Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-7". Компиляция. Книги 1-9 (СИ)"

Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен

Соавторы: Кит Даффилд,Бенедикт Браун,Сандроне Дациери,Сандра Блок
сообщить о нарушении

Текущая страница: 205 (всего у книги 225 страниц)

Глава 21

Якоб

Когда он проснулся, было уже темно. И холодно.

Он всегда ненавидел мерзнуть. Холод на инстинктивном уровне пробуждал в нем страх, на избавление от которого ушли годы. Он ненавидел это время года, ненавидел осень, когда темнота час за часом съедала дневной свет, ненавидел листопад, но сильнее всего ненавидел зиму с ее простудами и болезнями горла.

Хорошо хоть, у него хватило предусмотрительности накрыться перед сном старым пледом Лизе. У Лизе ушло пять лет, чтобы связать его – она говорила, что в каждой петельке живет любовь, – но теперь плед покрылся пятнами сырости, пах плесенью и какими-то еще веществами, происхождение которых Якобу совсем не хотелось выяснять.

Он осмотрел темную гостиную. Электричество и воду давно отключили, в зимние месяцы через разбитое окно внутрь залетали снег и дождь. К тому же здесь снова побывали непрошеные гости. Местная обнаглевшая молодежь, которой нечем было заняться, в последние годы повадилась лазить через забор и залезать в окна. Они сидели здесь, прямо посреди детских воспоминаний Якоба, курили косяки с марихуаной и глушили баночное пиво.

Первые несколько раз он прибирался, заклеивал окно скотчем и покупал новые замки, но теперь чужаки здесь гадили и блудили. Весной он нашел на кухне использованный презерватив – от одной мысли об этом его тошнило, но в последнее время на всё стало наплевать. Это место осквернили не только незваные гости, но и сам Якоб. Тем, что случилось здесь четыре года назад.

Поначалу он пытался следить за домом в Ассербо. Старая дача стояла в точности такой, какой ее оставили Асгер и Лизе. Когда он приехал сюда впервые, в корзине для дров желтели два выпуска отдела культуры за 2009 год, любимая чашка Лизе красовалась на своем месте за дверцей буфета, а в шкафу висел один из теплых свитеров Асгера – весь в огромных дырах, проеденных молью. Фактически здесь мало что изменилось с 1989 года, когда Якоб попал сюда мальчиком. Но через пару лет после похорон Асгера в дом начали ломиться мародеры, и Якоб обнес участок высоким глухим забором. Запер дачный дом и запечатал его, превратив в мавзолей восемнадцати самых счастливых месяцев своего детства. Да и вообще, пожалуй, самого счастливого времени в его жизни.

Но он всё разрушил, когда привез сюда старика. Он запаниковал, и теперь этот дом больше не напоминал ему о ленивых солнечных днях, о соке и бутербродах с салями, которые делала Лизе. Он больше не находил здесь покоя. Стоило ему приблизиться к участку, как в нем просыпался пульсирующий ужас. Начинали болеть руки, а нежная кожа между большим и указательным пальцами горела огнем.

Потребовалось на удивление много времени и сил, чтобы справиться со стариком. Ушло несколько минут на то, чтобы зажать ему горло и заставить замолчать. Это совсем не входило в планы. Замысел был прямо противоположным: убить старуху, лишив Оле Хорстена всего, что ему было дорого.

Но всё пошло не так.

Несколько последующих месяцев он ночевал здесь, уверенный, что это лишь вопрос времени, когда полиция поймет, что Хорстен умер не сам, и постучит в его дверь. Он ведь не был профессиональным убийцей и наверняка оставил тысячи следов. Частички кожи, волокна одежды, отпечатки обуви.

Рано или поздно это случится, он знал. В Дании ему оставаться больше нельзя.

Он выпрямился в кресле и посмотрел на часы. В темноте синим светом светились цифры: 22:43. Прошло два, почти три часа. Плохой сон в Северной Ютландии, долгая дорога вчера, унижение на репетиции и на работе сегодня днем навалились на него невыносимой усталостью еще в машине по пути сюда. Он смутно помнил, как вошел через садовую дверь в гостиную и рухнул в это «крылатое» кресло.

