Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-7". Компиляция. Книги 1-9 (СИ)"

Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен

Соавторы: Кит Даффилд,Бенедикт Браун,Сандроне Дациери,Сандра Блок
сообщить о нарушении

Текущая страница: 195 (всего у книги 225 страниц)

Джорди

Флетчер оборачивается, и его лицо озаряет широкая улыбка. Он явно не ожидал увидеть меня такой: без макияжа, с волосами, собранными в хвост, в мешковатых джинсах и белой футболке. Раньше я бы ни за что так не оделась.

– Добро пожаловать! – говорю я, приподнимая солнцезащитные очки. – Нашим загородным клубам, конечно, до Бель-Эйр далеко, зато парковка дешевая.

Я распахиваю руки, и мы обнимаемся. Смущенно, но с нежностью.

– Рад тебя видеть! – отвечает Флетчер, и я знаю, что говорит он искренне.

– И я тебя.

Пару секунд мы просто смотрим друг на друга. За прошедший год постоянно болтали по видеосвязи, строили планы, но после «Кувастина» лично встречаемся в первый раз.

Я стою против солнца, поэтому щурюсь:

– Как там поживает твой нереальный красавчик?

– У него все отлично. Распробовал семена чиа.

– А, так он хипстер?

Упираю кончик языка в щеку, чтобы не рассмеяться.

– А у меня недавно было свидание, – говорю я, пнув камешек, лежащий в пыли. – С парнем, которого Роза нашла мне в интернете. Он графический дизайнер.

Не хочу пока строить большие планы, но у меня хорошее предчувствие насчет Диего. Он очень умный и просто невероятно красивый, а самое главное – абсолютно нормальный. И ему все равно, что у меня было в прошлом. Такой вот он сказочный, прямо единорог. После «Кувастина» парни боялись со мной встречаться, а тем, кто не боялся, нужно было только одно. Ну, были еще такие, кто хотел выудить из меня историю, чтобы затем продать ее сайтам, где собирают сплетни.

Мы с Розой до сих пор живем вместе в уютной квартирке в Ботафогу, а вот Матео я не видела почти год, с того самого дня, как мы уехали из особняка. Он, в отличие от нас, так и остался инфлюенсером, и дела у него идут весьма неплохо. Я за него рада. Пусть мы больше не общаемся, но что с того? Мне все равно приятно бывает увидеть в Сети его контент. Думаю, он для этой игры приспособлен лучше, чем я.

– За Джорди Сантьяго ухаживают? – приподнимает бровь Флетчер. – Ну и дела! Выкладывай.

– Я теперь свою личную жизнь держу в секрете, – отвечаю с усмешкой. – Но он хороший. Очень, очень… хороший.

Он потирает затылок и спрашивает сочувственно:

– И ты в такой день решила встретиться со мной, а не с ним?

Я протестующе машу рукой:

– День святого Валентина с гетеросексуальным парнем – это так по-бумерски! Нет уж, сегодня гуляем с тобой, амиго.

– Как скажешь, – качая головой, смеется Флетчер.

Секунду я задумчиво смотрю на него. Какое же безумие свело нас вместе и сколько всего изменилось с тех пор!

Флетчер теперь намного счастливее, чем был в прошлом году. Стал более открытым. Все время рассказывает о матери и о том, как он учится говорить по-фински, летает к ней, когда есть возможность, просто чтобы посидеть рядом и послушать ее рассказы. Еще он переписывается с Инкой. Но самая хорошая перемена – это что теперь он думает не только о «Смол-ток» и уделяет больше времени другим проектам, а среди них нет ничего важнее, чем узнать поближе родных, на поиски которых у него ушло полжизни.

– Как там насчет твоего старика? Накопал хоть что-то? – спрашиваю я, засунув руки в задние карманы джинсов.

– Ищу потихоньку. Нигерия – страна большая, – вздыхает он и чуть заметно пожимает плечами. – Но мы все равно его найдем. Я не сдамся.

