии на один текст. Может, на другую мелодию стоило написать что-то про закат?

– Во сколько начало? – она забросила листок из рук Ассада.

– В 16:30. Через полтора часа.

– Мы обязаны сорвать этот концерт, – твердо произнесла она.

– Думаешь, он едет в Эльсинор?

– Да. Я уверена, что он планирует нападение на Конрада. – Она показала Ассаду крошечный пластиковый обломок. – Похоже, Якоб недавно возился с проводами. Сам подумай: Конрад – единственный из всей той компании 1989 года, чья жизнь за последние годы не превратилась в кошмар.

– Но ведь его отца убили?

– Отца, которого он не особо-то и любил. Нет, что по-настоящему важно для Конрада? – Хелена вернула лист Ассаду. – Тот факт, что он получил эту работу. Стал руководителем и дирижером хора. Наконец-то он стал кем-то значимым в глазах своего покойного отца, tu comprends (ты понимаешь)? Нам нужно срочно эвакуировать Кронборг. Он мог заложить там взрывчатку.

– Эвакуировать одну из главных туристических достопримечательностей страны... в субботу? – Ассад поморщился, доставая телефон из кармана. – Это влетит полиции в копеечку, Хелена.

– Я думаю о безопасности людей. В замке наверняка уже полно детей из хора и зрителей. Детей, Ассад.

– Хорошо. – Ассад набрал номер и прижал трубку к уху. – Я звоню Розе, пусть объявляет эвакуацию и сама мчится к Кронборгу на всех парах. А мы по дороге заедем проверить Берга.

Глава 63

Якоб

Маршрут Якоба из Эльсинора пролегал по тихим улочкам с частными домами и гравийным дорогам дачного поселка, пока не вывел его к обширному лесному массиву к западу от города.

Дорогу по этим проселкам он выучил наизусть. Утром он сбросил настройки своего айфона до заводских и подбросил его в велосипедную корзину соседской девчонки. Она казалась одинокой и заброшенной, но сегодня днем так тепло улыбнулась ему. Возможно, она обрадуется неожиданному подарку. СИМ-карту он выбросил в окно по дороге сюда. Добравшись до Австрии, он купит новый телефон. А пока придется обходиться старенькой «Нокиа», которую он нашел в коробке с хламом в редакции, и предоплаченной картой, купленной несколько месяцев назад в сомнительном киоске у стадиона «Брённбю».

Он вспотел, когда машина въехала под сень деревьев – от напряжения и облегчения. Пока всё шло как по маслу. С билетом в руках можно было беспрепятственно пройти в замок Кронборг, и он именно так и поступил. Накинув пиджак и надев маску, он незаметно проскользнул в ворота следом за группой китайских туристов и их гидом с флажком.

Бальный зал на третьем этаже, как и ожидалось, не пустовал. Посетители неспешным потоком сновали туда-сюда, разглядывая старинные гобелены, а музыканты небольшого оркестра, который должен был аккомпанировать хору мальчиков, сосредоточенно настраивали инструменты. Никто не обратил на него внимания, когда он незаметно снял канцелярскую резинку с пенала, положил коробочку у подножия дирижерского пульта и удалился. Время и тщеславие Конрада сделают всё остальное.

Он огляделся. Лес стоял стеной по обеим сторонам шоссе. До заката оставалось еще несколько часов, но блеклый серый осенний свет уже едва пробивался сквозь густые кроны. Он выключил фары и свернул на просеку, припарковавшись за штабелем поваленных сосен. Выйдя из машины, натянул черную куртку, поправил воротник и присел на откинутый борт багажника с пачкой хлебцев и термосом с молоком и медом. Тепло и сладость напитка разлились по телу, даря приятное умиротворение.

Вдруг на землю прямо перед ним опустился черный дрозд.

– Хочешь?

Он протянул ладонь с парой крупных крошек. Птица подобралась ближе, вспорхнула на штабель бревен, склонила голову набок и уставилась на него, издав пару мелодичных трелей. Безупречный короткий мотив. Это показалось ему знаком. Разве они с этой птицей не были слеплены из одного теста? Невзрачные с виду, недооцененные, презираемые всеми существа – ровно до тех пор, пока не откроют рот.

– Бери, не бойся. – Он протянул ладонь чуть дальше и свистом в точности повторил птичий напев.