Он нашел бы его в полной темноте. В детстве его хрупкое тело буквально тонуло в этой зеленой велюровой обивке. Сидя в нем сейчас, он почти физически слышал, как Асгер шуршит газетами и сухими дровами у камина. А Лизе греет молоко с медом и укутывает его пледом, приговаривая: «Береги свой голос, дружок».

Именно Асгер и Лизе ждали его на пристани, когда он девятилетним мальчиком сошел с парома, прибывшего с Борнхольма. При первой встрече они показались ему глубокими стариками. В отличие от его собственных родителей, они были седыми, им уже перевалило за пятьдесят. Своих детей у них не было, поэтому, помимо управления аптекой в Фреденсборге[415], они посвятили жизнь заботе об учениках школы Лаврентия, которые приезжали издалека.

Якоб с подозрением относился к незнакомцам, но Лизе раскрыла объятия для самого нежного и теплого рукопожатия в его жизни, а Асгер, как только они сели в машину, поставил кассету с записью Гольдберг-вариаций Баха в исполнении Гленна Гульда.

– Какое счастье, что такое одаренное дитя будет жить именно у нас, – услышал он шепот Лизе, обращенный к Асгеру, когда его глаза уже закрывались от усталости. И тогда Якоб окончательно доверился им. И уснул.

* * *

Он поднялся и аккуратно сложил вязаный плед. Осмотрелся и взял с комода черную фарфоровую птицу с открытым клювом. Он заберет ее с собой, когда уедет.

Он часто думал, сложилась бы его жизнь иначе, если бы Лизе и Асгера не забрала смерть. Он мечтал о том, чтобы они нашли его раньше. Лучше всего – младенцем. Если бы его собственные родители просто подбросили его на ступени приюта, как это делают в бедных странах, Лизе и Асгер могли бы усыновить его. Он стал бы их настоящим сыном, их ребенком навсегда, их обожаемым маленьким гением. И тогда Борнхольм, карьер и его твердолобая семейка никогда бы больше не появились в его жизни.

Как же сильно он их любил.

Он опустил фарфоровую птицу в карман, подхватил рюкзак и вышел через террасу в сад, где когда-то зеленели грядки Асгера. Трава здесь уже поднялась по колено, но ноги сами находили неровно уложенные плитки дорожки, ведшей к опушке леса.

Он отвел тяжелую ветку вишни, и в глубине леса показался белесый прямоугольный силуэт. За прошедшие годы крыша покрылась толстым слоем мха, кусты почти полностью поглотили кузов снизу, а шины так рассохлись, что ехать машина уже не могла. Но окна были абсолютно целыми – Якоб сам их отреставрировал. Лет семь-восьмь назад он положил внутри новый ковролин и сменил обивку диванов. В то время он часто приезжал сюда ночевать, скрываясь на время от всего мира.

Он прожил у Риттеров всего неделю, когда Асгер прицепил этот маленький жилой фургончик к машине. В теплый воскресный вечер в конце лета Лизе собрала корзину с чаем и пирогом, и они весь день провели в фургоне на пляже, слушая привезенные Якобом кассеты. Лизе вязала, а Асгер засыпал Якоба вопросами вроде: «А ты слышал эту вещь в исполнении Марты Аргерих?» или «Правда ли, что Бетховен учился у Гайдна?».

В тот день он впервые поверил, что счастье возможно. И для него тоже.

Асгер, скорее всего, сам припарковал фургон здесь, у леса. Где-то в 2008 или 2009 году, как предполагал Якоб. Должно быть, еще до смерти Лизе и до того, как у Асгера случился первый инсульт.

Прежде чем отпереть замок, Якоб провел пальцами по шершавому борту фургона. Тот давно стал скорее зеленым, чем белым, оставив на его коже плотный слой грязи и тины. Он зажег две лампы на батарейках и тщательно осмотрел эти скромные шесть-семь квадратных метров. Все задвижки на закрытых окнах были заперты. Под одним из сидений лежал нетронутый запас консервов с ветчиной и рулетом, хлебцы и банки с газировкой. На доске объявлений висели его газетные вырезки, чеки и записки. Они были абсолютно сухими – влагопоглотитель отлично справлялся со своей задачей.

Он снял фотографию Ане Ванг и двух ее дочерей. И бумажный календарь, на котором желтым маркером были отмечены недели, когда Мадс-Петер уходил в море. Заметка о новом траулере Ванга ему тоже больше не понадобится. «Гордость Хиртсхальса». Якоб фыркнул. Вот уж заголовок, который со временем потерял всякую актуальность.