Прижимаю Флетчера к себе. Пару секунд мы стоим, обнявшись, а затем я разворачиваюсь и обвожу рукой улицу:

– Итак…

Мы оба теперь смотрим на фавелу – деревянные хибары, бочки на крышах, клубки электрических проводов, спутанных, как вареные спагетти.

Я подношу к виску руку, в шутку салютуя Флетчеру:

– Готов строить школу, старина?

Он делает глубокий вдох, осматривая округу:

– Я готов, мисс Сантьяго. Ведите же меня.

Бет. Танджунг-Ру, Лангкави, Малайзия

Я откидываюсь на руки, поставив их за спину, и зарываю пальцы в теплый песок. Над пальмами взлетает стайка птиц; силуэты крыльев темнеют на фоне медово-золотого неба. Смотрю, как они парят над океаном в благоухающем вечернем воздухе и медленно тают вдали.

За прошедшие три недели я повидала немало великолепных закатов, но этот, пожалуй, самый прекрасный из всех.

Малайзия дала мне все, о чем я мечтала, и даже больше. Офелия наверняка наморщила бы носик, услышав о скромных маленьких хостелах для пеших туристов, в которых я останавливаюсь, но мне они подходят идеально. Ты встречаешь столько интересных людей, которые расширяют твои горизонты и бросают вызов предубеждениям. Чувствуешь, как постепенно меняешься день за днем.

На пляже компания подвыпивших студентов фотографируется на фоне заката. Самый высокий держит телефон над головой, стараясь уместить всех в кадр, поймать правильный ракурс, чтобы дома все с ума посходили от зависти. «Жизнь как море», – напишет он потом под этим фото. Или что-то подобное. Волны, солнце, счастье.

Нащупав в кармане шорт старый телефон-раскладушку, улыбаюсь.

В этом отпуске никаких селфи. Это моя малайзийская мантра. Пока я здесь, буду собирать воспоминания по старинке и хранить там, где никто до них не доберется. Прошли те деньки, когда я мотала себе нервы, придумывая идеальный пост в инстаграме, чтобы заработать одобрение незнакомцев или знакомых, которые мне даже несимпатичны.

Кроме того, отсутствие смартфона означает, что я пока не слушала подкаст о «Кувастине». И вряд ли когда-нибудь стану это делать. Не то чтобы я боялась, но он не для участников тех событий. Он для офисных клерков, любителей документалок о преступниках, для тех, кто скучает в метро по дороге на работу. Словом, для посторонних людей, которые совершенно не понимают – да и с чего бы им понимать? – каким потрясением обернулся для каждого из нас визит в эту гостиницу.

Вот уж не думала, что когда-нибудь смогу назвать себя разведенкой, не говоря уже о том, что это случится, когда мне еще нет и тридцати. Однако должна признаться, что я в каком-то смысле горда этим званием. Зла на Джеймса я больше не держу. На самом деле у меня практически не осталось к нему никаких чувств, кроме жалости. После нашего расставания он закрутил роман с Офелией, и вскоре ее брак с Джоно развалился. Развод стоил им уйму денег, и, как я недавно слышала, таунхаус в Примроуз-Хилл выставили на продажу, а Офелия живет у родителей. Со временем измены, обиды и ревность подточили старую дружбу, и университетская компания Джеймса развалилась.

Что касается меня, то, когда мы вернулись из Финляндии, я покинула Лондон и вернулась в Шеффилд, где снова начала общаться с друзьями детства. Я снимаю квартиру по соседству с мамой и теперь каждый день забегаю к ней поболтать и выпить чашечку чая. Я устроилась учителем в свою старую школу и уже весной начну работать. Я даже сходила на несколько свиданий, хотя никто меня пока особо не зацепил. Продолжаю встречаться, но с выбором не спешу. Посмотрим, как оно будет дальше.

Терапию в «Смол-ток» я не бросила и каждую неделю наблюдаю положительные изменения. Я уже девять месяцев не наносила себе ран. Хотя навязчивое желание иногда все же посещает меня, эти эпизоды стали очень редкими. Мы подали на отца в суд, и с него теперь должны взыскать украденные деньги. Когда их вернут, я скажу маме, чтобы она оставила их себе. Она ведь продала машину, чтобы погасить наш долг за «Кувастин», и слушать ничего не хотела. Я только сейчас понимаю, что, когда мы были детьми, мама пожертвовала ради нас всем, даже своим счастьем, а я так и не поблагодарила ее за это. Теперь пришел черед мне о ней позаботиться.