Дрозд склонил голову на другой бок. Его черные бусинки глаз блеснули. Вдруг птица издала противный, хриплый клекот и улетела.

– Паршивая тварь, – злобно бросил он ей вслед.

Он посмотрел на часы. 15:35. До начала концерта в Кронборге оставалось меньше часа.

Согласно программе, хор мальчиков под руководством Конрада Хорстена должен был исполнить «Утреннюю песнь» из баллады «Дочь альва» Нильса Гаде. Ирония судьбы была настолько издевательской, что Якоб едва сдерживал усмешку. Ведь именно у этого великого датского композитора Якоб когда-то позаимствовал свою новую фамилию. И именно эту песню Оле Хорстен заставил его исполнить в 1989 году, когда после нескольких недель в больнице Якоб должен был пройти прослушивание.

Якоб глубоко вздохнул. Сделал глоток из термоса. Каждый раз, когда он вспоминал тот день тридцать четыре года назад, боль в горле усиливалась – словно связки отекали, начиная душить его изнутри. В тот день в 1989 году школьный двор был буквально усыпан дроздами, вспоминал он. За ночь выпало пара сантиметров снега, и озябшие птицы сгрудились под скамейками у стены, выискивая крошки от детских завтраков. Ему пришлось пробираться сквозь стаю, буквально распинывая птиц ногами, чтобы войти в боковую дверь и спуститься в раздевалку в подвале, где жаром дышали трубы отопления под потолком, а эхо было особенно гулким.

Он попытался пропеть гамму, чтобы разогреть связки. Самый обычный мажор, сущая ерунда, но уже на третьей ноте его голос сорвался. Он попробовал снова, но звук со скрипом соскользнул, точно велосипедная шина при резком торможении. Он откашлялся, попытался взять на октаву выше, но вышло не просто плохо – звук был фальшивым, похожим на кудахтанье больной курицы. Он поменял позу, похлопал себя по груди, помассировал шею, но тщетно: в этой жалкой гамме он доползал лишь до четвертой ноты, после чего неизбежно фальшивил.

В своей голове он отчетливо слышал, как должна звучать нота – чистая фа. Но из его рта вырывался лишь сиплый, надорванный скрежет. Он сделал глоток сладкого молока, которое Лизе налила ему с собой в термос, но и это не помогло. Казалось, на его голос наложили какой-то грязный фильтр, словно он пел через ржавый рупор. Но как убрать эту ржавчину и грязь из горла?

Может, если прокричаться, голос очистится? Может, Бог услышит его и поможет, если он закричит изо всех сил? Не мог же Господь допустить, чтобы такой голос пропал... Не мог ведь?

И десятилетний Якоб стоял в подвале и кричал, надеясь пробиться к чистому звуку. Он кричал в стену, кричал в потолок, кричал на свое отражение в зеркале – орал до тех пор, пока не показалось, что его легкие сейчас вылетят через рот.

Когда он вошел в кабинет Оле Хорстена, во рту стоял отчетливый вкус крови.

– Садись, Сольвиг. – Оле Хорстен даже не поднял головы от голубоватого листа бумаги, который держал перед собой. – Ты ведь прошел обследование у Бондесена? – Хорстен, казалось, по нескольку раз перечитывал одни и те же строчки.

Якоб кивнул. Накануне он целый час провел в кабинете отоларинголога. Врач проводил свои тесты в абсолютном молчании, под конец даже не попрощался. Просто ободряюще положил руку ему на плечо, когда всё закончилось.

Хормейстер наконец поднял глаза:

– Ты готов напеть первый куплет «Утренней песни» из баллады «Дочь альва»?

Якоб снова поднялся, его влажные ладони соскользнули с деревянных подлокотников кресла.

– Я начну, а ты подхватывай партию сопрано. – Хорстен протянул ему лист с нотами. – «Встает на востоке солнце...» – затянул он протяжным баритоном.

Якоб набрал в легкие воздуха, выпятил грудь, готовясь подхватить: «...и озаряет мир». Он исполнял эту вещь сотни раз, помнил тональность и темп, но когда открыл рот, из горла вырвался лишь странный хрип. Нельзя было даже сказать, что он сфальшивил – звука как такового не было, получилось какое-то глухое блеяние. Он чувствовал, как напрягаются и дрожат связки в тщетной попытке вытолкнуть чистый тон. Было больно.