Он разложил оставшиеся вырезки ровными столбцами и отступил на шаг назад, оценивая общую картину.

С Вангом покончено. С Томми Эккертом процесс запущен. А Берг... Якоб снял с доски глянцевую брошюру и покрутил ее перед лампой. Чтобы уничтожить Берга, требовалось больше хитрости, но у него уже была идея, которую он начнет воплощать завтра же.

Тогда останется только Конрад. Все необходимые сведения о Конраде Хорстене он уже собрал у себя дома. Собственно, здесь ему больше делать было нечего, кроме одной важной детали.

Он открыл навесной шкафчик, но не нашел того, что искал. Руки слегка дрожали – адреналин уже давал о себе знать. Три карьеры, нет, три человеческие жизни будут уничтожены за ближайшие дни, и это наполняло его пьянящим чувством всевластия.

С другой стороны, сейчас ему ни в коем случае нельзя было ошибаться.

В первый раз ему, надо признать, чертовски повезло. Всё произошло спонтанно. Во второй раз, с супругами Хорстен, всё пошло наперекосяк. С тех пор он действовал более профессионально. Он собирал информацию, вел наблюдение, планировал и разрабатывал новые идеи, ведь нельзя каждый раз поступать одинаково. Во-первых, нужно подстраиваться под конкретную цель, а во-вторых, любой дурак понимает, что одинаковый modus operandi (образ действия / почерк преступника) сразу вызовет подозрения у полиции.

Он открыл еще два шкафчика и наконец обнаружил то, что искал: прямоугольный лакированный пенал из клена. Сдув с него пыль, он открыл рюкзак, вытащил два пластиковых пакета, три пары латексных перчаток и налобный фонарь, а на их место бережно уложил пенал.

Натянув на лоб фонарь, он огляделся, а затем склонился над вещами. Действовать нужно было предельно аккуратно. Его отпечатки могли быть здесь повсюду: на ручках, сиденьях, доске объявлений. Его волосы наверняка застряли в старом ковролине. К тому же на обивке диванов вполне могли остаться волосы и частицы кожи Хорстена, если кому-то придет в голову провести здесь тщательный обыск. Всё вокруг было покрыто ДНК.

Он сосредоточенно работал около часа, прежде чем выбрался наружу и притворил дверь. С трудом отыскав кончик лески, которую он заранее продел через вентиляционную решетку двери, он замер. В его распоряжении было от силы пятнадцать сантиметров тонкой нити; скользкая и практически невидимая в темноте леска никак не поддавалась его пальцам в перчатках. Едва дыша, он наконец привязал леску к решетке тройным узлом.

Затем выпрямился и посмотрел на ночное небо.

– Спасибо за приют, Асгер, – прошептал он.

Глава 22

Роза

Роза предоставила Терье самому проводить Конрада Хорстена, а сама закрылась в своем кабинете.

По словам Конрада, отец всегда использовал свой почтовый индекс в качестве пароля для разблокировки телефона – «2400» для северо-западного округа Копенгагена. Роза мысленно ударила себя по лбу: всё ведь было так очевидно.

Она села за стол и потянулась, издав неприятно пахнущую отрыжку. Орешки из кабинета Хелены вовсю бунтовали в желудке, и в голову закралась скверная мысль: а не стояла ли эта вазочка в шкафу еще с тех самых пор, когда отдел «Q» переехал на Тегльхольмен четыре года назад?

В ящике стола она отыскала банку колы и принялась жадно пить, одновременно разблокируя телефон Оле Хорстена с помощью его пин-кода.

Снимков на старом айфон было немного. Несколько фотографий заката, пара ресторанных блюд, портреты жены в нарядных платьях и с отсутствующим взглядом. При этом Конрада, что примечательно, не было ни на одном кадре. Последний снимок, сделанный в начале ноября 2019 года, запечатлел куст рододендрона с первыми хлопьями снега на темно-зеленых листьях.

В приложении сообщений полезной информации тоже оказалось мало. Оле Хорстен, судя по всему, имел привычку удалять все сообщения сразу после прочтения. Нашлась пара cмс от Конрада чисто бытового характера и напоминание о визите к врачу в декабре 2019 года. Похоже, пожилой мужчина пользовался телефоном исключительно для звонков. Никакой истории в браузере, никаких установленных соцсетей, а почтовый клиент давно потерял связь с учетными записями.