Легкие, пышные облака розовеют в лучах заката. Что может быть лучше, чем оказаться здесь год спустя после «Кувастина»? Сидеть в одиночестве на одном из самых красивых пляжей мира, смотреть, как небо меняет цвет, становясь из янтарного пламенно-багряным. В Лапландии, конечно, есть свое очарование, но я содрогаюсь от одной мысли о жутком, безумном отпуске среди льда и снегов. То, что там произошло, просто невозможно понять.

Ровно год назад в этот самый день – роковой День святого Валентина – машина с автопилотом везла нас в гостиницу, а мимо проплывали просторы морозной тундры и зазубренная линия горных вершин на горизонте. Я тогда думала, что это будет самая незабываемая поездка в нашей жизни. Я была так уверена, что знаю все наперед.

«После „Кувастина“ все изменится», – сказала я себе тогда.

Так оно и вышло.

Девять месяцев спустя

Йоханна. Психиатрическая лечебница Грурко, Центральная Финляндия

Йоханна вскрикивает и садится на кровати, зажав руками уши. Ее сердце бьется так сильно, что в такт ударам содрогается все тело.

В кошмаре снова приходил он. Надвигался, оскалив зубы, сквозь которые сочилась темная кровь, как нефть, что поднимается из земли.

– Mamma, ei hätää. Olet turvassa, lapsesi ovat täällä. Kukaan ei voi satuttaa sinua[367].

Инка гладит дрожащую руку матери сквозь рукав больничной пижамы. Она уверяет Йоханну, что та в безопасности, что ее дети рядом и никто ее не обидит, но сама при этом тревожится. Она бросает взгляд на брата, который сидит, слегка сутулясь, с другой стороны кровати. Они понимают друг друга без слов. Почти два года прошло с тех пор, как они вырвали мать из лап жестокого мужа. Ее психическое и физическое здоровье восстанавливается семимильными шагами. Тревожность, диссоциативное расстройство и приступы мании значительно снизились, однако на фоне новостей о том, что Хенрик пытается обжаловать приговор, начали терзать ее с новой силой. Ни лекарства, ни терапия, ни слова на нее не действуют.

– Muista… missä olet, – говорит Флетчер на ломаном финском, поглаживая руку Йоханны. – Вспомни, где ты.

– Minä kyllä muistan[368], – спорит мать, в слезах глядя на своего заново обретенного сына, который вернул в ее жизнь столько радости и покоя. – Minä kyllä muistan. Я помню… все помню.

Йоханна слаба, но далеко не глупа. Она понимает, что ее муж в тюрьме, что он заперт в другой стране, в сотне миль отсюда; что в лечебнице круглосуточная охрана; что здесь, в окружении высоких каменных стен и ее любимых прекрасных финских лесов, она в безопасности и Хенрик не явится под покровом ночи и не выкрадет ее прямо из постели. Она сознает, что человек, который слонялся вчера по двору, на самом деле не тайный агент, посланный за ней шпионить; что ее сын нанял одного из умнейших адвокатов мира и тот неустанно работает, чтобы нелепая апелляция Хенрика даже не дошла до суда.

«Он никогда тебя больше не тронет», – уверяют ее дети.

Однако человек, терзавший ее больше сорока лет, является ей в кошмарах каждую ночь. Он там, в зыбкой тьме лабиринтов ее сознания, и она не может отделаться от чувства, что сын и дочь ошибаются.

Хенрик. Тюрьма Линдхаген, Северная Швеция

У Хенрика Хайлендера сегодня отличное настроение. Подозрительно хорошее для того, кто отбывает двенадцатилетний срок за принуждение к половому акту, побои и серийные изнасилования.

