Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-7". Компиляция. Книги 1-9 (СИ)"

Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен

Соавторы: Кит Даффилд,Бенедикт Браун,Сандроне Дациери,Сандра Блок
сообщить о нарушении

Текущая страница: 117 (всего у книги 225 страниц)

Глава 41

Карл

Карл запрокинул голову и посмотрел на большой крест, вмонтированный в фасад пасторского дома.

Тёгер Дам, отец девушки, погибшей в автокатастрофе в 2013 году, служил настоятелем церкви в Хумлебеке уже почти двадцать пять лет. На приходском сайте говорилось, что если кому-то потребуется духовное напутствие во внеурочное время, можно смело стучаться сюда – пастор не слишком обращал внимание на официальные часы для звонков. Скорбящие вдовцы, взволнованные невесты, запутавшаяся молодежь, люди в глубокой тоске и те, кому просто нужно было выплакаться – здесь принимали каждого.

Распространялось ли это гостеприимство на ушедшего на покой полицейского, который не читал вечерних молитв с момента изобретения цветного телевидения, оставалось под вопросом. Разумеется, в мире были грешники и покрупнее Карла – некоторых он сам упек за решетку или отправил на встречу с создателем. Однако его визит без предупреждения этим вечером, скорее всего, лишь бессмысленно растревожил бы рану этой семьи. Кое-чему из своей прежней работы в полиции он действительно скучал, но заявляться на порог, подобно коммивояжеру, с одним лишь горем и праздными вопросами в багаже, в этот список явно не входило.

По крайней мере, одет он был приличнее обычного. В домашнем шкафу он отыскал темный пиджак, который не надевал со времен крещения Люсии, пару относительно чистых джинсов и светлую рубашку. Анни, пиарщица издательства, уже несколько недель щебетала о том, как здорово, что его – опытного следователя и успешного автора детективов – пригласили на встречу с представителями высокой культуры в музей «Луизиана». Там ему предстояло участвовать в дискуссии с молодым человеком, пишущим унылые книги о том, каково это – быть ребенком двух знаменитостей, и бывшим наркоторговцем, переквалифицировавшимся в поэты. Тема дискуссии звучала как «Когда реальность превосходит вымысел», что бы это ни значило. Встреча начиналась через сорок пять минут, так что визит к пастору нужно было завершить поскорее.

Он негромко постучал в матовое стекло входной двери пасторского дома.

Дверь открыл мужчина с густой бородой.

– Да? – вежливо спросил он, вытирая бороду тканевой салфеткой.

Карл представился, и если пастор и удивился, то ничем этого не выдал.

– Проходите. Извините, я сегодня ужинаю прямо за рабочим столом, жена уехала навестить подругу, – сказал он.

– У меня буквально пара вопросов. – Карл разулся в прихожей и проследовал за пастором в его кабинет. На двери висела табличка: «Комната духовной беседы».

Книги на полках выстроились чуть ли не в несколько рядов, но детективов среди них явно не держали. Да и сам священник, похоже, не имел понятия, кто перед ним. Жестом пригласив Карла присесть на стул для гостей, он отодвинул тарелку с ужином и сложил руки перед собой.

– Чем могу помочь? – спросил он мягким, вкрадчивым тоном психотерапевта, и Карл понял: пастор решил, что тот пришел исповедаться. От этого ситуация стала еще более неловкой.

– Я представляю отдел «Q» полиции Копенгагена. Мы ведем дела, находящиеся под особым контролем, – Карл мысленно выразил надежду, что высшие силы простят ему ложь о службе прямо в пасторском доме. – Мы сейчас занимаемся делом, одной из главных зацепок в котором оказалась статья о гибели вашей дочери.

Лицо Тёгера мгновенно осунулось, словно Карл нажал на невидимый выключатель. На секунду пастор опустил голову, а когда снова поднял взгляд, его глаза – до этого открытые и доброжелательные – казались темными и пустыми. Карлу слишком часто приходилось видеть этот раздавленный горем взгляд родителей, потерявших ребенка.