Роза легла на диван, свесив ноги через подлокотник.

– Ну давай, старик Хорстен, расскажи мне что-нибудь, – проборомотала она и принялась методично проверять всё остальное содержимое телефона.

Приложение Мой трекер прогулок она поначалу даже не заметила. Иконка программы представляла собой двух схематичных человечков и булавку на карте. Роза открыла ее и тут же резко села на диване. Программа, судя по всему, беспрерывно фиксировала все перемещения телефона. На карте владелец мог в реальном времени отслеживать, сколько километров он прошел, пробежал или проехал за день.

Она нажала на значок Данные трекера прогулок, и перед ней открылась таблица со столбцами: дата, расстояние, время, скорость и количество шагов. Последней зафиксированной датой было 10 ноября 2019 года – день, когда сигнал тревоги поступил в муниципалитет.

Сердце Розы взволнованно забилось. Она заглянула в банку колы в надежде выжать из нее еще хоть каплю, но там было пусто.

Она снова открыла карту и выбрала воскресенье, 10 ноября 2019 года. Красная линия детально показывала, что Оле Хорстен – или, во всяком случае, его телефон – весь день перемещался по дому на Эмрупгордсвей и вокруг него, за исключением утренней поездки в пекарню в паре километров от дома. Однако в 16:54 того дня произошло нечто странное. Телефон покинул Эмрупгордсвей и довольно извилистым маршрутом направился к адресу в Ассербо в Северной Зеландии. Расстояние составило почти шестьдесят километров, и, судя по скорости, зафиксированной трекером, ехали на машине. В 18:46 того же вечера телефон, по всей видимости, полностью разрядился или был выключен.

Роза увеличила карту в районе Ассербо. Эта местность славилась густыми сосновыми лесами и была излюбленным дачным поселком для копенгагенцев и любителей природы, предпочитавших общество комаров соседскому обществу. Она вбила адрес, на котором замолчал телефон, в поисковую строку Google Maps. Похоже, участок находился совсем рядом с заповедником Ассербо Плантаге. Однако на снимках в режиме streetview (просмотра улиц) виднелись лишь глухой дощатый забор и густые кроны деревьев и кустарников, торчавшие из-за него.

Роза несколько раз переместила курсор по Google Maps. Участок стоял на абсолютном отшибе, как минимум в пятистах метрах от ближайших соседей. Если планируешь кого-то убить, лучшего места в Ассербо и не сыскать. Никто точно не помешает.

В животе у нее снова нехорошо заурчало, спазмы скручивали желудок – казалось, арахис устроил там настоящую битву. Она откинулась назад, мысленно перебирая прошлые дела, где заброшенные дома, подвалы, амбары и даже декомпрессионные камеры становились местом чудовищных преступлений. Для отдела «Q» подобные ужасы были обычными буднями, но внезапно к горлу подступила удушающая тошнота. Она несколько раз судорожно сглотнула, чувствуя, как соленые непереваренные орехи буквально раздирают ей пищевод, и лихорадочно зажала рот рукой.

«Только не здесь», – успела подумать она, прежде чем рухнуть на четвереньки перед мусорной корзиной, и ее бурно вырвало прямо туда.

Глава 23

Линетт

Линетта уже довольно давно сидела в приемной. Не потому, что врач задерживался – всё в клинике «Харис» протекало в неспешном терапевтическом ритме, напоминавшем скорее спа-курорт, нежели частную больницу, – а просто потому, что она выехала из дома слишком рано.

Она проснулась в половине шестого на волне адреналина, и теперь сидела здесь, дрожа от нервного напряжения и какого-то странного воодушевления. Казалось, этот серый октябрьский день станет первым днем ее новой жизни. Сегодня, в возрасте пятидесяти двух лет, Линетта Тюкиер берет бразды правления своей судьбой в собственные руки, и никто, даже Пер, не сможет ей помешать.

Она решила не говорить мужу о визите в частную клинику. Посвятить его в свои планы она собиралась только вечером, когда вернется домой с готовой программой лечения. А может, и вовсе через пару дней. О стоимости она тоже предпочла умолчать.