Однако Хенрик Хайлендер не такой, как другие заключенные Линдхагена. Может, он пока и ходит с ними по одним коридорам и пользуется одной и той же раковиной, но – с той единственной точки зрения, с которой и нужно на все смотреть, – они находятся на разных полюсах. В мире за пределами тюрьмы он обладает таким влиянием и весом, о которых эти безнадежные ничтожества могли бы только мечтать. Сбрасывать со счетов его нельзя.

В этот самый момент, когда Хенрик стоит перед треснувшим зеркалом в общей душевой, команда юристов, известных своими агрессивными методами, готовит апелляцию, призванную обелить его имя.

Да, все верно: вонзить в него нож на суде вызывалось целых двадцать пять женщин, включая стаю подлых шлюх из числа сотрудниц «Кувастина», а к ним присоединились его жена и дочь. Их слезливых историй хватило, чтобы присяжные сочли его виновным. Но других присяжных можно поколебать. Убедить, массируя правильные точки. А свидетели? Они ведь иногда отказываются от показаний, разве нет? Возможно, кто-то заглянет к ним в гости поздно вечером, когда они укладывают детей, и убедительно попросит изменить свое мнение.

Юристы сообщают ему, что на свет вышли какие-то новые улики. Факт, конечно, любопытный, но думать об уликах – не его дело. Его дело – предвкушать, как он снова окажется на свободе, будет чувствовать на щеках свежий скандинавский ветер, когда сам того пожелает; будет наслаждаться бритьем без необходимости слушать при этом, как мелкий жулик, выросший в спальном районе, опорожняет кишки.

Хенрик смотрит на себя в зеркало и восхищается отражением, в который раз удивляясь, как молодо он выглядит и сколько хороших лет у него еще впереди. Когда он наконец выберется из этого логовища беззакония, он заключит такие контракты и провернет такие сделки, которые вернут его на карту быстрее, чем вы произнесете «полностью оправдан». Как сладко будет смотреть в глаза тем, кто в этом сомневался! Потому что на свободу он выйдет обязательно. Он это чувствует. Не он первый и не он последний угодил в такую передрягу, и, когда все благополучно закончится, он немедленно вернет свою двуличную жену. Он точно знает, где она провела последние полтора года, потому что за ней следят его люди, и, как только он выйдет, забрать ее оттуда не составит никакого труда. Достаточно будет просто сделать один телефонный звонок.

Он не потерпит, чтобы за его супружеской жизнью и дальше следил весь мир; чтобы ему перемывали косточки в этом подкасте, изобилующем самыми грязными подробностями.

Нет. Пусть Йоханна смирится с тем, что она принадлежит Хенрику Хайлендеру и будет принадлежать ему всегда!

А пока что связи внутри Линдхагена помогут ему скрасить оставшееся время. Снабдят его бутылочкой хорошего виски, и копченым норвежским лососем, и даже баночкой запрещенной икры. Для заурядного преступника тюремная жизнь не сахар, но если аккуратно надавить, использовать свое влияние, то для правильного человека все будет по-другому. Не все птички сидят в одинаковых клетках.

– Давай! Шевели ногами! – сурово окликает кого-то охранник в коридоре.

Хенрик цокает языком, глядя на свое отражение. Вчера привезли новых заключенных из какой-то другой тюрьмы, и теперь Линдхаген трещит по швам. Совершенно ясно, что камер на всех не хватает, и обстановка накаляется. Хенрику еще не доводилось управлять делами исправительных учреждений, но он уверен, что справился бы гораздо лучше имбецилов из местного руководства. Если не брать в расчет убийц и педофилов, тюрьма – это все равно что гостиница, с иронией думает он.

Но что это? Где-то в душевой что-то скрипнуло. А ведь Хенрик считал, что он здесь один. Волоски у него на затылке становятся дыбом. Пора бы уже убраться отсюда.

Он начинает собирать туалетные принадлежности с края раковины и вдруг слышит, как рывком открывается дверь, затем по полу шлепают чьи-то босые ноги. Хенрик уже готов уйти, когда за его спиной в зеркале появляется кто-то очень большой и крепкий. Он стоит неподвижно, опустив тяжелые, мясистые руки. В голове Хенрика молнией вспыхивает мысль.