– Смерть Миры? Зачем вы этим занимаетесь? Столько времени прошло. В эту субботу исполнится десять лет, как ее... – Пастор замолчал.

– Я понимаю. Поймите меня правильно: мы расследуем не гибель Миры, а совершенно другое преступление. Буквально пара вопросов, и я уйду. – Карл достал блокнот. – Клиника «Харис» вам о чем-нибудь говорит?

Священник покачал головой:

– Нет, никогда не слышал.

– А имя Оле Хорстен?

– Нет. – Настоятель смотрел на него с нарастающим недоумением.

– Йетте Хорстен? Конрад Хорстен?

– Никогда не слышал. Они живут в нашем приходе?

– А Лизе и Асгер Риттер? Много лет назад они управляли аптекой в Фреденсборге, а также владели дачей в Ассербо.

– Ассербо?.. Тоже нет, – в глазах Тёгера отразилось полнейшее недоумение. – И я совершенно не понимаю, какое отношение всё это имеет к нашей дочери. Мира погибла в аварии с участием одной машины, других автомобилей там не было. Выводы полиции были однозначными.

Карл поерзал на стуле: пиджак, кажется, немного сел за то время, что висел в шкафу.

– Я здесь главным образом для того, чтобы исключить любую связь между Мирой и делом, которое мы ведем. Вы ведь знаете это выражение: «проверить каждую деталь»?

Пастор молча кивнул.

– Вы слышали когда-нибудь, чтобы Мира упоминала эти имена или места?

– Кажется, нет. А частная клиника... зачем она ей? Она принципиально выступала против пластической хирургии, если вы об этом. – Тёгер Дам снял очки без оправы и потер глаза. – Она была нашим единственным ребенком. Нашим солнышком. – На лице пастора проступила мимолетная улыбка, но тут же угасла. – У нее всё складывалось отлично, она изучала политологию, это было ее призванием – она была очень идейной девушкой, хотела изменить мир к лучшему. Занималась общественной деятельностью, горячо поддерживала международное сотрудничество. ООН, ЕС – всё то, во что мы, старые циники, уже давно верить перестали. Она переехала в квартиру на улице Херлуфа Тролле в Копенгагене, которую снимала вместе с близкой подругой. Проще говоря, она была счастлива. Моя жена даже подозревала, что у нее появился парень, но познакомиться с ним мы так и не успели.

– Он не пришел на похороны?

– Насколько мы знаем, нет. Если честно, тогда нам было совсем не до этого. Мы просто обсуждали это позже, ведь каждый год в день ее гибели кто-то анонимно присылает букет на ее могилу. Мы считаем, это трогательный жест. И если эти цветы от ее парня, значит, он горюет так же, как и мы. Но имя отправителя магазин раскрывать не имеет права – таковы правила. – Голова Тёгера опустилась, и Карл дал ему несколько секунд, чтобы прийти в себя.

– Вы говорите, она жила в Копенгагене. В день аварии она приезжала к вам или только направлялась сюда? – спросил он.

– На этот вопрос мы никогда не получим ответа. Авария случилась в понедельник поздно вечером. Она была нарядно одета. В безумно дорогой свитер, который моя жена купила ей в Париже, и легкую юбку, совсем не по сезону. Она разбилась меньше чем в километре от нашего дома, но в тот вечер мы ее не ждали.

– То есть вы не знаете, что она делала в этих краях?

– Мы подумали, что она была где-то в гостях и просто захотела приехать домой к родителям. Чтобы ее приласкали, выслушали. Мы были очень близки. Наверное, что-то случилось, раз она села за руль выпившей. Обычно она была такой благоразумной.

– Карл кивнул и сделал пометку. – Машина принадлежала ей?