«Ты сам велел мне закрыть рот и заняться собой. Вот я этим и занимаюсь», – ответит она, если он станет возражать.

В зал вошел мужчина и сел наискосок от нее. На нем были дорогие наушники, а в руках он держал блокнот «Молескин». При виде него она раздосадованно вздохнула: нужно было и самой захватить записную книжку, чтобы делать пометки. Например, о дозировках. Мозг всегда отключался, стоило только человеку в белом халате появиться в поле зрения.

Мужчина едва заметно кивнул ей, и она ответила своей дежурной вежливой улыбкой, мысленно поблагодарив его за то, что он выбрал ряд кресел на противоположной стороне. Разговаривать сейчас ни с кем не хотелось. Вместо этого она уставилась на одну из вазочек со швейцарскими мятными леденцами в индивидуальных обертках, расставленных в приемной. Почти час она героически боролась с искушением, хотя отчетливо ощущала вкус резкой перечной мяты и темного шоколада. Всего одна конфета помогла бы унять дрожь в коленях, она знала это наверняка. Но вслед за этим придет неминуемая расплата: стыд, чувство поражения и самобичевание.

Она закрыла глаза.

Ночью, лежа без сна, она размышляла: когда именно у нее появилась эта привычка заглушать эмоции едой? Эта непреодолимая потребность жевать при любых трудностях – да и не только при трудностях, она давно уже начала заедать усталость, одиночество и скуку.

«Нам тоже нужно хоть иногда себя баловать», – говорила она Перу по выходным, когда у них не было никаких планов. И принималась печь пироги и кексы, просто не зная, куда деться от внутреннего дискомфорта. Но правда заключалась в том, что ей никогда не становилось лучше после того, как выпечка была съедена.

В детстве она не была полной. Так когда же всё началось?

Ночью, где-то около трех, в памяти всплыло отчетливое воспоминание: ей четырнадцать лет, она переходит в девятый класс, кажется, это было летом 1985 года. В бикини и шортах она едет на велосипеде по гравийной дороге вместе с подругой. Они направляются к пляжу, а позади них, примотав к багажнику транзисторный приемник, катят Хайнц и долговязый парень, которого все звали просто Ланге.

Она была тайно влюблена в Ланге уже несколько месяцев. Они учились в разных классах, но Линетт благодаря хитрости и обаянию умудрялась крутиться поблизости. Она как бы случайно проходила мимо зала, где он тренировался в бадминтон, или делала крюк, чтобы купить журнал «Ви Унге»[416] в киоске, где он подрабатывал. В детстве общение давалось ей так легко. Она часто и непринужденно смеялась, и в тот день ехала на велосипеде совершенно беззаботно... Они шумно неслись мимо желтых рапсовых полей, внизу холма уже виднелся пляж, и она была уверена, что к вечеру они с Ланге станут парой.

Но тут она услышала приглушенный смех парней за спиной. Хайнц прыснул от удивления, будто Ланге отпустил какую-то дерзкую, неприличную шутку. А затем прямо позади нее раздался голос Ланге:

– Линетт, а куда ты девала седло?

Эта реплика вызвала у Хайнца взрыв хохота. Подруга Линетт, влюбленная в Хайнца, тоже покатилась со смеху. Линетт, не желая портить компанию или показаться глупой, расспрашивая, что Ланге имел в виду, просто глупо улыбнулась, снова и снова прокручивая эти слова в голове. «Куда ты девала седло?»

Только когда они начали раскладывать полотенца на песке, до нее дошел истинный смысл шутки. Он имел в виду, что она толстая. Настоящая жиртрестка. И у него были доказательства. Он ведь ехал прямо за ней по неровной дороге. Он своими глазами видел, как ее ягодицы расплылись и полностью поглотили седло. Она ведь не была стройной, подтянутой спортсменкой со стальной попой, как те знаменитые женщины с телеэкранов, занимавшиеся аэробикой; ее задница наверняка тряслась и подпрыгивала при каждом движении велосипеда.

На следующий день она впервые в жизни села на диету.

С Ланге она больше не разговаривала. Спустя шесть лет, в канун Рождества, когда она уже уехала от родителей и набрала первые пятнадцать-двадцать килограммов в бесконечном круговороте переедания и вызванной рвоты, она случайно встретила его в церкви в родном городке.