Он знает этого человека!

Бритая голова, толстая, как дубовый ствол, шея, обвитая татуировкой в виде колючей проволоки. Черные акульи глазки.

Это Сигвард Йонссон. Его бывший сотрудник, работавший когда-то на фабрике «À Vous». Очевидно, его тоже привезли сюда вчера. Этот человек по приказу Хенрика проводил нелегальные испытания косметики на животных, чтобы хозяин мог сэкономить деньги и затем с помпой открыть «Кувастин». От этого человека Хенрик с самого начала планировал избавиться, если их темными делишками заинтересуются власти. Йонссон отсидел без малого три года из своего многолетнего срока, который только увеличился после того, как наружу выплыли его прошлые, оставшиеся безнаказанными, грехи – причинение тяжкого вреда здоровью и пытки.

Молчаливый, похожий на людоеда Сигвард шагает к раковинам. Хенрик стреляет глазами на ближайший выход, но как раз в этот миг щелкает задвижка – дверь только что заперли с другой стороны. Он вздрагивает, хочет убежать, но пугающе мускулистая рука Сигварда выдвигается, будто поршень, и преграждает ему путь, вцепившись в край фаянсовой раковины с такой силой, что, кажется, вот-вот раскрошит его.

За стиснутыми зубами Хенрика копится крик, но кричать не имеет смысла – на помощь никто не придет. Нужно излучать силу и превосходство, будто бы ты на встрече совета директоров. В тюрьме нет места слабости. Покажи этой безмозглой горе мускулов, кто здесь хозяин! Но что потом? Он представляет себе реакцию Сигварда, и в груди, словно множество пауков, начинает метаться страх.

Хенрик чувствует жар, исходящий от мышц гиганта, его откровенную физическую мощь, резкий запах пота от кожи. Его нечеловеческий, почти звериный дух. И тут зеркальный Сигвард, возвышаясь над Хенриком, поднимает левую руку. В ней зажат какой-то маленький инструмент.

Заточка. Импровизированное оружие из клейкой ленты и бритвенных лезвий.

Хенрика бросает в холод. Ему отлично известно, какие зверства творил Сигвард с пленными, пока служил в отряде особого назначения. Именно за черствость, за полное равнодушие к страданиям Хайлендер его и нанял. В военных кругах о жутких деяниях Сигварда шепотом говорили даже участники боевых действий. Он рвал уши, точно мясник, сдирающий плоть с костей. Он выковыривал глазные яблоки, голыми руками раздирал челюсти, пока нижняя часть рта не повисала, как сломанные качели на детской площадке.

Между несчастными жертвами и Хенриком, конечно, было одно важное различие: Сигварда они не обидели. Он пытал их по велению сердца, а не из мести.

И когда до Хайлендера доходит, что договориться с таким чудовищем невозможно и что его влияние в мире бизнеса не имеет здесь никакого значения, в его сознании рождается ужасающий вопрос.

Что такой дьявол, как Сигвард Йонссон, может сделать с человеком, который его подставил?

Лениво поигрывая заточкой, Сигвард поднимает голову, смотрит в глаза отражению Хенрика в треснувшем зеркале и хищно улыбается.

Ваш зеркальный дневник подошел к концу.

Благодарим за то, что так подробно рассказали нам о себе, а также за то, что выбрали «Кувастин», наш бутик-отель, расположенный в незабываемых лесах Лапландии. Мы с нетерпением ждем встречи с вами.

Все будет готово к вашему приезду. Ваши самые драгоценные воспоминания будут отражены с кристальной четкостью. И, глядя в наше поистине уникальное зеркало, вы встретитесь лицом к лицу с самым важным человеком в вашей жизни.

Вы наконец поймете, кем являетесь в глубине души.

Надеемся, увиденное вам понравится.

Осси  Адлер-Ольсен
Мертвые души не поют [Døde sjeler synger ikke]

Пролог

Якоб

Ноябрь 1989 года

Как только Якоб пришел в себя, он снова почувствовал холод. Он кусал пальцы рук и сжимал исцарапанные ступни.