– Так... Стоп. Присядь. – Хорстен откинулся на спинку кресла с болезненной гримасой. Потянулись долгие секунды молчания. В тишине кабинета отчетливо тикали настенные часы.

Всего полтора месяца назад, в начале ноября, они сидели в этом же кабинете, и Хорстен объявил ему, что доверит сольные партии на рождественском концерте. После той первоапрельской шутки Якоб был готов бросить всё. Три дня он неподвижно лежал в постели дома у Асгера и Лизе. Ничего не ел, только пил воду. Школа Лаврентия оказалась совсем не тем раем, который он себе воображал. Мальчишки из хора были далеко не ангелами. Они ненавидели его. Но на четвертый день Асгер отвез его в Королевский театр, где знакомый монтировщик разрешил им выйти на сцену.

– Твое место здесь, Якоб, – сказал тогда Асгер. – С твоим великим талантом. Его у тебя никто никогда не отнимет.

Якоб смотрел на оркестровую яму, на бесконечные ряды бархатных красных кресел, скользил взглядом по позолоченным ярусам балконов к хрустальной люстре под самым куполом, и внезапно ему показалось, что он слышит гром аплодисментов, взмывающий к сцене.

На следующий день он вернулся в класс и на репетицию. Он пел божественно, с каждым днем оттачивая мастерство, пока – к огромной радости Асгера – не обошел Берга, забрав себе все рождественские партии.

– Иногда... – заговорил наконец хормейстер. – Иногда случаются вещи, которые мы не в силах контролировать. Болезни, несчастные случаи... Это прискорбно. – Он пальцем пододвинул голубоватый лист бумаги так, чтобы тот лежал ровно по краю стола. – К сожалению, Сольвиг, участие в хоре требует от певца как минимум способности попадать в ноты. Особнно когда речь идет о полной стипендии. Ты это понимаешь лучше всех.

Якоб поднял глаза:

– Я смогу. Мой голос обязательно вернется. – В животе у него противно заныло.

Хорстен ткнул пальцем в бумагу:

– Доктор считает иначе. Твои связки повреждены необратимо, здесь так и написано. – Он шумно сглотнул. – Мы... и я в первую очередь... очень надеялись, что ты останешься с нами на долгие годы. Но... – Хорстен натянуто улыбнулся. – Мы уже связались с твоей прежней школой. Они готовы принять тебя обратно после Нового года.

– На Борнхольм? – Якоб мертвой хваткой вцепился в крышку стола, на полированном дубе остались влажные следы его пальцев. – Мне нужно вернуться на Борнхольм?

– Как только появится возможность, да. Так будет лучше для всех. – Хорстен поднялся. – Нам остается только пожелать тебе скорейшего выздоровления.

Он протянул руку над столом, но Якоб сидел не шевелясь.

– Ну послушай... – Хормейстер убрал руку. – Не вини себя, Сольвиг. Это просто трагическая случайность. Огромное несчастье для всех нас.

– Это не было случайностью. – Якоб еще глубже вжался в кресло. Ему казалось, что земля развернется под ногами в ту секунду, когда его выставят за эту дверь.

– Что ты имеешь в виду? – Хормейстер раздраженно посмотрел на него, тон Якоба ему явно не понравился.

И тогда Якоба прорвало. Он выложил всё: как его вытащили из постели, как мочились на него, как сорвали одежду, привязали к дереву и бросили в озеро. Рассказал, как пытался разбудить дежурного воспитателя, как его «друзья» силой вытолкнули его на балкон и заперли там, а под конец дали выпить чаю с какой-то отравой, выжегшей ему гортань. Лимонной кислотой, как он предполагал – ее пачки всегда стояли во всех туалетах и кухнях загородного лагеря.

Оле Хорстен медленно сел обратно и прищурился:

– Звучит совершенно дико. И кто же, по твоим словам, так себя вел?

– Коре Берг. Томми Эккерт. Ванг тоже там был. И Конрад. – Эти имена казались грязными на его губах.

Хорстен в упор посмотрел на него:

– Ты хочешь сказать, что Конрад, мой сын, участвовал в подобных... диких шалостях? – Хормейстер шумно вздохнул. – Это очень серьезное обвинение, Сольвиг. И не только против моего сына. Коре – один из наших лучших сопрано, он блестяще проявил себя в твое отсутствие и теперь исполнит ключевые сольные партии на рождественских концертах. А его родители очень щедро спонсируют нашу школу. Они вряд ли потерпят такие...