– Старая машина моей жены. Мира сдала на права только в двадцать три года, долгое время она панически боялась водить. Но потом набралась смелости, сама скопила на уроки вождения, подрабатывая во время учебы. Мы сочли это настоящим достижением и решили сделать ей сюрприз – подарили этот маленький «Форд Ка» на день рождения. – Он поднял полные вины глаза. – Стоит ли говорить, сколько раз мы корили себя за этот подарок. Иногда мне кажется, что я сам ее убил. Подарил ей орудие смерти.

Карл закрыл блокнот, обдумывая его слова. Какая тяжелая ноша для отца.

– Вы так и не выяснили, где она была перед аварией?

Пастор покачал головой:

– Ей было двадцать четыре года, у нее был огромный круг общения, мы знали далеко не всех. На отпевании церковь была забита до отказа.

– Вы сами проводили службу?

Тёгер кивнул:

– Я дал ей жизнь, я крестил ее, проводил конфирмацию[269], поэтому хотел сам проводить ее к Богу. У Господа наверняка был свой замысел, просто мы его пока не знаем... Мне приходится так думать, иначе я просто не смогу дальше заниматься этой работой.

Он поднялся, вышел из комнаты и вернулся с фотографией в рамке. На снимке была изображена гнедая лошадь с призовой розеткой на уздечке, а рядом стояла девочка лет пятнадцати в жокейской куртке и с длинными русыми волосами.

– Мира, – тихо произнес он. – Такой я ее и помню.

– Красивая девушка, – сказал Карл. Он на секунду прижал ладонь к плечу священника и попрощался.

Через несколько минут он снова стоял на Страннвейен с блокнотом в руках, а все его нервные окончания буквально требовали никотина. Он лихорадочно похлопал себя по карманам и вспомнил, что его заначка припрятана дома в ящике с инструментами, к которому Мона – да и он сам – притрагивались только в самых крайних случаях.

Он посмотрел в блокнот и подчеркнул слова «тайный парень?». Если студентка наряжается в понедельник вечером, скорее всего, у нее свидание. Но почему этот человек так и не пришел на похороны? Не явиться в такой ситуации было как минимум некрасиво, а как максимум – подозрительно. Карл достал ручку и приписал рядом: «женат?».

Он перешел дорогу и взглянул на церковную башню. Было уже 19:10, через двадцать минут он должен сидеть на сцене «Луизианы», поэтому он трусцой побежал по тротуару в сторону музея.

Навстречу ему шел мужчина в черной шапке, наушниках, глубоко засунув руки в куртку. Он что-то напевал под нос. Похоже, этот прохожий не планировал слушать рассуждения Карла о тонкостях драматургии и создании реалистичных персонажей. Винить его за это было трудно: Карла и самого мутило от одной мысли об этом творческом вечере.

Он кивнул прохожему и заметил пиарщицу Анни, которая нетерпеливо топталась у входа в музей.

Потеря времени. Иначе этот вечер было не назвать.

Глава 42

Якоб

Каждый раз, приходя сюда, он слушал фортепианную музыку Шопена. Сегодня вечером это был Ноктюрн № 20 до-диез минор в исполнении Менахема Пресслера[270], признанного мастера. Меланхолия ноктюрна успокаивала, пока он шел между могилами, заглушая ярость, терзавшую его после встречи с Эккертом.

Что этот ублюдок себе возомнил? Пытается отделаться двумя миллионами? Двух миллионов, черт возьми, слишком мало. Якобу было сорок четыре года, даже самая пессимистичная статистика отводила ему еще как минимум тридцать лет жизни, так что пять миллионов крон были абсолютным минимумом. Поскольку он собирался залечь на дно, он не мог вложить эти деньги в акции или недвижимость, не мог даже положить их в банк. Часть суммы неизбежно сожрет инфляция, и даже если он планировал перебиваться какими-то случайными неофициальными заработками, ему пригодится каждая крона.

Якоб глубоко, до самой диафрагмы, вдохнул прохладный октябрьский воздух, поднял лицо к ночному небу и напел пару особенно красивых тактов. Это помогло. Музыка всегда помогала.