Должно быть, температура была близка к нулю – изо рта вырывались облачка белого пара. Казалось, даже его голые плечи дымились в темноте, а мошонка съежилась от холода и висела между ног, как грецкий орех, причиняя ноющую боль, словно после удара пыром. О, если бы он мог наклониться вперед, свернуться клубком, как человек-змея, которого он однажды видел в цирке «Бенневайс»![369] Тогда он смог бы подышать на свои гениталии, на пальцы рук и ног. Отогреть все это. Особенно пальцы на ногах – Лизе всегда говорила, что мальчику с таким голосом, как у него, ни в коем случае нельзя простужать ноги.

Но он ничего не мог поделать.

Ему связали руки с другой стороны дерева, и вот он стоял здесь, голый и одинокий, на берегу черного озера, прижатый к стволу дуба. Грубая, шершавая кора врезалась в щеку, в ребра и в тонкую кожу на груди, и он всем сердцем желал снова лишиться чувств. Перенестись туда, где тепло и хорошо. Но как это сделать? Ему ведь было всего десять лет, он никогда раньше не терял сознание намеренно.

Повернув голову, он увидел свою светло-голубую пижаму и полосатые трусы, лежащие на земле чуть позади него. Одежда была грязной. И мокрой. Перед уходом они сорвали с него вещи и помочились на них и на него самого. Моча засохла тонкой пленкой на ногах и пояснице, кожу жгло, словно по нему ползали муравьи и жуки-точильщики.

Сколько он уже так стоял? Он почти не понимал. Улюлюканье мальчишек давно затихло, остались лишь ночные звуки, а темнота и крайняя усталость полностью лишили его чувства времени.

Он уронил голову на плечо. Тело уже готово было сдаться, как вдруг совсем рядом к шелесту ветра в голых ветвях примешался шорох. Он опустил глаза. У его ног сидел черный дрозд.

– Ты откуда взялся? – прошептал он.

Птица вспорхнула в темноте, взлетела и села ему на руку, уставившись на него своими поблескивающими черными глазами. Ее когти вонзились в голую кожу, и он вдруг почувствовал себя единым целым с этой черной птицей. Дикое, темное начало птицы перетекло в него; он закрыл глаза и прошептал ей, что ему все равно, кто ее послал – Бог или дьявол, лишь бы кто-то из них помог ему прямо сейчас.

* * *

Он очнулся от звука голосов позади себя. Дрозда на его руке уже не было.

Якоб повернул голову. Томми сидел у деревянного столба с серым от плесени спасательным кругом на самом берегу озера. Как и Якобу, ему только что исполнилось десять лет, но светловолосый Томми был на полголовы ниже и тощ, как насекомое.

– Я хочу домой, – сказал он.

– Да заткнись ты, Томми, я-то тут при чем, что мы заблудились? – Берг, один из старших мальчиков хора, вышел из леса. – Ванг! Ты же говорил, что лагерь на юге. Где, черт возьми, этот юг?

Мадс-Петер Ванг нехотя показался из-за дерева. Плотный уроженец Западной Ютландии, одиннадцатилетний мальчик был самым младшим в династии неразговорчивых рыбаков. Он указал пальцем на лесную тропинку впереди.

– Я же говорил, что нам туда, – тихо произнес он, старательно избегая смотреть на Якоба. – Вы что, собираетесь оставить его здесь на всю ночь? Он же замерзнет насмерть, если ударит мороз.

– И кто это говорит, что будет мороз? Твои жирные коленки? – Конрад, костлявый подросток с зачесанными назад волосами и вечно высокомерным выражением лица, мерил шагами деревянный причал.

– А что, если он настучит? – подал голос Томми. Это он, желая выслужиться перед старшими, предложил помочиться на Якоба. Сейчас его голос звучал уже не так самоуверенно.

– Пусть только попробует, черт возьми, – глаза Берга забегали. Он был красивым, избалованным мальчиком, который до появления Якоба бесспорно обладал лучшим голосом в хоре. Сейчас Бергу и Конраду исполнилось по тринадцать, и их голоса могли сломаться в любой момент.