– Спросите Ванга! Он знает, что произошло!

Хорстен долго молча смотрел на него.

– Мадс-Петер Ванг уехал домой на прошлой неделе, вчера мы получили документы о его отчислении. Ты же знаешь, как сильно он тосковал по дому.

– Тогда Конрада, спросите его! – сердце Якоба бешено колотилось от паники.

– В загородном лагере действует комендантский час, выходить из комнат по ночам строго запрещено. – Хорстен предостерегающе погрозил пальцем. – Мой сын знает правила лучше любого другого ученика.

– Конрад лично сбросил меня в озеро! – Якоб поднялся со стула, осмелившись посмотреть хормейстеру прямо в глаза. – Это он закрыл меня на балконе!

– Ты сам случайно закрылся снаружи, когда вы играли в прятки. Именно так мне объяснил дежурный воспитатель, и мальчики уже получили за это строгий выговор. Мы не потерпим ночных шатаний по лагерю.

– В прятки?! Они вытолкнули меня наружу! Заперли дверь, чтобы я не вошел! Спросите Томми! Он тоже там был. Это он выбросил мою одежду в воду!

Хорстен долго молча смотрел на него, затем поднялся и заглянул в приемную:

– Йетте, позови, пожалуйста, Томми Эккерта из четвертого класса ко мне в кабинет.

Пять минут спустя Томми стоял на пороге. Хормейстер указал на свободный стул, и мальчик послушно сел, зажав ладони между коленями.

– Нам нужно кое-что прояснить, – заговорил Хорстен. – Сольвиг утверждает, что ты, Берг, Ванг и Конрад устроили над ним жестокую расправу в загородном лагере в прошлом месяце. Ночью. Говорит, вы сбросили его в озеро. А ты забрал его одежду. Это правда?

Томми посмотрел на хормейстера, затем на Якоба, который изо всех сил пытался сдержать гнев. Якоб смотрел на Томми с мольбой, пытаясь показать: у него есть шанс исправить содеянное. Он простит Томми всё, если тот сейчас поможет ему. Если Томми во всем признается, у Якоба появится шанс остаться в школе. Он сможет получить помощь врачей, физиотерапию, специальные упражнения для связок...

– Ну так что скажешь, Эккерт? – Хорстен уставился на него, приподняв брови и постукивая ручкой по столу.

Томми отвел взгляд от Якоба и отчетливо произнес:

– Мне об этом ничего не известно.

Якоб поежился от сырого лесного холода, смахнул крошки от хлебцев с флисовой куртки и часто заморгал.

«Мне об этом ничего не известно». Посмотрим, заведет ли Томми эту же заезженную пластинку через семь-восемь часов, когда вся его жизнь полетит под откос? Когда полиция постучит в его дверь, и позор сожрет его благополучное существование?

Он достал старенькую «Нокиа» и предоплаченную карту. Пора отправить Томми инструкции со временем и адресом встречи в нескольких километрах отсюда. Там, где когда-то всё началось. Точнее, там, где для Якоба всё закончилось.

Тот обязательно приедет. Идиот сейчас превратился в дерганое ничтожество, и Якоб наслаждался каждой секундой его страха. «Прыгай», – скажет он, и Томми прыгнет, наивно веря, что сможет спасти свое имя, карьеру и шкуру обычными деньгами. Словно куча бумажек способна искупить то трусливое предательство, которое он совершил тогда в кабинете Хорстена.

У него была возможность поступить правильно, но он выбрал себя. Так что сегодня вечером Якоб сначала заберет деньги Томми. Затем сядет в машину и поедет на загородное шоссе, пересечет мосты через Большой и Малый Бельт, и у самой немецкой границы остановится на пустынной заправке. Там он откроет ноутбук, войдет в систему администрирования сайта газеты и опубликует материал, который лежал готовым уже несколько дней. Со всеми фотографиями и доказательствами.

И пока Якоб будет покидать страну с пятью миллионами крон в кармане, читатели будут смаковать его последнюю сенсацию в «Моргенависен». Заголовок, надо признать, вышел одним из самых броских за всю его серую карьеру: «Эккерт промолчал об аварии. Бросил умирать свою любовницу».