Хотелось верить, что он предельно ясно дал понять всю серьезность положения Томми, этому эгоистичному трусу. Тот предал Якоба в детстве, предал Миру во взрослой жизни – и оба раза лишь для того, чтобы спасти собственную шкуру. Но теперь, когда на кону стояли его репутация и будущее, ему придется взять себя в руки и найти выход. Разве не так же поступал его отец? Бесчисленные финансовые крахи Эккерта-старшего тянули за собой шлейф банкротств и ярость кредиторов, но сам он всегда умудрялся выходить сухим из воды: открывал новые фирмы, брал новые кредиты и плевать хотел на тех, чьи жизни пустил под откос.

Якоб сдвинул наушники на шею, огляделся и остановился у могилы Миры. На кладбище не было ни души. Мало кто любит бродить среди могил после наступления темноты, но Якоб предпочитал именно это время. За прошедшие десять лет он нечасто наведывался сюда лично, предпочитая заказывать ежегодный букет в день ее смерти онлайн. Но если уж приезжал сам, то выбирал часы, когда риск встретить родителей Миры был минимальным.

На случай непредвиденной встречи у него была наготове легенда. Он собирался сказать, что работает в Европейской комиссии и познакомился с Мирой на каком-то политическом мероприятии. «Мы виделись всего один раз, но она произвела на меня глубокое впечатление», – ответил бы он. Это было бы чистой правдой, звучало уважительно, но при этом столь туманно, что никто бы не смог его вычислить.

Он посмотрел на надгробие. В субботу исполнится ровно десять лет со дня смерти Миры. Всё началось именно тогда. 21 октября 2013 года, в дождливый, кошмарный понедельник. И в каком-то смысле было символично, что его привычная жизнь должна умереть в тот же самый день.

Газеты в свое время прозрачно намекали, что у молодой дочери пастора в крови обнаружили алкоголь, когда она на скорости семьдесят километров в час врезалась в придорожное дерево. Что она сама была виновата в трагедии. Но это было ложью! Вся вина лежала на Томми. Именно Томми решил сбежать из трактира. И именно Томми потребовал, чтобы Мира села за руль.

Точно так же, как Томми Эккерт предал Якоба в самый страшный момент его детства, этот политик предал и ее. И это была первая причина, почему Якоб чувствовал духовную близость с Мирой.

Вторая заключалась в том, что именно он держал ее за руку, когда она умирала.

Глава 43

Якоб

В тот день Якоб ездил на похороны Асгера в Фреденсборг.

Он случайно наткнулся на некролог Асгера в самом низу страницы объявлений в газете «Политикен», и боль вместе с запоздалым раскаянием едва не разорвали его на части. Годами Асгер и Лизе писали ему, их открытки к праздникам и дням рождения всегда приходили точно в срок, они регулярно звали его в гости, а первое время даже звонили. Но Якоб отказывался подходить к телефону и ни разу не ответил на их письма. Слышать голос Асгера в трубке было слишком больно. Ему было стыдно, что он не оправдал их надежд. Стыдно, что он оказался вовсе не тем гениальным ребенком, каким они его считали.

Теперь они оба были мертвы. После похорон он был настолько раздавлен, что не нашел в себе сил вернуться в пустую квартиру. Вместо этого он бесцельно колесил под проливным дождем между Фреденсборгом и Хумлебеком, пока не наткнулся на придорожный трактир, где и решил залить свое горе алкоголем.

Он допивал третью кружку пива, когда в дверях ресторана появилось знакомое лицо. Никто из посетителей не обратил на вошедшего внимания – в таких местах люди мало интересовались политикой, – но Якоб сразу узнал Томми Эккерта. К тому же он достаточно хорошо разбирался в светских сплетнях, чтобы понять: хорошенькая молодая особа, сопровождавшая министра, не была его женой.

При виде него – не на экране телевизора, а вживую, в дорогом галстуке и с самодовольной улыбкой, которую могут позволить себе только баловни судьбы, – у Якоба перехватило дыхание. Вот он стоит. Томми, который в детстве мочился в штаны от страха. Томми, вздрагивавший от каждого шага хормейстера за дверью. Томми, у которого не было и сотой доли природного таланта Якоба... И он получил всё! Богатство, власть и женщин на любой вкус.