Он улыбнулся и сказал: «Линетт, сколько лет, сколько зим!». Но она сделала вид, что не понимает, о чем речь, и всю службу простояла, мысленно твердя одни и те же слова: «Он сломал мне жизнь. И даже не помнит об этом».

Шуршание целлофана вырвало ее из размышлений. Звук был тихим, но у нее всегда рефлекторно выделялась слюна при этом шорохе, и она раздраженно подняла глаза. Сидевший напротив мужчина выудил из вазочки сразу три швейцарских леденца в обертках и, судя по всему, намеревался отправить их в рот все разом.

В душе у Линетт поднялась волна раздражения. Какое же это, должно быть, облегчение – быть настолько худым, чтобы позволять себе вот так обжираться сладостями. Но здесь, из всех возможных мест? Там, куда люди приходят за помощью в борьбе с пищевой зависимостью?

Она схватила журнал по интерьеру и попыталась сосредоточиться на сложной инструкции по сборке самодельного абажура. Но тщетно: придурок напротив будто специально нарывался на неприятности. Из его наушников доносился тихий гул музыки. Похоже, какая-то классика. Она не знала этого произведения и вряд ли бы вообще обратила внимание, если бы этот тип не принялся подпевать под нос.

Сидевшая в глубине зала женщина оторвалась от телефона и добродушно улыбнулась ему, но Линетт едва сдерживалась, чтобы не взорваться. Ну что за манеры – сидеть здесь и выть, точно уличный музыкант? Это приемная клиники, здесь сидят люди, нуждающиеся в медицинской помощи, люди, которым страшно, те, кто ждет серьезных диагнозов. И они должны слушать это кошачье мяуканье?

Возможно, остальным это и не мешало. Но именно в эти минуты рождалась новая Линетт, и она не позволит испортить этот судьбоносный момент.

– Простите? – Она подалась вперед, глядя на мужчину. – Извините, алло! Вы, который поет! – повторила она громче, так что все присутствующие в приемной обернулись к ней.

Мужчина резко замолчал, секунду смотрел в пустоту, а затем сдвинул наушники на шею и повернулся к Линетт. Его крысиные глазки буравили ее взглядом долгие, неприятные две секунды.

– Вы это мне? – спросил он наконец.

– Да, – Линетт почувствовала, как к щекам приливает жар. – Не могли бы вы прекратить петь?

Мужчина посмотрел на нее непонимающе, и в его взгляде появилось новое выражение. Обида – словно она несправедливо отругала ребенка, а не взрослого человека. Но эта детская реакция не вызвала у нее жалости, только еще больше разозлила. Неужели он не понимает, как его неуместный вой действует на окружающих? Когда маленькие дети тыкали в нее пальцем или когда подростки смеялись за ее спиной, она ведь не оборачивалась к ним с вопросительным видом. Она прекрасно знала, что толстая! Всю жизнь она только и делала, что извинялась за свой вес и пыталась спрятаться от чужих глаз. А он сидит тут без тени смущения и навязывает другим свои причуды?

Линетт буквально закипала, в ней поднималась ярость, которая копилась в ее душе с того самого летнего дня 1985 года.

– От вашего пения просто уши вянут!

Эти слова эхом разнеслись по приемной. Женщина в глубине зала нахмурилась, но Линетт не чувствовала неловкости под прикованными к ней взглядами.

Таковой была новая Линетт. Женщина, умеющая постоять за себя.

– Линетта Тюкиер? – раздался звонкий голос справа.

Линетт не слышала его – мужчина продолжал буравить ее своим жалким крысиным взглядом.

– Линетта Тюкиер здесь? Врач готов вас принять. – Молодая женщина в голубой футболке-поло и белых брюках окинула взглядом присутствующих.

– Это я. – Линетт оторвала взгляд от мужчины и пожала руку медсестре.

– Добро пожаловать. Сегодня пройдем обследование у врача, и, если всё будет в порядке, во вторник начнем прием препаратов. – Медсестра профессионально улыбнулась, и Линетт последовала за ней по коридору.

Она спиной чувствовала его взгляд, прикованный к ее покачивающимся бедрам и кривоватым коленям, но впервые в жизни этот осуждающий взор ее совершенно не задевал.

Она уже давно не чувствовала себя такой живой.