– Я ничего не скажу, – Якоб сам удивился тому, что смог заговорить, настолько у него пересохло во рту.

Конрад повернул голову и медленно, словно гиена, двинулся к нему.

– Фу, черт. Чем это здесь воняет? – Он зашел Якобу за спину, наклонился и шумно втянул воздух ноздрями. – Да тут же ссаньем несет.

Берг тоже подошел ближе. На его губах играла усмешка, когда он склонился над жалкой кучкой одежды Якоба.

– Ты прав, вонища жуткая. Мы же не можем притащить эту свинью обратно в спальню, Ванг.

– Так пусть помоется. Я могу дать ему свой свитер. – Ванг потянул себя за ворот исландского свитера.

– Отличная мысль! – Берг щелкнул пальцами в сторону Ванга и резко повернулся.

Он зашел за дерево, и вскоре Якоб почувствовал, как веревка на его запястьях ослабла. Но Конрад тут же мертвой хваткой вцепился ему в руку, словно Якоб собирался бежать. Будто он вообще мог это сделать. Ступни окоченели, ноги превратились в желе и едва держали его, пока Конрад тащил его прочь от дерева на причал.

– Слышь, вундеркинд, – Берг встал вплотную к Якобу. Он был как минимум на голову выше и говорил тихо, со злобным рычанием. – Прыгай.

Якоб не смел поднять глаз.

– Я не умею плавать. – Паника волной покатилась из солнечного сплетения вниз, к паху. Он совершенно не мог сдержать мочу.

– Ну и мерзость, – Конрад скривился, словно его сейчас вырвет. – У тебя вообще приличия есть? – Он сильно дернул Якоба за руку, подтаскивая ближе к краю причала.

– Эй... Вы что, с ума сошли? – Ванг с округлившимися глазами наблюдал за происходящим. – Я же не это имел в виду. Озеро может быть глубиной в два метра. Там дна нет.

Якоб уставился в черную воду. Ванг был прав. Дна не было видно, тем более в такой темноте. Может, это вообще не озеро, а болото? А болота коварны, это он знал: трясина может затянуть даже взрослого мужчину.

Сзади подбежал Томми, и Якоб краем глаза уловил, как в темноте мелькнуло что-то светло-голубое. Он посмотрел на озеро: его пижамная куртка шлепнулась на воду в паре метров от берега.

– Лучше бы тебе достать свою пижаму, – Берг посмотрел на него с волчьим оскалом. – Ну же. Ты ведь хочешь вернуться в лагерь?

– Я не умею... плавать. – Якоб попытался упереться ногами в доски причала, но ступни пронзила острая боль.

– Тогда достань её.

Берг толкнул Якоба, отчего тот потерял равновесие. Руки Конрада мертвой хваткой обхватили его плечи, а когда Берг схватил его за ноги, его ступни оторвались от земли.

Они качнули его один раз и швырнули в воду лицом и грудью вниз. От холода у него перехватило дыхание. Он судорожно глотал воздух и пытался удержаться на поверхности, беспорядочно молотя руками по черной воде и барахтаясь по-собачьи.

Ногами он пытался нащупать дно: пальцы коснулись чего-то склизкого и мягкого, но там не за что было зацепиться, чтобы удержаться.

До него доносились чьи-то крики, но он не разбирал слов. Ледяной холод проник уже до самых костей, вода заливалась в рот и текла в горло. Ему нужно было выбраться, если он не хотел умереть, – это он понимал отчетливо, но совершенно потерял ориентацию. Он не знал, где перед, где зад, где верх, где низ. Холод парализовал все органы чувств, вокруг царила сплошная тьма. Темная вода, темная ночь, темный лес.

Что-то твердое ударило его по голове. Камень? Потом еще один. Третий камень попал ему в висок, но он этого почти не почувствовал. Пронизывающий холод вдруг отступил, уступив место внезапному теплу, и Якоб подумал, что можно просто поддаться этому мягкому, манящему уюту.

Интересно, будут ли горевать его родители? Асгер и Лизе – уж точно будут.

Это была его последняя мысль перед тем, как силы окончательно покинули его и вода сомкнулась над его головой.