Якоб просто не мог пройти мимо. Он хотел услышать от Томми извинения за то, что они сделали с ним тогда. Они не виделись с того декабрьского дня в кабинете хормейстера. Каждая секунда того кошмара 1989 года была выжжена в памяти Якоба, и он не сомневался, что Томми помнит его так же отчетливо. Что его самого мучают угрызения совести.

И Якоб подстерег его. Без лишней агрессии. Когда около одиннадцати вечера Томми поднялся из-за стола и пошел в туалет, Якоб последовал за ним, встал у соседнего писсуара и негромко произнес: «Томми... Сколько лет, сколько зим».

Но этот паршивый Томми лишь скользнул по нему осоловевшим взглядом и процедил сухое «привет».

Тревога закралась в душу Якоба прямо там, у писсуара. Как журналист он лучше многих знал, как знаменитости общаются с людьми, пытающимися подойти слишком близко. Всегда настороже, всегда слегка высокомерно. Но Якоб не был навязчивым фанатом. Он просто хотел услышать слова извинения.

– Наша последняя встреча была не самой приятной, ты ведь помнишь? – попытался он снова, но в глазах политика не мелькнуло и тени узнавания. Напротив.

Он застегнул ширинку резким раздраженным движением. Хмельное благодушие на его лице сменилось брезгливостью.

– Послушай, я здесь как частное лицо, так что не мог бы ты... – Томми отмахнулся от него, точно от назойливой мухи, и подошел к раковине.

– Я хочу поговорить всего минуту, – настаивал Якоб. Он встал у соседней раковины и открыл кран, но тот оказался неисправен: напор воды ударил в раковину, обдав брызгами и его, и Томми.

– Да черт подери! – прошипел Томми, разглядывая мокрые брюки. – Да пойми ты наконец. Мне сейчас неинтересны ни твои гениальные идеи, ни твои болячки. – Он сорвал запятнанный водой галстук и запихнул его в карман. – Напиши мне на почту, как все нормальные люди.

Он развернулся, чтобы уйти, но Якоб крепко схватил его за руку. – Ты не помнишь меня? Ты должен меня помнить!

Томми посмотрел на него, их взгляды встретились на долгие три секунды, после чего политик резко вырвал руку. – Знал бы ты, сколько таких идиотов я встречаю каждый день, – прорычал он и вышел.

Якоб остался стоять посреди растекающейся по полу лужи, не в силах пошевелиться.

В глазах Томми не было ни намека на узнавание. И в душу Якоба медленно заползло унизительное осознание: этот человек растоптал его жизнь, лишил уникального дара, лишил единственной радости и будущего – и даже не помнил его лица.

Он на негнущихся ногах дошел до машины. Единственным желанием было уехать как можно дальше. Он надеялся, что выпил не так много, чтобы не справиться с управлением, но уже через полкилометра понял: он пьян в стельку. Голова кружилась, перед глазами всё плыло, к тому же сильно хотелось в туалет. Он свернул на лесную просеку, встал между деревьями и мочился, рыдая во весь голос, чувствуя, как теряет контроль над собственной жизнью. И дело было не в том, что проливной дождь промочил его куртку насквозь – просто мир рушился у него на глазах. Всё в нем было несправедливо. Никто никогда не отвечал за свои поступки. Были лишь победители и проигравшие, и победители всегда держались друг за друга, а он, Якоб, родившийся с великим даром, умрет никчемным неудачником. Тот единственный шанс подняться над серой массой у него отобрали еще в детстве.

Именно тогда, когда он стоял на опушке леса, на дороге показались виляющие фары темно-синего «Форда Ка». Якоб знал, что впереди крутой поворот, а машина неслась на безумной скорости. Лицо Эккерта мелькнуло бледной маской за пассажирским стеклом, а секунду спустя раздался грохот. Сухой, резкий удар металла о податливое дерево.

Всё смолкло, только дождь продолжал шуметь, словно пытаясь смыть следы трагедии, свидетелем которой только что стал Якоб.

Он до сих пор не знал, почему стал снимать происходящее на телефон вместо того, чтобы позвонить в службу спасения. Наверное, сработала привычка из тех времен, когда он работал криминальным репортером. Если бы действующий министр здравоохранения погиб в аварии, снимки разбитой машины принесли бы ему кругленькую сумму от какого-нибудь желтого таблоида. И Якоб без малейших угрызений совести прикарманил бы эти деньги.

Но Томми Эккерт уцелел. Он даже не был ранен – в этом Якоб убедился, когда политик спустя мгновение вывалился из машины и поспешно, трусливо скрылся во тьме.

Когда Якоб осторожно приблизился к искореженному «Форду Ка», его внимание привлек предмет на дороге. Это был галстук Эккерта – тот самый дорогой шелковый галстук, который тот в ярости сорвал с себя в туалете. Теперь он лежал в грязи, измятый и испачканный кровью.

Внутри салона сидела молодая женщина. Ее зажало в кресле, ноги, скорее всего, были раздроблены, она неподвижно лежала, уткнувшись лицом в сработавшую подушку безопасности. Ее глаза были широко открыты, но она не видела его – ее взгляд скользил мимо Якоба, устремляясь в пустоту.

Якоб натянул перчатки, подобрал галстук, обмотал его вокруг ручки и осторожно приоткрыл дверцу. Просунув руку внутрь, он коснулся ее предплечья, безвольно свисавшего у рычага коробки передач. Нащупать пульс на тонком запястье через перчатки было невозможно, но вдруг он заметил: из ее приоткрытых губ вырываются слабые облачка пара. Он приблизил ухо к ее лицу и понял, что в эту секунду только он решает, жить ей или умереть. Ощущение этой безграничной власти было невероятным и одновременно интимным. Он чувствовал тепло ее щеки, слышал ее прерывистые, судорожные вздохи. Ей было страшно. Тогда он взял ее за руку и запел для нее «Хвалите Господа» – исполнял эту длинную сольную партию раз за разом, пока она не перестала дышать.

В этом было своего рода величие. Когда всё закончилось, он вернулся в свою машину, уехал в глубь леса и дождался утра, пока не протрезвел достаточно, чтобы сесть за руль.

Той ночью он так и не уснул, а все последующие дни ходил как в тумане. Он чувствовал небывалую легкость, силу и счастье. Писалось ему как никогда легко. В груди всё горело, а голос полностью преобразился – словно исчезли все былые травмы связок и психологические барьеры. Он звучал бархатисто и глубоко. Два дня спустя в душе он смог взять ноту, о которой уже и мечтать не смел.

Пусть всё случилось и не совсем так, как он планировал, но Томми Эккерт получил суровый урок ответственности. Последующие недели Якоб смаковал каждую запятую, каждое слово и каждый кадр в новостях, посвященных аварии с участием пьяного министра. Он с наслаждением наблюдал, как «главный талант десятилетия» низвергается со своего олимпа, как его публично унижают, лишая всего. Это было не просто приятно – это было справедливо.

И тогда план мести окончательно созрел в его голове. Он отомстит каждому из них. Эккерту, Бергу, Вангу, всему семейству Хорстенов. И вовсе не убийством. Смерть – это слишком банально, заезженный штамп.

Нет, лучшей местью было не лишить жизни тех, кого он так люто ненавидел. Лучшей местью было превратить их существование в ад. Сделать его настолько мучительным, позорным и пустым, чтобы смерть казалась им избавлением. Он отнимет у них всё самое дорогое. А затем заставит их нести за это ответственность. Он возложит на каждого такое непосильное ярмо, под которым они сломаются. Их психика будет истощена, каждое утро они будут просыпаться в непрекращающемся кошмаре, который рано или поздно подтолкнет их к самоубийству. А может быть, и заставит сделать этот шаг.